Последний следопыт

Силуэт не двигался. Не оборачивался. Он стоял, как изваяние, как мраморная стела на краю пропасти. И чем ближе подходил Коди, тем яснее становилась странность. Силуэт не был темным на светлом фоне. Он был провалом. Областью, где свет не отражался, а поглощался без остатка. У него не было черт, не было глубины. Он был дырой в ткани сна.

– Пап! – крикнул Коди уже в нескольких шагах, протягивая руку.

В этот миг силуэт исчез.

Не отвернулся, не шагнул в темноту. Он просто перестал существовать. Растворился, как клякса чернил в стакане воды, не оставив после себя ни колебания воздуха, ни воспоминания о форме. Будто его и не было никогда.

И из черного зева открытых ворот на Коди пахнуло дыханием.

Это не был ветер. Это было движение самой тьмы, ледяное и безжалостное. Оно несло в себе запах космического холода, пыли мертвых планет, древнего, немого равнодушия вселенной ко всему живому. И вместе с этим дыханием, вкрадчиво, едва уловимо, донесся звук.

Тихий, мерцающий, непрерывный треск.

Шшшшшшш-кх-шшшшшш-цк-шшшшш…

Точно такой же белый шум пустоты, какой ловил радиоприемник на мертвых частотах. Звук отсутствия сигнала. Звук абсолютного одиночества.

Коди проснулся. Он не просто открыл глаза. Он вырвался из сна с таким усилием, что все его тело дернулось, ударившись о стенку кровати. Он сидел, опершись на дрожащие руки, грудь вздымалась в немых, хриплых рывках, выжимая из легких отравленный воздух кошмара. Холодный пот струился по спине, пропитывая тонкую рубашку. Во рту пересохло и горчило адреналином.

Он уставился в темноту, глаза широко раскрыты, впиваясь в знакомые очертания. Брезент. Полка с книгами. Слабое зеленое свечение. Дом. Реальность.

Никакого треска. Никакого дыхания Пустоши внутри. Только далекий, успокаивающе обыденный храп и вечный скрип шахты.

Он сглотнул, и звук этот показался ему оглушительно громким. Медленно, не веря собственным мышцам, он потянулся к жестяной кружке с водой. Пальцы обхватили холодный металл. Он поднес ее к губам, и вода, теплая, с легким привкусом железа, хлынула в пересохшее горло, возвращая его к телу, к этой комнате, к этой кровати.

Просто сон, – заставил он себя подумать. Просто мозг. Страх. Ничего больше. Но образ был слишком ярок. Открытые ворота. Силуэт-призрак. И этот треск… Этот треск был точной копией звука из реальности. Не случайность.

Коди опустил кружку, лег обратно, уставившись в потолок. Сон не отпускал. Он впился в сознание холодными когтями. Он был не просто порождением страха. Он был предупреждением. Или зовом.

Он лежал без сна, слушая, как в глубинах «Ковчега» начинает пробуждаться жизнь. Где-то далеко скрипнула дверь. Кто-то закашлял. Начался новый день.

…

Серая пыль утра, пробивающаяся сквозь решетку вентиляционного хода в потолке, лениво кружила в луче самодельной люминесцентной лампы. Коди сидел за грубым столом, подпирая голову руками. Его взгляд был прикован к спине матери. Бренда стояла у печки. Пламя под старой, облупившейся сковородой плясало оранжевыми языками, отбрасывая гигантские, трепещущие тени на стену из шахтных балок. Шипели две лепешки из муки грубого помола и измельченных корнеплодов – обычный завтрак. Каждое ее движение было отточенным, экономичным, лишенным суеты. Она переворачивала лепешки лопаткой, сделанной из куска жести, и Коди видел, как сухожилия на ее тонкой, но сильной руке напрягались и расслаблялись. Этот ритм был знаком ему с детства, он был таким же постоянным, как тиканье часов. Но сегодня этот ритм звучал как барабанная дробь, отсчитывающая часы отсутствия.

