Последний следопыт

Пролог

Светильник, чаша с тлеющим мхом и жиром, отбрасывал на низкий потолок из брезента пляшущие, пульсирующие тени. Они напоминали то ли крылья гигантской моли, то ли пульсацию чего-то живого, растущего прямо над головой. Коди прижался к матери, чувствуя тепло ее тела сквозь рубаху и запах – запах дыма, целебных трав и родной, единственной в мире безопасности.

– Мама, – его шепот был громче, чем любой звук снаружи. – Расскажи еще раз. Про то, каким все было… до.

Бренда вздохнула. Это был не вздох раздражения, а звук, похожий на шелест старого пергамента, на котором написано что-то очень важное и очень болезненное.

– Опять, птенчик мой? Ты же знаешь ее наизусть.

– Ну расскажи. Про настоящее небо? – Он упирался подбородком ей в руку, его взгляд требовал не развлечения, а подтверждения. Что эта сказка – правда. Что голубизна и белизна не просто слова из забытого языка.

И она начала. Ее голос стал тише, ровнее, уводя их обоих из подземной темноты куда-то далеко, в пространство памяти, которое было для нее священной реликвией, а для него – волшебной картой.

– Небо… – прошептала она, и ее глаза, глядя в потолок, будто видели сквозь него. – Оно не было одним. Оно менялось. Утром оно могло быть розовым и перламутровым, как внутренность раковины, которую мы нашли у старого русла. Днем – таким глубоким синим, что глазам было больно. Цвета… цвета радости. А по нему плыли облака. Не споровые тучи, серые и тяжелые, что несут яд. Нет. Облака были белыми, пушистыми. Как гигантские клубы чистого пара. Они могли быть похожи на корабли, на драконов, на горы… и ты мог лежать на траве и часами угадывать, на что. И солнце… оно не было красным диском, просвечивающим сквозь смог. Оно было золотым. Теплым. Оно ласкало кожу, а не жгло ее.

Коди зажмурился, пытаясь представить. Золото. Радость. Белые горы в небе. Его мир знал только багровый рассвет, желтоватую мглу дня и кромешную, жуткую черноту ночи, разрываемую всполохами биолюминесценции и далекими вспышками молний в споровых бурях.

– А города? – прошептал он, уже уносясь.

– Города… – голос Бренды на миг оживился, в нем зазвучала гордость, которой она уже почти не помнила. – Они были из стекла и стали. Высотные, до самых облаков. По ночам они светились миллионами огней – не как наш светильник, а ровным, холодным, уверенным светом. И люди… их были миллионы. Они не прятались. Они ходили по улицам, смеялись, ели в местах, где тебе приносили еду, которую не ты сам вырастил или поймал. Они летали по небу на… машинах с крыльями. И все было… тихо. Не тишиной пустоты, как здесь ночью, а мирным, спокойным гулом жизни. Гудком машин, музыкой из окон, смехом. Никто не боялся выйти за порог. За порогом не было гигантских растений пытающихся тебя схватить.

Она замолчала, и в тишине стало слышно, как снаружи скребется о стену что-то маленькое и цепкое. Коди не шевелился, боясь разорвать хрупкую ткань рассказа.

– А потом… – его голос был еле слышен.

Лицо Бренды напряглось. Тени под ее глазами стали глубже. Она обняла его крепче.

– А потом небо… разорвалось. Это было не сразу. Сначала пришли вести от ученых. Потом… мы увидели сами. – Она говорила теперь монотонно, как заклинание, как молитву об окончании кошмара. – Они появились ночью. Не один, как в древних историях. Множество. Сотни. Они падали не так, как падает камень. Они… горели. Ярче, чем солнце. Полосы ослепительного, жестокого белого и зеленого света раздирали черноту. Они не молчали. Они гудели. Гул стоял в костях, в зубах, земля дрожала, даже когда они были еще высоко. А потом… удары.

Она замолчала, прислушиваясь к эху тех ударов, которые все еще звучали в ее черепе.

– Мир стал ярко-белым. Не от огня – от света в атмосфере. Как будто небо раскалилось добела. А потом пришел Пепел. Не тот, что от огня. Другой. Серебристый, тяжелый, живой. Он закрыл солнце. И когда он начал оседать… все стало меняться. Расти. Мутировать. Исчезать.

Коди видел это. В своем воображении он видел огненные стрелы, белый ужас, падающую тьму. Его сердце колотилось.

