Последний следопыт

Зеленые крестики – места, богатые полезными растениями или дичью.

Черные квадратики – развалины, «Стальные Руины» на востоке были обозначены как большое, заштрихованное черное пятно с пометкой: «Материалы. Осторожно: «тихая ржавчина» и патрули?».

И – маршрут. Четкая линия, ведущая от Частокола на восток, к Руинам. На ней стояли даты предполагаемых переходов. А по пути к Руинам, почти на краю карты, было место, обведенное не просто кружком, а двойным, жирным кругом. Рядом – не буквы, а символ, который они с отцом придумали давно: схематичное изображение радиовышки. И стрелка, уводящая от этого круга на север, к другой, меньшей отметке у реки. Запасной путь? Место встречи?

Отец мог пойти к вышке. К старому ретранслятору. Вопросы роем кружились в голове, но теперь они не парализовали, а давали цель. Карта была не напоминанием о потере, а ключом. Руководством к действию. С методичностью, которой научила его мать, а отточил отец, Коди начал собирать свой походный набор. Он не хватал все подряд, а выбирал.

1. Рюкзак отца. Основа.

2. Нож, компас, инструменты, аптечка – безоговорочно.

3. Карта – бережно свернута и упакована в непромокаемый пакет из старой оболочки кабеля.

4. Еда: Он разделил свой паек на три дня: сушеное мясо (добыча отца с прошлой охоты), жесткие лепешки, горсть орехов. Не много, но чтобы не свалиться от голода.

5. Вода: Две пластиковые фляги, наполненные до краев. Фильтр-трубку он положил отдельно – вдруг придется пить из подозрительного источника.

6. Из своего: Праща и мешочек с гладкими камнями (меткость была его немногим умением, которым он мог гордиться) и фонарик-динамо

Подготовил он в самую прочную свою одежду, наверх отцовскую старую куртку – она была великовата, но согревала и давала странное ощущение защиты. Вес рюкзака, когда он поднял его в руки, был непривычным, но не неподъемным. Это был вес цели. Вес решения.

Он не мог оставить рюкзак дома – мать обязательно наткнется. Выскользнув наружу под предлогом «проверить антенну», Коди обошел их жилой отсек с тыла. Там, между ржавой стеной шахты и грудой старого, отсыревшего утеплителя, была щель. Место, где в детстве он прятал «клады» – красивый камень, обломок шестеренки. Теперь туда, в сухую нишу, закутанный в ту самую куртку, отправился рюкзак. Последняя проверка – карта и компас при нем, в кармане куртки.

Остаток дня Коди провел, сидя за столом с паяльником и разобранным «Голосом Древних». Внешне – полная нормальность. Мальчик увлечен своим хобби. Но его пальцы двигались автоматически. Взгляд, казалось, был прикован к микросхемам, а на самом деле видел только линию на карте, ведущую в сердце Руин. Он слышал, как мать ходит по комнате, как звякает посуда, как она тихо напевает старую мелодию, делала она это только когда нервничала.

Он знал каждое ее движение, каждый вздох. И он знал, что будет делать сегодня ночью. Когда «Ковчег» погрузится в сон, прерываемый лишь скрипом турбин и криками ночных стражей на Частоколе. Когда мать, измученная тревогой, наконец, уснет тяжелым, беспокойным сном. План был простым, как побег. И опасным, как сама Пустошь. Но иного пути не было. Община отказалась. Мать, скованная долгом и законом, ждала. Мир за стеной не ждал. И отец, если он был жив, тем более.

Коди припаял последний контакт, не глядя. Внутри него все было тихо и холодно, как в лезвии отцовского ножа. Страх никуда не делся. Он был, огромный и леденящий. Но поверх него теперь лежал слой твердой, недетской решимости. Он смотрел на приемник, который вот-вот заговорит, и думал не о далеких частотах, а о сигнале, который, возможно, пытался подать его отец. Сигнале, который никто, кроме него, не услышит и не поймет.

