Последний следопыт

Сердце Коди екнуло. Это было не артефакт, не инструмент. Это был голос. Голос из До. Из мира, который был до Падения, до «Ковчега», до Частокола. Он с почти суеверным трепетом взял тетрадь. Она была тяжелой, отсыревшей, страницы слиплись. Он боялся, что они рассыплются в труху от прикосновения.

Он сел на край кровати, отодвинув ногой груду других книг. Положил фонарик так, чтобы луч падал на страницы, и начал осторожно, мизинцем, разделять первые листы.

Почерк был разным. Где-то аккуратным, выведенным под линейку, где-то – быстрым, летящим, с кляксами. Рисунки на полях: сердечки, котики, цветочки. Описание школьных дней, ссоры с подругой, симпатия к мальчику по имени Джейкоб. Мелкие, такие знакомые и одновременно невероятно далекие драмы. Коди читал, и ему становилось странно. У этих людей, у этой Миранды, были проблемы, которые казались теперь космически незначительными. Контрольная по математике. Платье на школьный танец. Ссора с мамой из-за времени, проведенного за компьютером. Они жили в мире, где будущее было предсказуемо. Где завтра было таким же, как вчера.

Он листал дальше, и даты приближались к той, что знал каждый в общине из старых хроник. К 2055-му.

И вот он нашел. 12 августа 2057 года.

Почерк здесь был иным. Менее аккуратным, строки плясали. Девочка, Миранда, явно спешила, волновалась.

…

«12.08.2057. Сегодня было так СТРАННО. Родители весь день смотрели новости и шептались. Я делала вид, что читаю, но сама все слушала. По всем каналам – одни и те же люди, но они говорят РАЗНЫЕ вещи! Я не совсем поняла, но папа сказал, что это очень-очень важно.

Один дядя, ученый с седыми волосами и в очках (мама сказала, что он из НАСА), говорил про какой-то «пояс астероидов» и «аномальное смещение». Он был очень серьезный и все повторял слова «уникальная возможность», «ксено-биология», «шанс для человечества». Он показывал картинки – какие-то камни в космосе. Было похоже на урок астрономии, только все взрослые слушали, разинув рты.

А потом вышла другая тетя, из какой-то другой организации (папа скривился, когда увидел ее логотип, но я не рассмотрела). Она говорила то же про астероиды, но совсем другими словами. «Неизученная угроза», «строжайший карантин», «абсолютная изоляция любых образцов». Она все смотрела прямо в камеру и говорила очень жестко, как наш директор школы, когда хочет, чтобы его боялись. Она сказала, что все это «приоритет национальной безопасности».

А потом был третий, какой-то военный. Он почти ничего не говорил про астероиды. Он говорил про «протоколы», «зоны отчуждения» и что «население должно сохранять спокойствие и следовать инструкциям». Он был самый страшный.

Я спросила папу, что все это значит. Он обнял меня и сказал, что ничего страшного, просто ученые нашли что-то интересное в космосе, и теперь все спорят, как к этому относиться. Он сказал, что это как найти новую, невиданную бабочку. Одни хотят ее изучить, другие боятся, что у нее ядовитая пыльца. Мама ему сказала «перестань», и они опять зашептались.

Мне просто интересно. Что это за камни? И правда ли, что на них может быть жизнь? Как в фантастических фильмах. Было бы круто, если бы это были маленькие добрые инопланетяне, а не монстры. Завтра, наверное, все прояснится. А сегодня мне нужно доделать проект по истории. Так скучно!»

…

Коди оторвался от страницы. В комнате было тихо, только его собственное дыхание казалось оглушительным. Он смотрел на эти строки, написанные за многие годы до того, как его мир – мир «Ковчега», Частокола, мутировавшей Пустоши – стал реальностью. Девочка Миранда, сидя в этой самой комнате, слышала первые, искаженные эхом грядущей катастрофы сигналы. Она видела трещину, но не понимала, что за ней – бездна.