– Ладно, милый, – голос Бренды внезапно вернулся в настоящее, стал твердым, бытовым. Она поправила одеяло. – Довольно на сегодня. Пора спать.

– Но мама! – он вскочил на локте, глаза его горели. – А что было потом? Как вы выжили? Как нашли это место? Как…

– Коди. – В ее голосе прозвучала сталь, та самая, что позволила ей выжить. – Ложись. Спи. Это уже другая история. Длинная и не для ночи.

Он хотел спорить, но увидел в ее глазах ту самую усталость, края которой были подернуты непролитыми слезами. И страх. Не за них здесь, в относительной безопасности. А за того, кого сейчас не было.

– Папа расскажет? – спросил он, уже покорно укладываясь.

– Папа расскажет, – ее голос снова смягчился, став теплым и обещающим. Она наклонилась, и ее губы, шершавые и потрескавшиеся, коснулись его лба. Это был поцелуй-печать, поцелуй-оберег. – Когда вернется. Он знает эти истории лучше меня. Он… видел больше. А теперь – сон. Спи крепко. Не слушай ветер.

Она еще мгновение посидела на краю его постели, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Потом осторожно встала, взяла светильник и, отбрасывая перед собой море тревожных теней, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой занавес из плотной ткани.

В темноте Коди лежал с открытыми глазами. Перед ним плясали не тени от окружения, а образы: синее небо-радость, белые облака-города, огненные стрелы, рвущие мир, и лицо отца, которое должно было вернуться и рассказать конец. Именно в этот момент, в этой тишине, наполненной образами апокалипсиса и обещанием отцовского возвращения, и родилось в нем то самое семя. Семя, которое однажды, когда обещание будет нарушено, прорастет безумной, отчаянной решимостью: уйти за Частокол и найти конец истории самому.

Глава 1: Тень отца

«Самая прочная нить – та, что натянута между двумя сердцами через бездну. Её не видно. Её не слышно. Но по ней можно идти, даже в кромешной тьме»

Тиканье часов, отмеряющих секунды в глухой шахтной тиши, было единственным звуком, конкурирующим с ворчанием Коди. Он сидел, поджав ноги, на грубой деревянной лавке, заваленной железным хламом, который пах пылью, окисленной медью и надеждой. На коленях у него лежала причина сегодняшнего раздражения – «Голос Древних», как пафосно окрестил его отец.

Старый портативный радиоприёмник, добытый на прошлой вылазке в «Стальных Руинах». Корпус из потрескавшегося желтого пластика, шкала со стершимися цифрами, прилипшая к динамику сетка. Предмет культа. Связующая нить с призраками прошлого. И, на данный момент, абсолютно бесполезная куча мусора.

– Ну почему? – прошептал Коди, отверткой с магнитом на ручке ковыряясь в недрах открытого корпуса. – Папа же сказал, что на складе их было десятки. Хоть один должен был… хоть пискнуть.

Он знал, как это должно работать. Отец, Луис, рассказывал у костра, размахивая руками: «Представь, Код: голоса из воздуха! Музыка, новости, чьи-то разговоры за сотни километров! Без проводов! Как птицы, только словами!». Коди представлял. Он представлял слишком часто. И теперь, глядя на кучку резисторов и конденсаторов, чувствовал себя обманутым.

Его взгляд, оторвавшись от платы, ускользнул через открытый проем штрека – их «окно в мир». Там, в двадцати метрах, зияла главная шахта, а за ней – Стена. Не метафорическая. Самая что ни на есть настоящая. Частокол из заостренных стальных балок и стволов чертополоха-гиганта, вплетенных в старую решетку шахтного подъема. Сквозь щели в этом импровизированном куполе пробивался тусклый, свет Спрингфилдской Пустоши. Свет, который никогда не был по-настоящему ярким, но никогда и не гас полностью. За Стеной гудело, шелестело и пело свою бесконечную, угрожающую песню то, что они просто называли «Снаружи». Внутри же, в убежище «Ковчег», царила своя, знакомая и убаюкивающая суета. Воздух пах дымом, вареной брюквой и человеческим потом – запах жизни, за которую надо бороться. У дальних сводов, под самодельными светильниками из автомобильных фар, женщины возились на «огороде» – длинных желобах с почвой, подсвечиваемых тусклыми фиолетовыми лампами, где тянулись к свету бледные побеги картошки и гороха. Ритмичный стук дерева по дереву доносился от Гретхен, штопавшей кожаную куртку. Она напевала под нос старую мелодию, слова которой забылись еще у ее бабушки.