– Срок прошел вчера, с закатом, – произнес Коди, и его голос прозвучал неестественно громко в утренней тишине отсека.

Рука Бренды на мгновение замерла над сковородой. Всего на долю секунды. Затем лопатка снова скользнула под подрумяненную лепешку.

– Я знаю, сынок, – сказала она, и ее голос был ровным, как поверхность воды в их самом глубоком водохранилище. Слишком ровным. – Группа Луиса, опытные следопыты. Маршрут до Стальных Руин и обратно сложный. Они могли задержаться из-за погоды, или… или нашли что-то важное, что требует времени. Твоему отцу всегда везло на находки.

– Но он никогда не нарушал сроков, – настаивал Коди, отрывая взгляд от ее спины и уставившись на трещину на столе. Он знал каждую из этих трещин. – Никогда. Он говорил: «Срок – это обещание. Обещание тем, кто ждет». Мы ждем.

Бренда глубоко вздохнула, и ее плечи поднялись, а затем медленно опустились. Она сняла сковороду с огня и поставила ее на керамическую подставку. Повернулась. Ее лицо, еще красивое, но изрезанное сеточкой мелких морщин от постоянного напряжения и недостатка солнца, было спокойно. Но в глазах, серых и глубоких, как сама шахта, плавала тень – тревожная и неуловимая.

– Я жду, Коди. Каждое мгновение. И верю, что он вернется. Он сильный. Умный. Он найдет дорогу домой.– Она подошла к столу, вытерла руки о грубый фартук. Ее пальцы, на секунду, коснулись его взъерошенных волос, едва сдерживая дрожь. – Мы должны верить. Иначе что у нас остается?

– Остаются поиски, – сказал Коди, поднимая на нее взгляд. В его глазах горел огонь, которого так не хватало в ее усталых. – Мы не можем просто сидеть и ждать! Нужно отправить людей. Хоть маленький отряд. По их маршруту. Они могли… могли попасть в ловушку, могли получить ранения. Им нужна помощь!

Бренда опустила руку. Ее спокойствие слегка дрогнуло, уступив место суровой, выстраданной реальности.

– Коди, мы с тобой такие вопросы не решаем. Это решает Совет Старейшин. Они взвешивают риски. На каждого следопыта, отправленного на поиски, не хватит рук на стенах, на гидропонике. Каждая вылазка – это шанс потерять еще кого-то. Закон общины…

– Закон «не рисковать многими ради одного», – закончил за нее Коди, и голос его сорвался. Он знал этот закон наизусть. Он звучал разумно на общих собраниях. Но сейчас он резал как стекло.

Он опустил голову, сжал кулаки под столом. Внутри него бушевала буря из страха, беспомощности и назревающего бунта. Он медленно выдохнул, пытаясь найти слова, которые могли бы пробить эту стену практичности.

– А если… если с ними поговорить? – тихо спросил он. – Со старейшинами. Объяснить. Это же папа. Он принес столько пользы общине. Его карты, его находки…

– Ты знаешь наши устои, Коди, – сказала Бренда, и в ее голосе впервые прозвучала сталь. Та самая сталь, что позволила ей выжить после Падения, пройти Пустошь и построить дом в этой сырой норе. – Решения принимаются на Совете, для общего блага. Личное горе… личное горе не должно вести общину к гибели. Мы все потеряли близких. Каждый за этим столом в столовой. Луис знал и принимал этот риск. Как и я.

Она посмотрела на него долгим, пронизывающим взглядом, в котором смешались материнская боль и суровая правда их мира.

– Но это же только старейшины смогут решить, – почти прошептал Коди, но не как вопрос, а как горькую констатацию факта. – Только они. А они уже решили. Еще вчера. Я видел, как старейшина Марта вышла из зала Совета и покачала головой Майклу-механику. Они не пойдут. Они уже… смирились.