«Уникальная возможность» и «неизученная угроза». «Шанс для человечества» и «строжайший карантин». Ученый, чиновник, военный. Они знали. Или догадывались. Они спорили. А люди, как родители Миранды, шептались и надеялись, что все обойдется. Что это просто «интересная бабочка». Гнев, горячий и недетский, подкатил к горлу Коди. Они знали и ничего не сделали? Или сделали, но что, что привело к этому?

Он посмотрел на последнюю запись в дневнике. Далее шли несколько пустых, испачканных плесенью страниц. А потом, уже другим, дрожащим, почти нечитаемым почерком, одна-единственная строчка, без даты:

…

«Мама не встает. Папа ушел за помощью. Он сказал ждать. Я боюсь. По радио только шум. И те твари смотрят с поля…»

…

На этом все обрывалось.

Коди медленно закрыл дневник. Розовая обложка была холодной и влажной. Он сидел в комнате девочки, которой, скорее всего, давно не было в живых, и держал в руках последнее свидетельство ее мира – мира, который наивно верил в «интересных бабочек» из космоса и скучал над школьными проектами. Теперь ее проект по истории был здесь, в этой тетради. История конца.

Он больше не был просто мальчиком, сбежавшим из дому. В его рюкзаке лежала не просто карта. Теперь в его голове звучали голоса из прошлого, которые кричали о будущем, наступившем для него. Он искал отца, но теперь понимал: Луис, наверное, искал не просто укрытие или ресурсы. Он, как настоящий следопыт, искал правду. О том, что на самом деле упало с неба в 2055-м. И почему мир стал таким. С новым, леденящим решимость, Коди осторожно положил дневник Миранды в свой рюкзак, рядом с другим снаряжением. Это был уже не трофей. Это была ответственность. Память. И ключ.

Он вышел из комнаты, оставив позади сладковатый запах плесени и немой вопрос в пыльном воздухе. Скрип половиц под ногами теперь казался Коди не просто шумом, а эхом, которое он оставлял в этом склепе домашнего очага. Из комнаты Миранды он вышел с тяжестью в груди – той самой, которую вызывают чужие, ставшие родными, недописанные истории. Дневник в его рюкзаке был не бумагой и чернилами, а окаменевшим криком, который теперь тихо звенел в его сознании. Он стоял в коридоре, его взгляд уперся в следующую дверь – ту, что была закрыта. Рука сама потянулась к ручке. Теперь это был не просто осмотр. Это было следование за нитью, которую начала распутывать Миранда. Папа ушел за помощью, – вспомнил он ее последнюю запись. А что, если… что если он не ушел? Что если помощь так и не пришла?

Он толкнул дверь. Она не поддалась. Но замок, старый и ржавый, давно потерял силу. Дерево вокруг него ссохлось и потрескалось. Коди уперся плечом, надавил – раздался сухой, щемящий звук ломающейся древесины, и дверь распахнулась внутрь. Воздух, вырвавшийся из комнаты, был другим – сухим, пыльным, без сладковатой ноты плесени, но с едва уловимым, давно выветрившимся запахом лекарств и чего-то горького. Комната была спальней родителей. И первое, что увидел Коди в косом луче своего фонарика, заставило его дыхание остановиться.

На большой кровати, под грубым, когда-то, наверное, шерстяным одеялом, теперь истлевшим и серым, лежали два скелета.

Они лежали рядом. Один – крупный, взрослый, с широкой грудной клеткой. Второй – маленький, хрупкий, детский, прижавшийся к первому, будто в последнем объятии. Кости были чистыми, выбеленными временем, без следов плоти или насилия. Они просто… остались. Рука взрослого скелета лежала на костяшке детского плеча – жест защиты, утешения, который пережил плоть на десятилетия. Коди замер на пороге. Грусть накатила на него не острой болью, а тяжелой, тихой волной, которая заполнила все внутри, вытеснив на мгновение даже страх. Это не были просто останки. Это была тихая, ужасающая катастрофа. Не громкая смерть от клыков мутанта, не яростная борьба. Это была тихая, домашняя гибель. От болезни? От отравленного воздуха после Падения? От отчаяния? Они легли и не встали. Вместе. «Миранда… Ты была одна наверху, когда это случилось? – пронеслось в голове Коди. Твой папа… он так и не вернулся с помощью. Или вернулся, но было уже поздно?»