Он пойдет. Сегодня ночью.

Матрас, набитый сухим мхом и обрывками ткани, никогда не казался таким жестким и враждебным. Коди лежал на спине, уставившись в темноту потолка, где трещина в балке образовывала знакомый силуэт, похожий на летящую птицу. Обычно он представлял, что это орел с древних книг. Сегодня это была просто трещина.

Рядом на стуле сидела Бренда. Она не шила, не чинила, не перебирала запасы. Она просто сидела, и тишина между ними была густой, как смола. Потом она заговорила. Голос ее был тихим, далеким, будто доносился из-за толстой стеклянной стены.

– Знаешь, вон ту вазу… – она кивнула в угол, где на грубо сколоченной полке стояла нелепая, прекрасная вещь: фаянсовая ваза с нежным синим узором, слегка потрескавшаяся, но целая. В мире Ковчега она выглядела пришельцем с другой планеты.

Коди повернул голову, смотря на мать. В свете единственной, приглушенной до минимума лампы ее лицо казалось изможденным, но в глазах, устремленных в прошлое, горел слабый огонек.

– Твой отец принес ее в первый же свой серьезный поход за Частокол. Не в разведку, а именно в поход. Они искали старые аптечные склады… А он нашел этот полуразрушенный домик. Говорил, ваза стояла на обвалившемся камине, вся в пыли, но целая. И он, представь, весь свой полезный груз бросил, набил рюкзак тряпьем и пронес ее через пол-Пустоши. Боялся, как бы не разбить. – Она усмехнулась, и эта усмешка была печальной и теплой одновременно. – Принес, поставил передо мной на тот самый старый ящик, и сказал: «С днем рождения, Бренди». Ей исполнилось в тот день пятьдесят семь лет, если верить клейму на дне. – А у меня… у меня как раз был день рождения.

Она говорила, глядя на вазу, а Коди смотрел на нее. Видел, как дрожит уголок ее губ, как пальцы бессознательно мнут край ее простой рубахи. Он видел не просто рассказ. Он видел ту девушку, которой она была, видел того молодого, рискового парня в лице отца. И сквозь эту теплую дымку воспоминаний он с невероятной ясностью разглядел то, что она так тщательно скрывала днем: панику. Такую же всепоглощающую, как у него. Ее страх был не слабее. Он был просто заперт глубже, завален грузом ответственности, долга перед общиной и необходимостью быть скалой для сына.

– Он всегда был таким… неожиданным, – прошептала она, уже больше не обращаясь к Коди, а к самой себе, к тому призраку счастливого прошлого.

Потом она вздохнула, встала, подошла, поправила его одеяло, жест отточенный тысячами вечеров. Ее рука задержалась на его лбу на секунду дольше обычного.

– Спокойной ночи, сынок. Спи. Завтра… завтра будет новый день.

– Спокойной ночи, мама, – выдавил он из себя, голос прозвучал хрипло.

Он натянул одеяло до подбородка и отвернулся к стене, к холодному, шершавому камню шахты. Глаза его были широко открыты. Он не спал. Он ждал. Каждая клеточка его тела была напряжена, как струна. Внутри тикали невидимые часы, отсчитывая минуты до точки невозврата. Он мысленно прокручивал маршрут: к щели за домом, вдоль тенистой стороны кузницы, мимо спящих свиней в загоне, к той самой пристройке у восточного сегмента Частокола… Охранники меняются в полночь. У них будет пятнадцать минут максимальной расслабленности перед сменой.

Прошло два часа. Может, три. Время в темноте тянулось иначе. Ритмичное, тяжелое дыхание матери с кровати за ширмой стало глубоким и ровным. Он замер, слушая еще минуту. Потом, движением, отрепетированным в уме десятки раз, он сбросил одеяло. Каждый его шаг по дощатому полу был продуман: сначала на носок, медленный перенос веса, тише, чем шелест падающей листвы.

