Потерянные Навсегда

– Мы с Габриэлой всегда были на «ты», и я, кстати, не вижу в этом никаких проблем, как и она. По правде говоря, за исключением вас, Лемоса Ногейры, и одного или двух сотрудников, которые, кажется, предпочитают такое обращение, я со всеми на «ты», даже с коридорным. Мне кажется странным, что вы этого не заметили. Что касается того, что она читает мои факсы, ну, она мой секретарь, и это экономит время, а потом, если я ей не буду доверять, кому мне доверять? - Гомес слушает меня со сдерживаемой яростью.

– Да, конечно, я заметил, что вы почти ко всем на «ты», – говорит он с некоторой болью, - но это совсем другое. То, что вы обращаетесь к другим так, это одно, но то, что они к вам на «ты» – это неприемлемо. Это может вызвать проблемы с дисциплиной и затруднить соблюдение субординации, понимаете?

Если бы это зависело от него, то сейчас все еще существовало бы рабство, а наемные работники имели бы право только на то, что боссы, в их величии, соизволили им дать, и они должны были бы быть благодарны за эти подачки, какими бы незначительными они ни были. Этот человек живет в предыстории человеческих отношений, но хуже всего то, что он не единственный, и кажется, что становится все больше и больше людей, которые не могут думать иначе, не могут смириться со своими маниями. Я решаю не говорить ему, то, что стоило бы сказать, зная, что это ни к чему не приведет, он убежден в абсолютной правоте своего образа жизни.

– Я думаю, вы ошибаетесь. У меня никогда не было проблем ни с кем, из-за обращения на «ты». Напротив, я считаю, что так жизнь протекает намного приятнее, меньше пахнет нафталином, не знаю, понимаете ли вы? Меня никогда никто не задевал неуважением, – да мне это и не важно, но это уже не касается Гомеса, – и никто не обрушил дисциплину, и никто никогда не отказывался сделать то, что их просят. Возьмем, к примеру, случай наших испанских коллег и их сотрудников, которые ко всем обращаются на «ты», и это никак не влияет на их качество работы.

Один из испанцев делал это нарочно, несмотря на имя и его постоянное настойчивое требование писать букву «z», а не «s», Гомес испытывает реальное отвращение к Испании, и я не мог удержаться, чтобы не вставить шпильку.

– На самом деле, есть примеры чрезвычайно иерархичных и очень дисциплинированных организаций, где все обращаются друг к другу на «ты», от самых низов, до самых верхов, и ничего, никакая дисциплина у них не страдает.

Я смолк, надеясь, что он хоть что-то поймет. Напрасная надежда. Гомес так просто не сдается.

– Да, да, я даже могу согласиться с тем, что это правда, хотя я не понимаю, как это может быть возможно, - «просто раскрой глаза, осел», думаю я, но не говорю этого, - если и так, то за границей. В Португалии все иначе. Люди разные. Португальцы очень недисциплинированы, и их нельзя оставлять без контроля. Для вашей же пользы.

Настоящий троглодит. В тридцать девять лет. Почему он ничего не понимает в жизни? Возможно, он даже не понимает, как это звучит. Но и воспитывать его не мое дело, даже если бы я мог. Я ничего не имею против тех, кому нравится, независимо от причин, поддерживать жизнь симулякра18 архаичных форм обращения в рабочих отношениях, в которых, как раз, мало архаики. Что меня огорчает, так это то, что, как правило, эти формы обращения не нацелены на сохранение вежливости старых времен, а используются для обозначения доминирующего положения над людьми, с которыми такие начальники имеют дело ежедневно. Над коллегами, как они их называют.

Но я отвлекся, передо мной Гомес, который смотрит на меня, как бык на дворец, (то есть с тем же выражением, что у быка, независимо от того, есть ли у него дворец перед рогами), ожидая, что я что-то скажу в ответ, но я немного растерял слова. Я не хочу обижать его, по моим жизненным правилам каждый имеет право быть кем угодно, даже идиотом, а ведь он мне ничего не сделал. Лучше всего использовать обычный слив разговора и двигаться дальше.