Он не мог заставить себя войти в комнату полностью. Это святилище, нарушенное им, взломщиком из другого времени. Но следопыт должен осматривать. Даже если сердце рвется на части.

Он перевел взгляд на шкаф. Его дверцы были приоткрыты. Внутри висели пустые вешалки, на полках лежали аккуратные стопки одежды, ныне рассыпавшейся от малейшего прикосновения. И в углу, на верхней полке, лежала коробка. Не картонная, а пластмассовая, с глянцевой, когда-то ярко-фиолетовой оберткой. На ней был изображен улыбающийся мультяшный кот в наушниках и надпись выгоревшими, но читаемыми буквами: «Твой мир звуков!».

Коди потянулся, снял коробку. Пыль с нее осыпалась серебристым облаком. Он открыл крышку. Внутри, на формовочном пластиковом ложе, лежал небольшой, обтекаемый музыкальный плеер цвета морской волны. К нему были аккуратно свернуты серые наушники. И лежала открытка. Простая, с рисунком воздушных шариков. Детской рукой (той же, что вела дневник?) было выведено: «Папа, с Днем Рождения! Любим тебя! Миранда и мама». А ниже, другим, взрослым почерком: «Чтобы работа в поле шла веселее! Целую. Твоя Энн».

Коди вынул плеер. На задней панели была гравировка: «Для нашего меломана. 2058». Он нажал кнопку питания. Замигала маленькая лампочка желтым светом. Аккумулятор, был ещё жив, но на последнем издыхании. Но сами наушники… Он осторожно взял их. Провод был эластичным, наушники казались почти новыми. Это была вещь. Настоящая, из прошлого, несущая в себе не боль и страх, а любовь. Подарок отцу от жены и дочери.

В горле у Коди встал ком. Жалость, острая и всепоглощающая, смешалась с тоской по своему собственному отцу. Луис… ты где? Ты тоже держишь в руках что-то, что напоминает тебе о нас?

Он взял плеер. Хрупкая электроника была бесценна в этом мире. И наушники… Он аккуратно свернул их, обернул вокруг своей руки и положил в рюкзак, в боковой карман. Они занимали не много места. Это был не инструмент выживания. Это был талисман. Напоминание о том, что даже здесь, в самом сердце тихой катастрофы, существовала любовь. Что люди не только спорили и боялись – они дарили друг другу музыку на Дни Рождения.

Он еще раз посмотрел на два скелета на кровати. Теперь они виделись ему не просто жертвами. Они были Энн и… Миранда. Они были семьёй. Они любили, боялись отца. И их последний жест был – быть рядом.

– Простите за вторжение, – тихо, почти беззвучно, выдохнул Коди и отступил, закрыв за собой сломанную дверь. Ему казалось, что он должен это сделать. Оставить их в покое.