Он подошел к ее кровати. В слабом свете, пробивающимся через заслонку вентиляции, ее лицо казалось уставшим, но спокойным. Морщины у глаз разгладились. В этом сне она, возможно, снова была той девушкой, получающей в подарок старую вазу. Сердце Коди сжалось от боли, от чудовищной тяжести того, что он собирался сделать. Он наклонился, едва коснувшись губами ее виска. Кожа была теплой и знакомой.

– Я его найду, – прошептал он, звук был тише дыхания. – Обещаю.

Потом он выскользнул за дверь, в коридорную темноту Ковчега. Воздух здесь пах сыростью, дымом и спящими людьми. Он был невидимкой, тенью, сливающейся с другими тенями. Рюкзак ждал его в тайнике, холодный и увесистый. Он накинул его на плечи, и мир вокруг словно накренился, обретя новую, опасную ось.

Путь к Частоколу был чередой замерзаний за углами и рывков между укрытиями. Вот два охранника у главных ворот, их силуэты видны на фоне тусклых ламп. Они курили самокрутку, тихо переговаривались. Коди прижался к грубой деревянной стене склада, сердце колотилось где-то в горле. Он ждал, пока они отвернутся, и метнулся дальше, к своей цели – небольшой, полуразрушенной пристройке у самого забора. Когда-то здесь хранили инструменты для ремонта стены. Здесь, за грудой старых мешков, и был его секрет. Их с Мэй секрет. Год назад, движимые неудержимым любопытством, они потихоньку, по осколку, выковыривали и отпиливали доски в нижней части стены. Мэй стояла на шухере, а он, с мозолистыми пальцами, копал лаз в земле под ними. Они мечтали просто посмотреть. Одно лишь мгновение.

Коди отодвинул мешки. Лаз был замаскирован старой, прогнившей фанерой, присыпанной землей. Его пальцы нашли знакомые щели. Он оттянул хлипкую конструкцию. Отверстие было маленьким, едва ли для ребенка. Он просунул в него рюкзак, толкая в темноту.

– Ты полный дурак, что ли?

Шепот прозвучал прямо у его уха, отчего он вздрогнул так, что чуть не вскрикнул. Из глубокой тени, где сходились стены, выступила Мэй. Она была босиком, в одной тонкой рубахе, и дрожала – то ли от холода, то ли от ярости. Ее глаза в темноте блестели, как у пойманной в капкан лисы.

– Ты решил свалить? Один? В эту… эту мясорубку?– ее шепот был резким, обвиняющим.

Коди прижал палец к губам, кивнул в сторону охранников. – И не отпускай, – прошептал он в ответ. – Только, ради всего святого, не кричи. Я найду его. И мы вернемся.

Мэй смотрела на него. Ее прагматичный ум, должно быть, рисовал самые страшные картины: его растерзанное тело, заблудившегося, умирающего от жажды. Но она видела и другое: то, чего не было у старейшин. Непоколебимую решимость. Ту самую, что была у его отца. Она закусила губу. Слова застряли у нее в горле. Что она могла сказать? Умоляю, не уходи? Я расскажу старшим? Или… удачи? Ни одно из этих слов не подходило.

Она молча отступила на шаг, давая ему дорогу. В ее молчании было больше, чем в любой речи: и ужас, и злость, и отчаянное понимание, и да, доля восхищения этой безумной храбростью.

Коди не стал ждать. Он опустился на четвереньки и втянулся в узкий лаз. Грубая земля сыпалась за воротник, доски цеплялись за куртку. На миг он застрял, сердце уйдя в пятки от паники, но потом рванулся вперед – и оказался по ту сторону. В мире без стен.

Глава 2: Шёпот прошлого

«Страх – лучший проводник. Он показывает, где спрятана правда»

Воздух ударил в лицо. Он был другим. Не спертым, пропитанным запахом людей и грибниц, а живым. Холодным, влажным, густым от ароматов гниющей листвы, хвои и чего-то цветущего, сладковато-приторного. И – абсолютно тихим. Тишина здесь была не отсутствием звука, а отдельной сущностью, напряженной и внимательной.