Бренда промолчала. Это молчание было страшнее любых слов. Оно означало, что она знала. Знает все. И, возможно, в глубине души, даже понимает их решение, каким бы ужасным оно не было. Она лишь пододвинула к нему тарелку, на которой дымились две золотистые лепешки. Скромный, скудный, но такой знакомый запах дома.

– Ешь, – сказала она, и голос ее внезапно стал мягким, почти хрупким. – Не думай о плохом. Думай о том, что он сильный и находчивый. Что он, наверное, прямо сейчас находит способ дать о себе знать. Скоро он вернется. И тогда… тогда мы все вместе посмеемся над нашими страхами.

Она отвернулась, чтобы снова заняться печкой, но Коди видел, как она на секунду сжала край стола, и ее костяшки побелели. Он посмотрел на пар, поднимающийся от лепешки. На ее ровные, аккуратные края. На идеальный, размеренный, мертвый порядок этой тарелки. И в этот момент, глядя на согнутую спину матери, которая изо всех сил пыталась сохранить мир в их маленькой вселенной, Коди понял абсолютно четко.

Его отец не вернется сам.

И община не поможет.

Законы и устои – это стена, почти такая же непреодолимая, как Частокол.

И если хоть что-то можно сделать, то сделать это придется ему. Одному.

Он взял лепешку. Она была горячей, почти обжигающей пальцы. Как решение, которое начало обжигать его изнутри.

Холодный, влажный ветер, рожденный где-то на просторах Пустоши, гудел в растяжках высокого ветрогенератора. Старая турбина, собранная из запчастей времен Допадения, скрипела и вздрагивала, словно жалуясь на свою судьбу. Коди стоял, прислонясь спиной к холодной металлической мачте, и смотрел вниз, на сердце «Ковчега».

Прямо у подножия шахтного отвала, под огромным, потертым брезентовым шатром, находился Зал Совета. Сейчас там, за плотно задернутыми пологами, горел свет – тусклый, желтый, питаемый от тех самых аккумуляторов, что заряжала эта самая турбина. Там, в круге света, решались судьбы. Там, скорее всего, вчера вечером, старейшины молча развели руками. «Не рисковать многими ради одного». Закон.

Рука Коди непроизвольно сжала гаечный ключ, который он должен был проверить на креплении. Металл впился в ладонь. Он не видел ни турбины, ни туч, плывущих по свинцовому небу. Он видел только этот шатер. Молчаливый, непоколебимый символ порядка, который предал его отца.

– Эй, Следопыт! Чего завис, как гриб на коряге после дождя? Опять звезды в потолке шахты считаешь?

Голос был звонким, как удар металла о чистый кварц, и вырвал Коди из оцепенения. Он обернулся. К нему, перепрыгивая через лужи и груды старого железа, легко и стремительно подбегала Мэй. На лице ее играла привычная, озорная улыбка, а в глазах, умных и слишком проницательных для ее лет, сверкали искорки любопытства. Ее рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, выбивались из-под старой кепки механика, на которой все еще можно было разобрать логотип какой-то давно умершей компании.

Она запрыгнула на бетонное основание генератора рядом с ним и толкнула его плечом. – Чего такой хмурый? Опять не сходятся концы с концами в твоем «Голосе Древних»?

Коди не ответил сразу. Он снова посмотрел на шатер, потом на ее лицо. Улыбка на его губах не возникла. Не смогла.

– Они не вернулись, Мэй, – сказал он тихо, и ветер сразу же подхватил его слова, едва не унес прочь. – Срок истек вчера. Группа отца.

Улыбка на лице Мэй растаяла, как лед под струей пара. Все ее озорство, вся показная легкость исчезли в мгновение ока, смытые холодной волной реальности. Ее глаза стали серьезными, внимательными.