Спускаясь по скрипучей лестнице, он чувствовал себя опустошенным и наполненным одновременно. Мир «До» перестал быть абстракцией. Он обрел лица, голос, любовь и ужас. И это знание было тяжелее любого рюкзака. Внизу, в прихожей, его взгляд упал на небольшую, неприметную дверь под лестницей. Он не заметил ее раньше. Дверь в подвал. Инстинкт следопыта снова включился, отодвинув грусть. Подвал. Хранилище. Убежище. Или склеп. Отец всегда говорил: «В старых домах самое важное – или на чердаке, или в подполе. Туда люди прячут то, что боятся потерять, и то, что боятся найти». Ручка была железной, холодной и липкой. Коди сжал ее, надавил. Сначала ничего. Он налег всем весом. Раздался скрежет, и дверь, тяжелая и толстая, с неохотой отъехала внутрь, открыв черный провал и узкую, крутую лестницу из грубого камня, уходящую в абсолютную тьму. И сразу же на него пахнуло. Запах был настолько густым, физическим и отвратительным, что Коди отшатнулся, зажав нос рукавом куртки. Это была не просто затхлость. Это был запах тлена, многолетнего разложения, смешанный с едкой химической нотой – как от пролитой, давно испарившейся кислоты или испорченного лекарства. И под всем этим – сладковатый, тошнотворный оттенок, знакомый по лианам в лесу, но здесь в тысячу раз концентрированнее. Именно сюда вел тот самый тяжелый, сладковатый шлейф. Источник был внизу. Страх, холодный и липкий, пополз по спине. Не ходи туда, – шептал внутренний голос. – Закрой дверь и уходи. Это логово. Это смерть.

Но другой голос, голос Луиса, был настойчивее: «Страх – лучший проводник. Он показывает, где спрятана правда. Если там так страшно, значит, там есть что-то важное».

Коди сдал крепче фонарик. Слабый свет, теперь должен был осветить самое темное место дома. Он начал быстро крутить рукоятку. Сначала лишь робкое мерцание, затем свет закрепился – маленький, дрожащий, но яростно противостоящий тьме. Он не рассеивал ее, а лишь отвоевывал крошечный кусочек пространства вокруг себя, делая окружающий мрак еще более плотным и угрожающим.

Зажав нос левой рукой, прижимая локоть к лицу, с фонариком в правой, Коди сделал первый шаг вниз. Каменные ступени были холодными и скользкими от влаги и, возможно, плесени. Каждый шаг отдавался глухим эхом в подземелье. Воздух становился все гуще, запах – все невыносимее. Он проникал сквозь ткань рукава, обволакивал язык металлической горечью. Коди чувствовал, как у него слезятся глаза. Он спустился на десяток ступеней. Луч света от зажигалки выхватил из тьмы пол – земляной, неровный. Стены, сложенные из грубого камня. И… полки. Деревянные, массивные полки вдоль стен. Холодный пот смешивался с ледяным ужасом, стекая по спине. Запах в подвале стал не просто невыносимым – он стал физическим. Густым, как кисель, обволакивающим горло и легкие сладковатой гнилью с металлическим привкусом. Коди пригнулся, стараясь держать голову ниже этого ядовитого слоя, и сделал еще несколько шагов вниз. Грубые каменные стены, казалось, впитывали и усиливали каждый звук: его собственное прерывистое дыхание, скрип ботинка по неровному земляному полу. Луч фонарика, его единственный островок в этом море тьмы, выхватил из мрака сцену, от которой кровь застыла в жилах.

Это были не просто полки с банками, как он сначала подумал. Это была библиотека апокалипсиса. Массивные, покосившиеся деревянные стеллажи тянулись вдоль стен, а на них, рядами, как консервы в гигантском, извращенном погребке, стояли стеклянные сосуды. Но в них плавало не огурцы или помидоры. В мутной, давно испортившейся жидкости колыхались, извивались или застыли в вечном сне формы жизни, которых не должно было быть. Что-то, похожее на огромный, полураскрывшийся стручок с бирюзовыми прожилками, из которого свисали щупальцевидные отростки, усеянные крошечными, похожими на жемчуг спорами. Рядом – скопление студенистых шаров, каждый с пульсирующим темно-багровым ядром. А дальше – спутанные клубки корней цвета вороненой стали, которые даже в этой банке, казалось, медленно шевелились, набухая от какого-то внутреннего ритма.

Но это было лишь фоном, декорацией к главному ужасу.

Сначала он заметил корни. Они тянулись по земляному полу, толстые, как его рука, иссиня-черные, покрытые бугристыми, похожими на лишайник наростами. Они не лежали просто так – они стелились, целенаправленно, от центра комнаты, словно щупальца спрута, расходящиеся от его тела. И его взгляд, против воли, поплыл по ним, пока не уперся в то, что находилось в центре подвала. Кокон.