Частокол возвышался за его спиной черной, неприступной грядой. Впереди, под низким, облачным небом, усеянным редкими звездами, лежала Пустошь. Не «зеленый лес без края», каким он запомнился из детской вылазки. Ночью это было море чернильной темноты, из которого вздымались причудливые, корявые силуэты мутировавших деревьев. Что-то щелкало в глубине. Что-то очень далеко завыло – протяжно и тоскливо. Страх, настоящий, животный, сковал его на месте. Каждый инстинкт кричал: вернись! назад, в безопасность, к матери! Он сделал шаг. Потом второй. Ноги были ватными. Он отошел от стены, стараясь ступать бесшумно, как учил отец: с пятки на носок, обходя хрустящие ветки. Идти ночью было самоубийством. Он это знал. Нужно было переждать до рассвета. Нужно укрытие. На возвышенности.

Он вспомнил отцовские уроки: «На земле ты – гость. И часто – незваный. Дерево, скала – твои союзники. Подъем дает обзор. Обзор дает время. Время – жизнь.»

В сотне метрах от стены, у начала настоящего леса, стояла старая, могучая сосна. Ее кора была покрыта странными, серебристыми наростами, а верхушка частично обгорела, но нижние ветви были толстыми и крепкими. Это был его шанс.

Подойти к дереву было испытанием. Каждый шорох под ногами казался громом. Каждый скрип ветки – предвестником нападения. Он затянул лямки рюкзака плотнее, обхватил толстый сук. Кора была шершавой и холодной. Он полез, цепляясь руками и ногами, чувствуя, как дрожат мышцы от непривычной нагрузки. Через несколько мучительно долгих минут он оказался в развилке, метрах в четырех над землей, окруженный густой хвоей.

Отсюда было видно огни «Ковчега» – жалкая, но такая родная горсть желтых точек в огромной черной пустоте. И было видно бескрайнее, темное море, в которое он теперь бросился.

Он привязал рюкзак ремнем к ветке, съехал в самое глухое место развилки, натянул на себя куртку и прижался спиной к твердому стволу. В кармане его рука сжала холодный корпус компаса. В ушах звенела тишина Пустоши, прерываемая странными, незнакомыми звуками. Он не спал. Он ждал. Не сна, а рассвета. Первого шага в своем собственном походе. Мальчик, который нашел в себе силы уйти, чтобы найти дорогу домой для другого. Его путь только начался, и первая ночь, холодная и одинокая на дереве, была его первым настоящим испытанием. И он его выдержал. Пока – тихо, не дыша, прислушиваясь к биению собственного сердца в такт с таинственным, пугающим дыханием мира за стеной.

Холодный, влажный свет пробивался сквозь полог чудовищного леса, окрашивая мир в синие и изумрудные тона. Спать Коди почти не удалось. Каждый шорох, каждый скрип ветки под собственной тяжестью заставлял сердце колотиться как пулемет. Он спустился с великана, тело ныло и протестовало после ночи, проведенной в скрюченной позе. Земля под ногами была незнакомой – мягкой, упругой, покрытой странным мхом, который светился тусклым оранжевым светом там, где на него падала его тень, и тут же гас, стоило Коди отойти.

Он отряхнулся, взялся за рюкзак отца и огляделся. Лес был не просто большим. Он был чудовищным. Деревья, которые он знал по картинкам в уцелевших книжках – дубы, клены – здесь были деформированы, гипертрофированы. Их стволы искривлялись спиралями, как будто кто-то пытался выжать из них сок, а кора отслаивалась пластинами, напоминающими броню какого-то древнего зверя. Повсюду вились лианы толщиной в его руку, некоторые – гладкие и черные, как кабели, другие – покрытые колючими шипами, на которые были нанизаны высохшие останки мелких существ. Между гигантами ютились невысокие растения с мясистыми, почти прозрачными листьями, в прожилках которых пульсировал слабый бирюзовый свет. Воздух был густым и насыщенным – пахло влажной землей, сладковатой, одуряющей гнилью цветения и чем-то еще, металлическим и едким, словно от расплавленной пластмассы.