– Они… должны были вернуться, – проговорила она, не как вопрос, а как констатацию сломанного правила. – Там же твой отец. Луис… он никогда не сбивался с маршрута. Она замолчала, изучая его лицо. – А что… что твоя мама говорит?

Коди горько усмехнулся, коротко и беззвучно.

– А что она могла сказать, Мэй? – в его голосе прозвучала горечь, которую он не мог сдержать. – «Жди». «Верь». «Совет решит». Она… она как скала. Вся в себе. Все чувства глубоко внутри, чтобы никто не видел, не волновался. Чтобы я не волновался. – Он ударил кулаком по холодной мачте, но звук получился глухим, бессильным.

Мэй кивнула. Она знала Бренду. Знала и свою собственную потерю. В «Ковчеге» все знали потерю. Прагматизм здесь был не чертой характера, а оболочкой от боли, панцирем, без которого нельзя выжить.

– И что ты думаешь делать? – спросила она прямо, без предисловий. Так говорила только Мэй.

Коди глубоко вдохнул, наполняя легкие холодным воздухом, пахнущим металлом и влажной землей. Он оторвал взгляд от шатра и посмотрел на нее.

– Я пойду к ним. Сам. В Совет.

Мэй замерла. Ее брови поползли вверх.

– Ты что, с ума сошел окончательно? Коди, ты же знаешь наши законы. Они тебя даже слушать не станут. Ты – ребенок в их глазах. А закон… закон ясен, как дистиллированная вода. Они не станут рисковать другими жизнями, отправлять людей в Руины на верную погибель из-за одной пропавшей группы. Даже если в ней Луис.

– Они должны меня выслушать! – вырвалось у Коди, и в его голосе впервые зазвучала непокорная нота. – Это не «одна группа»! Это мой отец! И Гаррет, и Сильва… они лучшие следопыты! Они могли найти что-то важное, что-то, что задержало их! Их опыт – это ценность для всего «Ковчега»! Может, они в ловушке, может, ранены… Мы не можем просто… вычеркнуть их!

Он говорил горячо, почти отчаянно, и его слова летели в лицо Мэй, смешиваясь с порывами ветра. Мэй смотрела на него. Не спорила. Не перебивала. Ее острый ум уже просчитывал шансы, анализировал, взвешивал. Она видела не просто друга в гневе. Она видела тень его отца в его позе, в упрямом сведении бровей.

– Может быть, – сказала она наконец, тихо, но четко. – Может быть, попробовать стоит. Если не закричишь, как птенец, выпавший из гнезда, а скажешь, как… как твой отец бы сказал. С холодной головой. О ценности, а не о жалости.

Ее слова были не одобрением, но и не отказом. Это был совет стратега. Последний шанс легитимного пути.

Коди посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнула искра чего-то, отдаленно похожего на надежду. Он кивнул, коротко, решительно.

– Спасибо, Мэй.

Он сунул гаечный ключ в карман своей потертой куртки, сгреб со своего поста сумку с инструментами и спрыгнул с бетонного основания. Его движения были резкими, полными новой, нервной энергии.

Не сказав больше ни слова, он направился вниз, по грубо наклоненной тропе, ведущей к шатру Совета. Его фигурка, такая еще подростковая и неловкая на фоне громады шахтных отвалов и ржавого железа, выглядела одновременно хрупкой и невероятно упрямой. Мэй не пошла за ним. Она осталась стоять у скрипящей турбины, положив руку на холодный металл. Ветер трепал ее непослушные рыжие пряди. Она смотрела ему вслед, и ее обычно насмешливый, живой взгляд стал пристальным и серьезным. В нем читалось не только беспокойство за друга. Читалось понимание. Понимание того, что этот поход к шатру – не конец, а только начало. Начало чего-то большого, опасного и неизбежного. Она знала Коди. Знала, что если Совет скажет «нет», то это «нет» станет не концом надежды, а точкой, после которой для Коди перестанут существовать все остальные законы, кроме одного: закона долга.