Слово само пришло в голову, холодное и безличное. Но это было нечто большее. Он висел от самого потолка, тяжелый, каплевидный, достигавший почти пола. Два, а то и три метра в высоту. Его поверхность не была гладкой. Она напоминала кору древнего, больного дерева, сплетенную из тех же иссиня-черных волокон, но покрытую складками, вздутиями и мерцающими в свете фонарика влажными прожилками бирюзового и лилового оттенков. От него исходило слабое, собственное свечение – пульсирующий, болезненный свет, как от гниющего пня, зараженного фосфоресцирующим грибком. Он дышал. Не животным дыханием, а медленным, растительным движением – вся масса чуть сжималась и расправлялась, и с каждым таким «вдохом» из его основания выделялась капля густой, темной слизи, которая падала в маленькую, вырытую в земле ямку, уже наполненную этим веществом. Воздух вокруг кокона колыхался от исходящего от него тепла – не тепла жизни, а тепла гниения, брожения, чужеродного метаболизма. Коди стоял, завороженный. Страх отступил на мгновение, уступив место абсолютному, детскому изумлению. Он никогда не видел ничего подобного. Отец, рассказывая об опасностях Пустоши, говорил о «щупальценосых ползунах», о «кристальных роях», о «душителях-лианах». Но об этом… об этом гигантском, пульсирующем плоде, висящем в темноте, он не упоминал никогда. Было ли это настолько редким? Или настолько страшным, что о нем боялись даже говорить?

Любопытство, та самая сила, что влекла его к сломанным передатчикам и старым картам, потянула его сделать шаг вперед. Он забыл про вонь, про банки с кошмарами на полках. Его мир сузился до этого мерцающего, живого монумента. Что внутри? Спящее существо? Инкубатор для новых ужасов? Или просто… форма? Бессознательная, растительная масса, порожденная мутировавшей биосферой?

Он медленно поднял руку, не руку с фонарём, а левую, пустую. Ему дико хотелось прикоснуться. Почувствовать текстуру. Узнать, твердое оно или мягкое, теплое или холодное. Это был импульс исследователя, тот же, что заставлял его разбирать радио. Но в тот миг, когда его ладонь была в нескольких сантиметрах от влажной, переливчатой поверхности, в голове как удар молнии вспыхнули слова отца, сказанные в одну из последних их ночей у костра, «Запомни раз и навсегда, Коди. Здесь, за Частоколом, нет ничего нейтрального. Каждый лист, каждый камень, каждый звук – это либо охотник, либо приманка. Вся Пустошь дышит одним желанием: найти слабое место. И съесть. Никогда не забывай об этом. Даже когда тебе кажется, что ты нашел чудо». «Съесть». Слово пронеслось по нервам ледяным током. Он резко отпрянул, отшатнувшись на шаг назад. И в этот миг тишину подвала прорезал звук. Негромкий, сухой, царапающий. Шкреб-шкреб-шкреб. Как будто что-то толстое и одеревеневшее волочилось по земляному полу. Коди замер, сердце колотится где-то в горле. Он медленно, с чудовищным усилием, повернул голову, направляя дрожащий огонек фонарика туда, откуда доносился звук. Это был корень. Один из тех толстых, иссиня-черных отростков, что тянулся от основания кокона. Но он больше не лежал неподвижно. Он извивался. Кончик его приподнялся над землей, слегка покачиваясь, как голова слепой змеи, ищущей тепла. И он был направлен прямо на Коди. На его ноги. На источник тепла и движения в этом холодном, мертвом подвале. Ужас, чистый, животный, не оставляющий места для мыслей, хлынул в него. Все уроки отца, вся осторожность следопыта – все испарилось. Остался только древний, первобытный инстинкт: БЕГИ.