Коди, стараясь дышать тише, достал из внутреннего кармана рюкзака свернутую в трубку ламинированную карту и вынув из кармана куртки старый, потрепанный компас отца. Металлический корпус был теплым от тепла его тела. Он положил компас на карту, вспоминая уроки Луиса.

«Север – это не просто стрелка, сынок, – слышался в памяти спокойный голос отца. – Это твой якорь. В мире, где дороги съел лес, а реки поменяли русло, только он и карта, нарисованная тем, кто уже прошел этот путь, не дадут тебе стать обедом для Пустоши». Коди нашел на карте крошечную, едва заметную точку, которую сам же и поставил карандашом – «СОСНА-КОВЧЕГ». От нее тонкой линией, прерывистой, как пульс, был проложен маршрут на восток. Отец рисовал его, ориентируясь не на дороги, а на уцелевшие рукотворные «маяки»: «РАЗБИТАЯ ВЫШКА», «РЕКА С МОСТОМ». И первая отметка на пути – «ФЕРМА (возм. укрытие)». От нее уже прямая стрелка вела к главной цели: «СТАЛЬНЫЕ РУИНЫ».

Соориентировав карту по компасу, Коди увидел, куда нужно идти. На юго-восток. Туда, где деревья, казалось, редели. Он двинулся, стараясь ступать бесшумно, как учил отец: переносить вес плавно, обходить хрустящие ветки и участки с тем самым оранжевым мхом, который теперь казался ему подозрительным. Через полчаса трудной, напряженной ходьбы лес действительно начал отступать. На смену гигантским деревьям пришли заросли колючего кустарника с фиолетовыми, похожими на лезвия цветами. И тут он увидел ее – старую асфальтовую ленту. Дорога. Она была почти полностью поглощена Пустошью. Сквозь трещины в асфальте проросли странные серые наросты мутировавшего растения, тянущегося к любой металлической руде и буквально впивающегося в нее, растворяя и вплетая в свою структуру. Асфальт был вспучен и изогнут, словно под ним копошился гигантский червь. Но направление было читаемо.

Следуя по дороге, Коди почувствовал странный прилив уверенности. Он шел по пути, по которому, возможно, ходили люди до Падения. Путь занял около часа. И вот, за очередным поворотом, где дорогу окончательно перекрыло упавшее, полуразложившееся дерево, покрытое ярко-алыми грибами-наростами, открылась цель.Ферма. Точнее, то, что от нее осталось.

Два скособоченных сарая из почерневшего дерева, крыши которые давно провалились внутрь. Заброшенное поле, где теперь буйствовали не пшеница или кукуруза, а высокие, похожие на тростник стебли с тяжелыми метелками, источавшими облако серебристой пыльцы. И главный дом. Двухэтажный, некогда, должно быть, крепкий, обшитый белой вагонкой, которая теперь была серая, облупившаяся, местами покрытая ползучим лишайником цвета ржавчины. Окна первого этажа были заколочены грубыми, почерневшими от времени досками. Над дверью висел покосившийся флюгер в виде петуха, который больше не поворачивался к ветру.

Тишина здесь была иной, чем в лесу. Глухой, застойной, как в склепе. Даже странные щелчки и шелесты Пустоши сюда, казалось, не долетали. Коди сверился с картой. Да, здесь. «Ферма (возм. укрытие)». Отец считал это место безопасным. Или, по крайней мере, потенциально полезным. Возможно, внутри можно было найти воду, укрыться от непогоды. А может, и следы – ведь Луис с группой должны были проходить здесь по пути к Руинам.