Она проводила его взглядом до самых пологов шатра, сжала губы и прошептала на свистящем ветру, так тихо, что слова были предназначены только для нее самой и для старой, уставшей турбины:

– Удачи, Следопыт. Тебе она понадобится. Куда больше, чем ты думаешь.

Коди стоял перед тяжелым, сшитым из нескольких слоев брезента и кожи пологом, служившим дверью в Зал Совета. Слышен был приглушенный гул голосов изнутри – низкие, размеренные, лишенные истерики тона. Голоса, решающие судьбы без лишних эмоций. Ладонь, которую он поднял, чтобы постучать, дрожала. В голове метались обрывки фраз: «Отец – лучший следопыт… Их знания бесценны… Это не просто группа, это основа нашей защиты…» Все звучало слабо, детски, на фоне железного «Закона Общины».

Полог внезапно взметнулся изнутри, и на порог вышел Келлан. Бывший инженер, ныне один из старейшин. Человек с умными, уставшими глазами и бородой, заплетенной в аккуратную косу. Увидев Коди, он слегка удивился, но тут же кивнул, и на его суровом лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на тепло.

– Коди. Приветствую. Чего тут на посту стоишь? Турбину починил? – его голос был привычно спокоен.

Коди сглотнул ком в горле. Собраться. Говорить, как отец.

– Я… я тут по поводу группы следопытов. Группы Луиса. Они не вернулись к сроку.

Тень скользнула по лицу Келлана. Он вздохнул, тяжело, по-взрослому устало.

– Мы знаем. Только что закончили обсуждение. Прискорбно. Очень прискорбно осознавать.

Слово «прискорбно» ударило Коди, как пощечина. Оно было таким… официальным. Безжизненным.

– Прискорбно!? – его голос срывался, вопреки всем обещаниям говорить спокойно. – Что значит «прискорбно»? Почему вы их уже… списываете?

Келлан нахмурился, не из-за дерзости, а из-за боли, которая сквозила в каждом слове мальчика.

– Никто никого не списывает, сынок. Мы реалисты. Мы готовимся к худшему, надеясь на лучшее. Твой отец… Луис был одним из лучших. Сильва, Гаррет – тоже. Их ценность для Ковчега невозможно переоценить. Но они знали о рисках. Каждый раз, переступая Частокол, они это знали.

– Значит, вы им поможете? – выпалил Коди, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Отправите людей! Хоть двоих! Чтобы проверить маршрут, последнюю известную точку!

Келлан покачал головой, и в его глазах Коди увидел не злость, а ту самую непробиваемую, страшную логику выживания.

– Коди, ты же знаешь наши правила. «Не рисковать многими…»

– Ради одного! Да, знаю! – крикнул Коди, и его уже не сдерживало. – Но это не «один»! Это наши глаза и уши за стеной! Это те, кто знает, где безопасная вода, где растет лечебный лишайник! Вы не людей теряете – вы теряете шанс всего Ковчега!

– Мы это и обсуждали, – голос Келлана стал тверже, но не злым. – И решение принято. Оно далось нелегко. Поверь. Мы скорбим вместе с тобой. Но мы не можем…

Коди больше не слушал. Волна горячего, слепого гнева нахлынула на него, смывая последние остатки разума. Эти слова, это спокойное, разумное, ужасное принятие потери. Он резко развернулся и бросился прочь, не дав Келлану договорить. В ушах стучала кровь, заглушая оклик старейшины и скрип брезента за спиной.

Он ворвался в свой дом и с силой затянул за собой брезентовый занавес. Дышал, как загнанный зверь. Подошел к столу и упал на стул, вцепившись пальцами в кромку столешницы так, что костяшки побелели. Перед ним лежала старая, потрескавшаяся фотография в самодельной раме из проволоки. Ее чудом сохранили. На ней – молодые Луис и Бренда. Они стоят на фоне еще строящегося Частокола, улыбаются солнцу, которого сейчас редко видно. Отец смотрел с фото своими спокойными, внимательными глазами. Глазами, которые все видели, все понимали и ничего не боялись.