Мужчины расположились ближе к центру, к «площади» у старой вагонетки. Старый Барнс с младшим сыном разбирал и чистил единственную на всю общину исправную полуавтоматическую винтовку, движения его были отточены и почтительны. Рядом трое играли в краплёные карты на щепотку соли, их приглушенные возгласы и смех были частью общего фона. А над всем этим, на самом видном месте, возвышалась ветряная мельница. Вернее, ее изуродованный каркас, вокруг которого копошились двое механиков. Лопасть треснула после прошлой споровой бури, и теперь Дирк, огромный рыжебородый детина, держал ее на весу, ворча что-то сквозь зубы, а ловкий, тщедушный Луис пытался стянуть трещину стальными хомутами.

– Эй, Коди! – крикнул Луис, заметив его взгляд. – Брось свою игрушку, иди подержи! Руки чешутся?

– У меня своя играшка, – огрызнулся Коди, не отрываясь от приемника. – И она важнее. Она может… говорить.

– Может, она скажет, где Барнс свой гаечный ключ заныкал? – вставил реплику один из картежников, и все кругом фыркнули.

Коди покраснел, но не ответил. Он привык. «Мечтатель», «голова в облаках». Он знал, что они считают радио бесполезной блажью Луиса, переданной по наследству чудаковатому сыну. Но отец верил. Говорил, что если найти правильную волну, можно услышать не только прошлое. Можно услышать, что «мы не одни».

И сегодня Луис должен был вернуться. Именно сегодня. С очередной вылазки в Руины. Он ушел три дня назад с Гарреттом и Сильвой. Их задача – разведка старого индустриального квартала на предмет непотревоженных складов. «Там, – таинственно сказал на прощание Луис, похлопывая по рюкзаку с инструментами, – могут быть сокровища. Не золото. Знания. Детали. Может, даже… книги».

Коди украдкой посмотрел на часы – грубый кустарный механизм, с треснутым стеклом помеченный зарубками. Стрелка из гвоздя показывала на «Закат». Отец обещал быть к «Полудню». Опоздание на шесть часов.

Полоска света, падающая сквозь щели Частокола, уже не была желтой. Она стала густой, медовой, почти осязаемой, и в ней кружились мириады пылинок – вечных спутников жизни под землей. Шесть часов. Шесть долгих, тягучих часов тишины. Коди чувствовал, как эта тишина въедается под кожу, сверлит висок. Он прикидывал в уме все возможные причины задержки: нашли большой склад, засели на ночь, чтобы разгрузить; попали в споровый туман и вынуждены были отсиживаться; просто отец, вечный мечтатель, увлекся какой-нибудь находкой и потерял счет времени…

«Потерял счет времени». Луис? Никогда. Время для следопыта – кровь и воздух. Он всегда возвращался минута в минуту. «Пунктуальность, сынок, – это уважение к тем, кто ждет. А ждать в нашем мире – самое тяжелое дело».

Коди с такой силой вдавил отвертку в пайку на плате, что та затрещала. Он вздрогнул и отбросил инструмент, будто обжегся.

– Опять ворон считаешь? Скоро они вернутся.

Голос прозвучал прямо у него за ухом, звонкий и чуть хрипловатый от вечного бега по штрекам. Коди даже не обернулся. Он знал, кто это. Знакомый запах – пыль, немного пота и едва уловимый аромат сушеной мяты, которую она жевала, чтобы заглушить постоянный привкус металла в воздухе.

Рыжеволосая с веснушками, как россыпь медных монет по всему лицу, Мэй плюхнулась на лавку рядом, отчего та жалобно скрипнула. Ее движения всегда были немного размашистыми, неловкими, будто ее тело росло быстрее, чем она успевала к нему привыкнуть. Двенадцать лет, как и ему, но она казалась и старше, и беспечнее одновременно.

– Не ворон, – буркнул Коди, не отрывая глаз от клубка проводов. – Ворон здесь не бывает. Их съели летучие мыши-переростки еще до моего рождения.

– Ну так чего уставился? – Мэй без церемоний схватила отвертку с пола и начала вертеть ее в пальцах. – Твоя железяка все равно молчит. Как рыба. Нет, как Барнс после того, как ему на ногу упала та балка.

– Она не молчит. Она… думает, – прошептал Коди, сам понимая, как это звучит глупо. – И отец говорил, что если починить…

– Если починить, мы услышим, как поют призраки? – Мэй фыркнула, но без злобы. Она придвинулась ближе, и ее рыжая грива почти касалась его щеки. – Ладно, показывай, гений. Что у тебя там?