Он рванулся к лестнице, к узкой полоске серого света вверху. Но его нога, сделав первый неловкий шаг, наступила на что-то скользкое. Он поскользнулся, не упал, но потерял долю секунды. И этого хватило. Из темноты метнулось то самое щупальце-корень. Оно не обвило ногу – оно вонзилось. Не острым концом, а каким-то боковым, крючковатым наростом, который впился в ткань его походных штанов выше щиколотки, а под ней – в кожу, с болезненной, цепкой силой. Боль была резкой, жгучей, как от удара крапивой, помноженной на десять. Коди вскрикнул. Не крик ужаса, а короткий, перехваченный вопль боли и паники. Он дернулся, пытаясь высвободить ногу, но корень лишь сильнее впился, тянул его обратно, в глубь подвала, к пульсирующему кокону. В свете упавшей на пол фонарика, который чудом не разбился, Коди увидел, как по корню, от кокона к нему, побежала слабая волна бирюзового свечения. Оно питалось. Оно чувствовало его страх, его боль, его тепло.

Мысли метались в панике: нож! Нож в рюкзаке! Но рюкзак болтался за спиной, чтобы достать – нужны секунды, которых у него не было. Лопата! Он видел ржавую лопату в углу! Но до нее не дотянуться. И тогда его взгляд упал на грудной карман.

Огонь. Не раздумывая, схватившись за единственную соломинку, Коди, выхватил зажигалку. Боль в ноге пронзила его с новой силой – корень, чувствуя сопротивление, дернул его еще резче. Коди чуть не упал, но уперся свободной рукой в землю. Он поднес пламя не к самому корню – он боялся, что это не подействует, а к тому самому крючковатому наросту, что впился в его ногу.

Оранжевый язычок пламени лизнул бугристую, влажную поверхность. Эффект был мгновенным и оглушительным.

Корень не просто дернулся. Он вздрогнул всем своим существом, как живое существо, тронутое раскаленным железом. Раздался звук – не крик, а нечто среднее между шипением лопающегося пузыря и сухим треском ломающейся ветки. Из-под пламени брызнула струйка темного, густого сока с отвратительным химическим запахом. И корень, словно обжегшись о саму суть жизни этого мира, отпрянул. Крюк разжался. Давление на ногу исчезло.

Коди не стал ждать. Адреналин выжег всю боль, всю усталость. Он вскочил на одну ногу, потом, хромая, помчался к лестнице, не оглядываясь. Он не видел, как зашевелились другие корни, как кокон на мгновение замер, а потом пульсировал с новой, тревожной силой. Он видел только ступени, уводящие вверх, к серому свету. Он влетел на лестницу, хватая руками за холодные каменные выступы, поднимаясь по ним почти на четвереньках. Раненая нога горела, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей потребности быть снаружи. Вырвавшись из темного провала, он с размаху ударил рукой по тяжелой двери подвала, захлопнул ее и, не останавливаясь, пронесся через мертвый дом, выпрыгнул через разбитое окно, не почувствовав, как стекла режут ему руки.

Он бежал. Мимо сараев, через поле с серебристой пыльцой, пока не споткнулся о корень на старой дороге и не рухнул на колючий, но такой знакомый и безопасный асфальт.

Он лежал на спине, грудная клетка ходила ходуном, вырывая из горла хриплые, прерывистые всхлипы. Небо над ним было низким, серым, затянутым вечными тучами. Он смотрел в него, и в глазах у него стояли слезы – от боли, от страха, от обрушившегося на него понимания. Он поднял дрожащую руку, разжал кулак. В нем, теплая от его тела, лежала зажигалка. Маленький, победивший тьму, огонек. Он сжал ее снова, прижал к груди, и хриплый, сдавленный шепот вырвался из его пересохшего горла, смешавшись со стуком сердца:

– Еще чуть-чуть… отец… Держись еще чуть-чуть…

Он говорил это отцу. Но в глубине души он знал – это он говорил себе. Потому что теперь он понял по-настоящему. Пустошь не просто опасна. Она ненавидит их. И она ждет. А он залез прямо в ее червячное, пульсирующее сердце. И выжил. Но до вышки еще идти и идти.