Он осторожно обошел дом по периметру. Сзади был небольшой двор, заросший колючками, и еще одна постройка – возможно, уборная, почти полностью рухнувшая. И тут он увидел его – окно на первом этаже, в стене, противоположной от заколоченной двери. Оно тоже было забито, но одна из досок отвалилась, а стекло было разбито. В проеме зияла темнота, обрамленная острыми, коричневыми от грязи зубьями стекол, торчащих из рамы.

Сердце Коди забилось чаще. Любопытство – то самое, что всегда влекло его к старым механизмам и картам, – боролось с инстинктивным страхом перед темной, замкнутой чуждой средой. Почему дверь заколочена снаружи? – пронеслось в голове. Чтобы что-то не вышло? Или чтобы что-то не вошло?

Он снял рюкзак, достал фонарик на динамо-ручке (подарок от Мэй, «на всякий пожарный») и несколько раз энергично повернул рукоятку. Слабый, но верный луч света вырвался из линзы. Затем он нашел на земле обломок трубы, тщательно, стараясь не производить лишнего шума, обстучал им острые края стекла в оконной раме, очищая проем. Дыхание стало прерывистым. Он взгромоздился на подоконник, почувствовав холод старого дерева и пыли под ладонями, направил луч фонарика внутрь и заглянул.

Луч выхватывал из мрака клочья былой жизни: угол обшарпанного дивана, покрытого толстым слоем пыли и плесени; опрокинутый стул; осколки фарфоровой тарелки на полу. Воздух изнутри пахнул затхлостью, сухой гнилью и… чем-то еще. Сладковатым и тяжелым.

– Отец бы вошел, – сказал себе Коди. – Он проверял бы каждое возможное укрытие. И искал бы знаки.

Это решило дело. Перевесив рюкзак через плечо и держа фонарик перед собой, как щит, Коди протиснулся в узкий проем, чувствуя, как когти стекол цепляются за его куртку. Он мягко приземлился на скрипящие половицы внутри.

Тишина дома поглотила его целиком.

Тишина в доме была не просто отсутствием звука. Это была густая, пыльная субстанция, давившая на барабанные перепонки. Свет из разбитого окна ложился на пол косой, мутной колонной, в которой танцевали мириады пылинок. Коди замер на месте, давая глазам привыкнуть к полумраку, а себе – к роли, которую он теперь играл. Следопыт. Я – следопыт, как отец. Он не просто шел, он читал места. Он мысленно повторил правила, вбитые с детства: Стой на пороге. Слушай. Чувствуй воздух. Ищи признаки – свежие сломы, следы, запахи, не вписывающиеся в картину забвения.

Он прислушался. Дом был мертв. Только его собственное сердцебиение отдавалось гулко в тишине. Он понюхал воздух: пыль, древесная гниль, затхлость закрытого пространства… и да, тот сладковатый, тяжелый запах. Он исходил откуда-то справа. Не гниль, а скорее… как забродившие ягоды или заплесневелая бумага.

Первым делом – периметр. Двигаясь вдоль стены, луч фонарика выхватывал призрачные очертания былого уюта. Тень от вешалки, похожая на висельника. Зеркало в темной раме, покрытое таким слоем грязи, что оно отражало лишь смутное, искаженное пятно – самого Коди, ставшего частью этого морока. Он почувствовал холодный комок в горле, но проглотил его.

Следопыт не боится теней. Он ищет то, что их отбрасывает.