Она уткнулась носом в открытый корпус приемника, и Коди почувствовал, как обычное для него одиночество вдруг отступило, сменившись знакомым, чуть раздражающим, но живым теплом ее присутствия. Мэй была единственной, кто не смеялся над его «железками». Она просто считала их бесполезными, но в силу врожденного любопытства не могла пройти мимо.

– Видишь, вот эта штуковина – это, кажется, конденсатор, – он ткнул пальцем в маленький цилиндр. – А вот эти ножки идут к динамику… к той штуке, которая должна говорить. Но тут… смотри. Коди осторожно приподнял плату пинцетом. Мэй пригнулась еще ниже, почти уткнув нос в потрескавшийся желтый пластик корпуса. Пыль пахла древностью, словно из могилы времени.

– Но тут… смотри, – прошептал он, указывая на черный, аккуратный срез. – Его перерезали. Намеренно.

Мэй присвистнула – тихо, почти неслышно, как змея. Ее веселая беспечность мгновенно испарилась, уступив место сосредоточенной, острой внимательности охотника. Она была дочерью механика и видела разницу между случайной поломкой и вредительством с первого взгляда.

– Кто-то не хотел болтуна, – констатировала она. Ее глаза, зеленые, как молодые побеги в фиолетовом свете гидропоники, сузились. – Страшно становится. Как будто кто-то там, наверху, давно решил, что мы не должны ничего слышать. Кроме…

Она не договорила, но Коди понял. Кроме шелеста Пустоши за Стеной. Кроме скрипа балок и вздохов шахты. Кроме собственных страхов.

– Коди! Мэй!

Голос матери прозвучал негромко, но четко, разрезая тяжелый воздух штрека. Они оба вздрогнули и подняли головы. Из-под низкого свода, ведущего в жилые тоннели, вышла Бренда. Высокая, худая, с лицом, на котором годы жизни в «Ковчеге» высекли не морщины, а скорее, стальные прожилки – линии напряжения вокруг рта, тени под глубоко посаженными карими глазами. Она несла в руках деревянную миску, от которой шел скудный пар.

– Ужин стынет. Или домой, а то так и ночь будешь сидеть с этой… шумовкой, – сказала она, и в ее голосе не было раздражения, только усталая, бесконечная забота, похожая на еще один слой шахтной породы на плечах.

– Мам, – Коди взмолился, не вставая. – Он же скоро должен быть. Я… я могу первый увидеть, когда они откроют ворота.

Бренда подошла ближе, поставила миску на край верстака. Вареная брюква с крошками сушеного гриба. Запах был скудный, но родной.

– Он вернется, когда вернется, – сказала она мягко, но твердо. Положила руку на его взъерошенную темную голову. Рука была шершавой, но тепло ее ладони проникло сквозь волосы прямо в тревожный холод, скопившийся у него внутри. – А ты не вернешься, если сядешь на вечную мерзлоту и простудишь почки. Заканчивай. Иди. Он появится – ты первый узнаешь. Я обещаю.

В ее тоне была та сама непоколебимая уверенность, которая держала на плаву весь их маленький мир. Коди хотел сопротивляться, но его тело, затекшее и продрогшее, уже соглашалось с матерью. Он вздохнул, капитулировав.

– Ладно, – буркнул он, начиная аккуратно собирать разбросанные детали обратно в корпус «Голоса Древних». Работа нервных, чуть дрожащих пальцев.

Мэй поднялась, потянулась, хрустнув костяшками пальцев.

– Ну, мозги, завтра продолжим? Может, найдем проводок, который заставит его спеть тебе колыбельную?

Она ухмыльнулась, стараясь вернуть прежнее, легкое настроение, но тревога застыла у нее в уголках глаз. Коди кивнул, не глядя.

– Ага. Завтра. Спасибо, что посидела.

– Не за что. Скучно было бы одной гонять крыс от огорода, – она щелкнула его по уху и, грациозно перепрыгнув через ящик с гайками, скрылась в тени, по направлению к своему семейному углу, где уже слышался громовой голос Дирка, звавший дочь умываться.

Коди защелкнул последний винт на корпусе радио. Оно снова стало цельным, молчаливым желтым кирпичиком. Он положил его в старую сумку отца, висевшую на гвозде, и поднялся. Ноги затекли и заныли.

– Пошли, сынок, – сказала Бренда, беря миску. Ее движения были экономными, точными. Никакой лишней траты энергии.