Трусы. Им плевать. Они боятся. Всегда боятся. Сидят в своей сырой норе и дрожат. Группа там, может быть, ранены, а они… «Прискорбно».

Мысли метались, как летучие мыши в темной пещере: они умрут от ран, их съест что-то из Пустоши, они попали в ловушку мародёров, они ждут, верят, что за ним придут… А они не придут.

И среди этого хаоса одна мысль начинала биться настойчивее, тверже других, обрастая плотью и деталями: Уйти самому. Собрать отцовский рюкзак. Взять карту, которую он тебе показывал. Компас. Радио. Уйти. Найти. Спасти. Или… или хотя бы узнать правду.

Занавес тихо скрипнул.

– Ну что? – спросил тихий голос.

Коди даже не поднял головы. Он знал, что это Мэй. Она пришла, как и обещала.

– Им плевать, – прошипел он в стол. – Они боятся. Они всегда боятся. Их закон – это закон трусов.

Мэй вошла, закрыла занавес. Подошла и села на соседний стул, положив локти на стол. Она не пыталась его обнять или утешить. Она просто была рядом.

– Ты это не изменишь, Коди. Ни криком, ни слезами. Остается только ждать. Как все.

– И сколько можно ждать? – он наконец поднял на нее взгляд, и в его глазах стояла буря. – С ним может случиться что угодно в любой момент! Каждый час, каждая минута на счету! А они… они там пьют свой чай и «скорбят»!

В этот момент занавес снова открылся. На пороге стояла Бренда. Ее лицо было бледным, но выражение – привычно собранным. Увидев Мэй, она слабо улыбнулась.

– Мэй. Привет. Развлекаетесь?

Мэй моментально вскочила, приняв вид деловитой и слегка виноватой подруги.

– Да, мисс Мур. Но мы уже… почти закончили. Мне пора, пожалуй. Надо брата найти, отец дал ему поручение… – она сделала шаг к выходу, обменявшись с Коди быстрым, полным понимания взглядом. – Удачи, Коди. Держись. – И с этой своей вымученной, но обнадеживающей улыбкой она выскользнула наружу.

Бренда закрыла занавес, повернулась к сыну. Молча подошла. Ее рука, грубоватая от работы, но нежная в прикосновении, легла ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

– Милый… ты как? – спросила она тихо.

– Им всем плевать, – выдохнул он, снова глядя на фотографию.

Рука на его плече напряглась.

– Ты… ходил к Совету. Это был не вопрос.

Коди молчал. Молчание было ответом.

Бренда вздохнула. Глубоко, с дрожью в конце.

– Коди… ты прекрасно знаешь законы. Это то, что держит нас всех вместе. Что не дает разорвать нас на части.

– Отстойные законы! – сорвался он, вскочив с места и отворачиваясь, чтобы она не видела наворачивающихся слез. – Которые не могут защитить своих же людей! Которые бросают своих лучших!

В комнате повисла тишина, густая и тягучая. Бренда не стала спорить. Не стала читать нотации. Она просто смотрела на ссутулившуюся спину своего сына, в котором бушевала вся боль и ярость мира. Потом она подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к его взъерошенным волосам. Он сначала сопротивлялся, потом обмяк, и его плечи задрожали.

– Всё будет хорошо, – прошептала она, и в ее голосе, наконец, прорвалась та самая, тщательно скрываемая трещина. – Мы должны верить. Просто верь, сынок. Верь, что он сильный. Что он найдет дорогу. Я… я схожу к Лайле, помогу с перевязками. А ты… попытайся отвлечься, ладно? Почитай старый журнал, покрути что-нибудь в своем радио. Она отпустила его, потрепала по волосам и, взяв корзинку с чистыми бинтами, вышла, оставив его в одиночестве с фотографией, с яростью и с той одной, теперь уже не просто мыслью, а решением, которое пустило в его сердце холодные, твердые корни.