– Я не говорю, что я абсолютно прав, в конце концов, вы знаете Португалию и португальский язык неизмеримо лучше, чем я. Я не забываю (и люди вроде вас не позволяют мне забыть), что я здесь иностранец (хотя я прожил здесь большую часть своей жизни) и что, следовательно, есть вещи, которые вне моего понимания. Однако я могу повторить, что обращение на «ты», по обоюдному согласию, никогда не доставляло мне никаких проблем ни при каких обстоятельствах.

Успокоенный и удовлетворенный признанием его превосходного знания чего-либо, он заставляет себя улыбнуться и говорит:

– Я рад, что у вас не было проблем с этим, но на вашем месте я бы перестал это делать, – по-отечески советует он. – Это многое упрощает. Что касается нашего разговора, то именно Сюзана занималась бронированием, поэтому мне необходимы данные, ваши и девочки, чтобы она могла изменить имя в брони.

Он поднялся, опираясь на мой стол, и, пробравшись через бумаги и пошел к двери, его штаны шуршали, цепляясь за толстые бедра, которые терлись друг о друга, при каждом шаге, а клетчатые носки, торчащие из-под брюк, сползли на его толстых ногах.

– Нет-нет, совсем нет, - спешу сказать я. – Обо всем позаботится Габриэла, Сюзане не стоит беспокоиться. Вот, я ей уже говорю.

Прежде чем он успевает возразить, я нажимаю кнопку внутренней связи:

– Габи, пожалуйста, поговори с Сюзаной и попроси ее предоставить всю информацию о бронировании в Фуншале, которое она заказала, а позже мы поговорим. Спасибо.

Так что, по крайней мере, я уверен, что мне не достанется туристическая комната или бронь в двухзвездочном отеле с видом на холм. В конце концов, платит офис, и меньшие расходы на других означают большие расходы на Гомеса. По его лицу это нетрудно прочитать, поэтому он и хотел, чтобы обо всем позаботилась Сюзана, но я уже знал эту его манеру. Хотя он любит роскошь для себя, этот человек просто легенда скупости для других. Видя, что у него нет шансов сэкономить на мне, он легко помахал мне рукой и вышел за дверь.

Я вернулся к факсу Нила, вижу, что дело несложное, и мысленно помечаю себе ответить на него сегодня, затем перевожу взгляд на другой пришедший документ. Похоже, это действительно первое обращение по вопросу о наследстве, на которое я бы ответил, но факс адресован моему отцу - Габриэла, должно быть, не заметила – и ссылается на письмо, которого я не получал, и имя отправителя, я вспоминаю, что где-то слышал его, но, поскольку я бы не сказал, что это срочно, я откладываю его в конец стопки дел, которые нужно сделать, и вернулся к работе, от которой оторвал меня Гомес.

Вопреки тому, что я думал, поскольку телефонных звонков не было и никто меня не отвлекал, мне удалось отправить ответ на пятничный факс до половины двенадцатого. Габриэла постучала в дверной косяк, чтобы сказать мне, что пора идти, но я был уже в плаще. Она подает мне холщовый мешок, когда я прохожу через холл, и я быстро иду дальше, вижу, что лифт на первом этаже, и спускаюсь по лестнице, почти сбивая Жуана, который поднимается мне навстречу.

– Эй, старик, ты сегодня рано. На тренировку? - Бросает он мне вслед, схватившись за перила, чтобы не упасть. Я говорю «да, до скорой встречи», и продолжаю спускаться без остановки.

Выбегаю на улицу, поворачиваю налево в сторону Шиаду, затем направо, где на углу книжный магазин Соариш-да-Кошта, иду по улице почти до конца и вхожу в третье здание справа. Я поднимаюсь на второй этаж, где dojo19 Айкидо, в которую я хожу более десяти лет, открываю дверь ключом и впускаю тех, кто уже ждет, бегу в раздевалку, без спешки меняю офисную одежду на keikogi20 и следующие шестьдесят минут я и еще 10 энтузиастов потеем - неплохо для тех, кто решил использовать обеденное время, чтобы терять калории, а не копить их. Мастер Такеда находится в Японии на семинаре, и помощник мастера спросил меня и еще одного ученика, можем ли мы помочь ему с тренировкой в обеденное время. Правда, мне пришлось предупредить, что я не смогу приходить в среду и в пятницу. Обидно, мне очень нравятся эти тренировки в середине дня, потому что рабочий день так пролетает быстрее, и даже если я пропускаю всего два дня, я скучаю по ним.