Они пошли вглубь штрека, прочь от центральной «площади», где уже зажигали ночные светильники. Звуки жизни в «Ковчеге» менялись: смех и возгласы стихали, сменяясь приглушенными разговорами, скрипом кроватей, плачем младенца. Запах еды и пота становился гуще.

Их дом был в боковом ответвлении, в небольшой, давно выработанной камере. Их дом – это было громко сказано. Это была хижина, втиснутая в каменное лоно шахты. Каркас из подобранных досок и ржавых труб, стены – сшитые и прибитые куски брезента, просмоленной ткани и листов жести с полустершимися надписями. Навес из того же брезента создавал подобие крыши, по которой с тихим стуком капала вечная грунтовая вода, собираемая в пластиковую бочку.

Бренда откинула тяжелую, сшитую из брезента занавес.

Внутри пахло по-другому. Дымом их маленькой печурки-буржуйки, сушеными травами, висевшими пучками у входа, и особым, неуловимым запахом дома – смесью воска, старой бумаги и спокойствия.

Комнатка была не большой. Три узкие койки, приподнятые на ящиках от сырости. Стол, сколоченный из поддона. Полки, вырубленные прямо в мягкой сланцевой породе стены, заставленные немногими сокровищами: книгами в разваливающихся переплетах, коллекцией странных болтов и шестеренок, которую собирал Коди, склянками Бренды с лекарственными настоями. На «стене» из натянутого брезента висела единственная цветная вещь – выцветшая, потрескавшаяся фотография молодых Луиса и Бренды на фоне чего-то зеленого и солнечного. «До». Святыня.

Бренда поставила миску на стол, разожгла фитиль в маленькой масляной лампе. Мягкий, теплый свет выхватил из темноты знакомые очертания, отбросил на брезент огромные, уютные тени.

– Садись, ешь, пока не остыло, – сказала она, снимая свой потертый платок. Коди молча опустился на свою койку. Одеяло было грубым, но чистым. Он взял миску, но не сразу начал есть. Смотрел на фотографию.

– Он точно вернется, да, мам? – его голос прозвучал совсем по-детски, тонко и беззащитно, здесь, в этих стенах, где можно было не казаться сильным. Бренда, стоявшая у печурки и поправлявшая дрова, замерла на мгновение. Потом обернулась. В колеблющемся свете лампы ее лицо казалось высеченным из темного камня, но глаза были живыми и бесконечно глубокими.

– Луис, – произнесла она имя мужа с той особой интонацией, в которой было все: и любовь, и знание, и принятие всей его сути, – он человек слова. Если сказал «вернусь» – вернется. Может, не сегодня. Пустошь… она любит вносить свои поправки. Но он борется. За каждую минуту, за каждый шаг назад к нам. Так всегда было. Так и будет.

Она подошла, села рядом на его койку, обняла за плечи. Коди прижался к ее худому, но невероятно прочному плечу.

– А теперь ешь. Силы понадобятся. И ему, когда вернется, будет приятно видеть сына, а не тень. Коди кивнул, наконец поднес ложку ко рту. Пресная, знакомая до боли еда. Но сегодня она казалась особенно важной. Актом веры. Подкреплением для ожидания.

Снаружи, сквозь слои камня, ткани и страха, донесся последний перед ночным затишьем звук – тяжелый, окончательный скрежет засовов на главных воротах. «Ковчег» закрылся на ночь. Мир снаружи оставался за Стеной. Со всеми своими опасностями, тайнами…

После ужина в комнате повисла особая, приглушенная тишина, которую Коди ненавидел больше всего. Это была не просто тишина отсутствия звуков – это была тишина ожидания, плотная и звенящая, как натянутая струна. Она заполняла пространство между скрипом кровати, между вздохами матери, между падением редких капель воды в бочку.

Коди лежал, сгорбившись под одеялом из грубой шерсти, и уставился в потолок из сшитых кусков брезента. Свет погасшей масляной лампы еще стоял в глазах цветными пятнами, но скоро они растворились, оставив его в совершенной, почти осязаемой темноте. Лишь слабое, фосфоресцирующее зеленоватое пятно на стене – колония выжившего светящегося мха – мерцало, как далекий, больной звездный свет. Оно отбрасывало на потолок причудливые, пульсирующие тени, похожие на внутренности какого-то гигантского, спящего существа.

Слова отца. Они вертелись в голове, не предложениями, а обломками, острыми и ранящими.