Словно магнит, тянуло его к старому сундуку, сколоченному отцом из обломков ящиков с техникой времен Допадения. Он стоял в углу, подвешенный на деревянных подставках, чтобы сырость шахты не добралась до содержимого. Бренда никогда не запрещала Коди открывать его «Это твое наследие тоже», говорила она, но сам он заглядывал туда редко. Слишком остро пахло там отцом: смесью кожаного ремня, металла, древесного дыма и чего-то неуловимого, что было просто им.

Сейчас это был не просто сундук. Это был арсенал. Кладовая возможностей.

Коди откинул тяжелую крышку. Скрип петель прозвучал как вздох. Первое, что бросилось в глаза, аккуратно сложенная, потертая на плечах и локтях куртка из плотной ткани с нашитыми кожаными заплатами. Он на секунду прижал к ней лицо, вдыхая знакомый запах. Потом отложил в сторону, бережно, как что-то хрупкое. Под курткой лежал рюкзак. Не тот, с которым отец ушел, а старый, из прочного синтетического полотна, добытого в Пустошах. Этот был старше, меньше, дубовее. Из толстой, почти брезентовой ткани цвета хаки, с простыми, но надежными замками. Рюкзак его детства, в котором отец носил его самого, когда они впервые вместе вышли за Частокол – всего на сотню метров, чтобы посмотреть на «шепчущие ивы».

Коди вытащил его. Ткань была шершавой и холодной. Он расстегнул главный отсек.

Внутри царил образцовый, выстраданный годами порядок следопыта. Не бардак, а система. Каждая вещь на своем месте, каждая с историей. Складной нож в кожаных ножнах. Клинок был не длиннее его ладони, но сталь темная, матовая, с идеальной заточкой. На рукояти были выцарапаны три черточки «на удачу», как шутил отец. Коди помнил, как Луис учил его точить его на старом оселке, круговыми, неторопливыми движениями. «Нож – не для драки, сынок. Он для дела. Для того, чтобы выжить. Уважай его».

Сумка с инструментами: Миниатюрные плоскогубцы, отвертка с насадками, моток тончайшей, но невероятно прочной проволоки, катушка лески, несколько рыболовных крючков и грузил. Нехитрый, но бесценный набор для починки и добычи пропитания.

Компас. Не цифровой, а старый, аналоговый, в латунном корпусе, уже покрытом благородной патиной. Стрелка под стеклом дрогнула и уверенно указала на северо-восток. Отец говорил, что нашел его в брошенной военной машине. «Электроника может сломаться, сбиться. А эта штука… она верна магнитному полю Земли. Пока вертится планета – она тебя не подведет».

Аптечка: Йод в крошечной склянке, обернутый ватой и кожей, бинты, жгут, пакетик с горькими листьями «костяного корня» – природного антисептика.

И – главное. Свернутая в плотную трубку, перетянутая кожаным ремешком, карта. Сердце Коди заколотилось чаще. Он вытащил карту, развернул ее на столе, прижав края ножом и компасом.

Это была не просто схема. Это было полотно, испещренное жизнью и опасностью Пустоши. Основа – старый, пожелтевший топографический лист штата Массачусетс, но поверх него была нанесена целая паутина новых, куда более важных отметок. Отец рисовал их специальным, не смывающимся карандашом. Здесь было всё:

«Ковчег» – крошечный, аккуратный кружок в центре.

Синим – безопасные тропы, проверенные маршруты, источники чистой воды (подпись: «Родник, вкус – металл, но безопасен»). Красным – опасные зоны: «Трясина с пузырями», «Рой ос-бурильщиков», «Зона тихого пения» (рядом пометка: «Вызывает мигрень, не останавливаться»).