После тренировки я возвращаюсь в раздевалку, снимаю кейкоги, открываю шкафчик, где у меня лежат ванные принадлежности, и прыгаю в душ, ополаскиваюсь почти холодной водой, на бегу вытираюсь полотенцем, которое всегда оставляю в сушилке, пользуюсь дезодорантом и одеколоном.

Снова надеваю костюм адвоката и выхожу с последним соучеником на улицу. Он рассказывает мне о трилогии «Матрица», которую считает лучшим из когда-либо созданных фильмов, и подробно описывает не вошедшие в фильм эпизоды, включенные в сотое расширенное издание коллекционной серии, которая только что была выставлена на продажу – ему пятнадцать лет а критическое мышление новорожденного.

Я не хочу возражать ему, есть вещи, которые мы должны понять сами.

Мы расстались на Гаррет-стрит, и я двинулся в сторону торгового центра. На верхнем этаже я покупаю легкий обед – суп, стейк на гриле с рисом, фрукты, стакан молока. Потом какое-то время сижу за одним из столиков в общей зоне ресторанов, и думаю о том, что еще мне нужно сегодня сделать. Закончив, я спускаюсь по лестнице и иду в офис. Прихожу я чуть раньше двух часов. Кроме радио Габриэлы, как всегда станция Вокс, ни звука в офисе, думаю, сегодня все пошли обедать одновременно. Так лучше. Я беру в руки второй и третий пятничные факсы, на которые отвечаю менее чем за час. Я отмечаю сколько времени у меня уходит на каждую работу, затем снова смотрю на факс Нила Алларда. Как я и ожидал, он не занял у меня много времени. Я все еще думаю, не написать ли, что я еду в Фуншал, где я знаю, он почти наверняка будет, но решил это не упоминать в своем ответе. Я также отмечаю время, потраченное на ответ Нилу, и откладываю его дело к другим, уже выполненным для того же клиента. Поскольку срочных дел не осталось, я пользуюсь возможностью просмотреть почту, которую Габриэла принесла утром. Сообщение от Ордена, сопровождаемое проспектом, напечатанным в цвете с большим количеством фотографий, для семинара, который кажется слишком дорогим, для того, чтобы узнать что-то, о чем я никогда не слышал. Я не думаю, что мне это интересно, и откладываю письмо и проспект в папку справа от себя. Два судебных уведомления с назначенными слушаниями по двум текущим делам. Открытка от двоюродной сестры Филипы, которая в Австралии заканчивает курс морской биологии, пишет, что отправилась на прогулку в Тасманию, звучит интересно, может быть, однажды я смогу туда заскочить. Два счета кредитных карт, на них ноль. Интересно, зачем они вообще присылают мне такое. Коричневый конверт формата C521 из Швейцарии, адресованный господину доктору Небулони. Кого я знаю в Швейцарии, кто стал бы слать мне такой толстый конверт? Некто Г. Бошан, судя по имени отправителя, хотя это мне вообще ни о чем не говорит.