«Слушай сюда, Код…» – низкий, хрипловатый от вечного шахтного воздуха голос, которым Луис говорил о важном.

«Пока меня нет – ты в доме мужчина…» – ладонь, тяжелая и теплая, на макушке. Давление, которое было не грузом, а знаком доверия. Печатью.

«Глаза и руки…»

Коди сглотнул комок, застрявший в горле. Глаза? Он весь день пялился в потолок шахты и в потроха мертвого радио. Руки? Они дрожали, когда он нашел тот перерезанный провод.

Он был не мужчиной. Он был мальчишкой, который боится темноты за Стеной и скучает по отцу так, что от этого болит в груди.

«Заботься о маме…»

В темноте он слышал ее дыхание – ровное, слишком ровное для спящего человека. Бренда умела лежать без движения, растворяясь в тишине. Но Коди знал – она не спит. Она слушает. Слушает шахту, слушает его беспокойное ворочанье, слушает пустоту за воротами, из которой не доносится знакомого свиста. Заботиться о ней? Она была скалой, о которую разбивались все тревоги «Ковчега». Она не нуждалась в заботе. Она нуждалась лишь в том, чтобы ее сын не видел, как трескается эта скала изнутри.

Стыд, горячий и едкий, подкатил к горлу. Он зажмурился, вжимаясь лицом в грубую ткань подушки, пахнущую дымом и мылом. Он пытался думать о чем-то другом. О схемах в старых книгах отца. О том, как должен был бы выглядеть «обходной путь» для радиоволн. Но вместо схем перед внутренним взором вставали открытые ворота и молчащая, зловещая тишина Снаружи.

Усталость, накопленная за день нервного ожидания, все же взяла свое. Мысли поплыли, потеряли четкость. Граница между реальностью и забытьем стала зыбкой, как туман над болотом. Дыхание выровнялось, тело обмякло. Темнота за веками сменилась иной темнотой – внутренней, бездонной, из которой начали проявляться образы.

Он стоял посреди главной шахты, на том самом месте, где днем кипела жизнь «Ковчега». Но сейчас это место было мертво. Не просто пусто – а вымерло, как будто все люди испарились в одночасье, оставив после себя лишь холодные следы своего присутствия. Столы и скамьи стояли криво, будто их отшвырнула уходящая сила. На одном из них лежала разбросанная колода карт, и одна, туз пик, медленно съезжала на грязный пол, совершая бесконечное, беззвучное падение.

Воздух был неподвижным и густым. Он не просто не двигался – он, казалось, загустел, превратился в желе. Им было тяжело дышать. Запах… Запах был не их, не человеческий. Это был запах сырой, нетронутой породы из самых глубоких штреков, смешанный со сладковатым, тошнотворным душком гниющей плоти огромного растения. Запах Пустоши, но не снаружи, а здесь, внутри. Как будто она просочилась сквозь Стены, пока он спал.

Он повернул голову, и скрип этого движения отдался в тишине гулким, неприличным эхом. Его взгляд, скользнув по пустым нишам, темным проходам в жилые места, наконец упал на главные ворота.

И сердце его во сне остановилось, а потом рванулось в бешеной, хаотичной пляске.

Ворота были открыты.

Не распахнуты настежь в жесте гостеприимства или бегства. Они были приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек. И эта щель была самым ужасным. За ней не было знакомого желтоватого сумрака Спрингфилдской Пустоши. За ней зияла абсолютная чернота. Не цвет, а отсутствие света, плотное, бархатистое, пульсирующее собственной, чуждой жизнью. Оно втягивало в себя взгляд, сулило падение в ничто. И на границе этого ничто, на самой кромке, где слабый зеленый свет мха из шахты пытался бороться с тьмой, стоял силуэт. Высокий. Плечи, знакомые до боли, чуть ссутуленные под невидимой тяжестью. Голова, повернутая в профиль. Образ был его, отцовский, высеченный из памяти тысячами взглядов.

Надежда, дикая, слепая, болезненная, рванулась из груди Коди жгучим потоком.

– Отец? – его голос прозвучал во сне хрипло, глухо, будто его рот был полон той самой густой тишины.

Он не побежал – он поплыл, отталкиваясь от загустевшего воздуха. Ноги двигались с кошмарной медлительностью, каждый шаг требовал нечеловеческих усилий. Он плыл сквозь мертвую пустоту «Ковчега», и вокруг него, в темных проемах тоннелей, чудилось шевеление – будто там, в глубине, что-то наблюдало.