Сдавленно кряхтя, он сел. Каждое движение отдавалось резким спазмом в ноге. Он не решался смотреть на нее, боялся увидеть что-то большее, чем рану – увидеть заразу, изменение, черные прожилки под кожей. Но страх за отца был сильнее. Он заставил сжать зубы и высвободить плечевые ремни рюкзака. Рюкзак упал на асфальт с глухим стуком. Замок на молнии был холодным, пальцы плохо слушались, дрожали. Пальцы наткнулись на жесткий нейлоновый чехол с красным крестом, выцветшим от времени и грязи. Аптечка. Отец собрал ее сам, и каждый предмет в ней был подобран с мрачной прагматичностью выживальщика. Коди вытащил чехол, расстегнул липучки. Запах бинтов, йода и чего-то еще, лекарственного и горького, ударил в нос – чистый, почти стерильный, невыразимо далекий от сладковатой гнили подвала. Этот запах был якорем, связью с нормальностью, с отцом. Он глубоко вдохнул его, чувствуя, как паника чуть отступает, уступая место сосредоточенности ремесла.

Сначала нужно было увидеть врага. Он закатал штанину, ткань прилипла к ране, и при отрыве его пронзила новая волна боли. Коди стиснул зубы, издав шипящий звук сквозь них.

Рана была страшной, но не смертельной. Не рваный порез, а странный, будто выжженный и проколотый одновременно след: два рваных отверстия от крючковатого нароста, окруженные воспаленным, багровым ореолом. Кожа вокруг них была неестественно горячей на ощупь и покрыта мелкими, бугристыми пузырьками, словно от химического ожога. Из ран сочилась не кровь, а желтоватая, мутная сукровица с едва уловимым бирюзовым отливом. Именно этот отлив заставил сердце Коди сжаться от нового, леденящего страха. Это был не просто яд. Это было внедрение. Чужеродное. Живое.

– Охотник и приманка, – прошептал он, вспоминая слова отца. Руки сами потянулись к нужным предметам в аптечке, действуя почти на автомате, как его учили.

Очистка. Бутылочка с чистой водой которую жалеть нельзя, инфекция страшнее. Он смочил последний относительно чистый лоскут от старой рубахи. Прикосновение мокрой ткани к ране было адским. Он вскрикнул, коротко и резко, выжимая из ран мутную жидкость. Сукровица смешалась с водой, окрашивая ткань в желтый цвет. Потом антисептик. Не йод – его почти не осталось, а едкий, пахнущий химией раствор на основе спирта и чего-то еще. Он вылил его прямо на рану, и боль достигла такого накала, что в глазах помутнело. Он упал на локоть, сдерживая рык. Мир звенел. Но когда белая пелена отступила, рана казалась… чище. Бирюзовый отлив чуть поблек.

Нож и огонь. Отец говорил: «Если сомневаешься – выжигай». Маленький складной нож, лезвие протертое спиртом. Коди раскалил его кончик над пламенем зажигалки до тусклого красного свечения. Дыхание участилось. Это было хуже всего. Хуже, чем бегство. Это было осознанное, добровольное причинение себе боли во имя спасения. Он закусил ремешок от рюкзака, ощутив во рту вкус кожи и грязи. Взгляд стал стеклянным, отрешенным. Он прижал раскаленный металл к краям ран, к воспаленной коже вокруг. Чш-ш-ш! Шипение и запах паленого мяса, свой, знакомый и от этого невыносимый. Тело вздрогнуло в судороге, по спине прокатилась волна ледяного пота. Он чуть не потерял сознание, мир уплывал в черные точки. Но он держался. Выжигал возможную заразу, прижигал сосуды. Когда он убрал нож, от ран шел тонкий дымок. Боль теперь была глухой, пульсирующей, но уже человеческой – боль от повреждения, а не от вторжения.