Кухня оказалась справа. Дверь висела на одной петле. Внутри царил хаос: шкафы распахнуты, пустые консервные банки старого мира (с яркими, почти не потускневшими этикетками «Бобы в томатном соусе», «Кукуруза») валялись на полу рядом с потемневшими столовыми приборами. Холодильник стоял открытый, черной пастью, из которой давно исчез даже запах пищи. Но на плите, заваленной осколками кружки, лежала она – металлическая зажигалка, цилиндрическая, с колесиком. Почти как у механика в «Ковчеге». Коди осторожно взял ее, стряхнул пыль. Металл был холодным. Он большим пальцем щелкнул колесико. Раз – только искра. Два – снова искра. Он потряс ее, поднес к уху, услышал слабый всплеск жидкости внутри. Третий раз. С сухим, удивительно громким в тишине чпок-ш, из носила вырвался ровный, желто-оранжевый язычок пламени. Оно горело уверенно, жадно пожирая кислород. Коди замер, завороженный этим крошечным, теплым, живым чудом среди мертвого дома. Это была не просто находка. Это был инструмент. Огонь – тепло, свет, защита, сигнал. Он с благоговением потушил пламя, положил зажигалку в карман на груди, где она застучала о компас. Первый трофей. Первое доказательство, что он может находить.

Главный зал, он же гостиная, оказался пуст в стратегическом смысле. Диван, два кресла-мешка, провалившихся внутрь себя, телевизор с огромным, толстым экраном, треснувшим, как паутина. На каминной полке – застывшие в пыли фотографии в рамках. Лица неразличимы, смыты временем и влагой. Коди не стал их трогать. Отец говорил: «Не тревожь следы прошлого без нужды. Ты не знаешь, на что они намагничены». Он имел в виду не металл, а память, атмосферу. Казалось, сама тоска этого дома, ожидание, которое так и не закончилось, впиталась в стены.

И тогда его взгляд упал на лестницу. Она вела наверх, в непроглядную черноту второго этажа. Ступени, когда-то, наверное, светлого дерева, теперь были темными, пыльными. Именно оттуда, сверху, чуть сильнее тянул тот сладковатый запах.

Следопыт идет туда, куда боятся идти другие. Там, где страх, часто скрывается правда. Или ресурсы. Он начал подниматься. Каждая ступенька издавала скрип – не просто жалобный, а громкий, предательский, словно кости дома стонали под его весом. Скрип-скрип-скрип. Звук разносился по пустому дому, нарушая многолетнее молчание. Коди замирал после каждого шага, прислушиваясь, не ответит ли что-нибудь из темноты сверху. Но отвечала лишь тишина, ставшая после скрипа еще более зловещей.

Второй этаж был коридором с тремя дверями. Одна приоткрыта, две закрыты. Он направился к приоткрытой. Толкнул ее фонариком. Спальня родителей. Большая кровать с прогнувшейся решеткой, пустой шкаф для одежды, дверцы которого зияли пустотой. Пыль. Ничего полезного, ничего, что говорило бы о последних мгновениях жизни здесь. Он подошел к следующей двери. Ручка не поддавалась. Закрыто. Или заперто изнутри? Мысль заставила его отступить на шаг. Нет, следопыт сначала проверяет доступное.

Последняя дверь, в конце коридора, была полуоткрыта. Он осторожно толкнул ее плечом.

Комната была небольшой. Детской. Об этом говорили остатки обоев с блеклыми, едва угадываемыми рисунками – какие-то цветочки, птички. Окно было заколочено изнутри, сквозь щиты пробивалось несколько лучей света, в которых, как в аквариуме, плавала пыль. В комнате стоял небольшой письменный стол, стул, узкая кровать с железной спинкой. И везде – книги. Они лежали на столе, на полу, на подоконнике. Тома в твердых переплетах, потрепанные мягкие обложки, тетрадки. Многие были разбухшими от влаги, покрытыми пятнами плесени, которая и была источником сладковатого запаха. Это была плесень, пожирающая бумагу, слова, воспоминания.

Коди подошел к столу. Луч фонарика скользнул по корешкам: «Энциклопедия для детей», «Приключения Тома Сойера», учебник по биологии. А потом он увидел ее. Не книгу, а тетрадь. Обычную, в клетку, с картонной обложкой ярко-розового цвета, теперь выцветшего до грязно-лилового. На обложке, выведенное аккуратным, чуть наивным почерком, было написано: «МОЙ ДНЕВНИК. Миранда С. ТОЛЬКО ДЛЯ МОИХ ГЛАЗ!!!».