Я открываю конверт и вытаскиваю сложенную пополам стопку бумаг. Это фотокопии документов, в основном на языках, которых я не знаю, хотя один может быть на русском или что-то в этом роде, но есть и три документа точно на португальском. Два свидетельства о рождении, одно из которых датировано 1999 годом, а другое 2001, двое детей, одно женское – Ольга, а другое мужское, без имени, только дата и место рождения и, следовательно, зарегистрированное на имя матери, серийный номер Ванбэйн10D2001, ребенок пришел в этот мир в Луанде, в частной клинике. Третья фотокопия на португальском - это то, что мне сначала кажется багажной биркой, но потом я понимаю, что это браслет новорожденного, судя по размеру. Там напечатано «Частная клиника Белен» заглавными буквами и имя Арантес (Вальмиссон), написанное, по-видимому, фломастером; внизу стоит дата 15 января 2002 года и последовательность цифр и букв SxMClOKDlv:0203. С таким кодом этот Белен точно должен быть в Бразилии. Но зачем мне это прислали? И почему фотокопии помятые и грязные, на них пролито что-то красноватое... ржавая вода? Могли бы кому-нибудь другому отправить... Я откладываю листы и беру сопровождающее их письмо.

"Sehr Geherte Ric"22... По крайней мере, часть тайны раскрыта. Письмо адресовано отцу, но кто, из клиентов Рика, еще не знает, что он умер, я думал, что предупредил всех. Это старое письмо? Но нет, датировано прошлой средой. Я тщательно пытаюсь расшифровать мелкий почерк этого Герхарда Бошана, который, кажется, писал письмо стойкими чернилами, утиным плохо оточенным пером. «Я прошу тебя простить меня за долгое молчание, но, как ты уже знаешь, если Ленц застал тебя перед возвращением в Бразилию, я все это время лежал в больнице. Тот, кто пытался вывести меня из строя, не был профессионалом. Я, конечно, ничего не помню; примерно месяц назад я был в коме и с тех пор только время от времени приходил в сознание. Всего три недели назад я полностью пришел в себя и смог вспомнить, где спрятал фотокопии, которые отправляю тебе. Они немного помятые и грязные (кровь моя), но я не хотел делать новые, потому что качество могло стать еще хуже. Я надеюсь, что они еще могут помочь. Звони, если нужно. На самом деле, мне нравятся телефоны, потому что твой номер нельзя отследить. Обнимаю, твой Гер».

Что за странное письмо. Я снова просматриваю фотокопии и вижу, что все они выглядят как официальные документы, не старше пяти лет, если судить по датам, свидетельства о рождении, возможно, ангольских детей. Я понятия не имел, что мой отец мог иметь какое-либо отношение к таким делам. Но сегодня я больше ничего не узнаю, в письме нет номера телефона, и мне еще многое нужно сделать, и потратить время на то, чтобы попросить адресную службу дать мне номер на основе адреса. Может быть, завтра.

Я бросаюсь на кучу дел, которыми нужно заняться, и вижу брошюру о семинаре в Фуншале, которую Гомес, должно быть, незаметно оставил у меня на столе. Она напоминает мне, что я должен поговорить с Габриэлой, и по телефону я прошу ее забронировать два места на рейс завтра днем и номер с двумя кроватями и видом на залив на верхнем этаже в Перл-Бэй. Отель немного вдали от места проведения семинара, но, судя по тому, что я помню со своего последнего визита, он лучше всего подойдет для Бекки.

Я возвращаюсь к подвисшим делам и заканчиваю в два движения три дела, над которыми я сидел несколько дней, может быть, просто ждал подходящего момента. Я пересматриваю остальные дела и снова оказываюсь лицом к лицу со швейцарским факсом, который на этот раз читаю более внимательно. Он от некого Гвидо Кройцера, юриста, который говорит, что мой отец получил пакет, оставленный ему умершим парнем по имени Конрад Ленц, и что мой отец может связаться с ним, чтобы уточнить детали доставки. Два письма для отца в один день и оба из Швейцарии. Моя память заставляет меня расписаться в бессилии, и я снова беру письмо Бошана. Он говорит о Ленце, том самом? Внезапно я вспоминаю имена, которые слышал сегодня утром в Euronews. Три двадцать девять, выпуск новостей в три тридцать, может быть, они упомянут эту новость еще раз.

Я вскакиваю и бегу в офис Габриэлы, которая в наушниках что-то пишет на компьютере. Я закрываю дверь и включаю телевизор, прежде чем она успевает что-то спросить. Он смотрит на меня с тревогой.

Я сигнализирую ей, что все в порядке, и перехожу к телевизору. Почти в конце выпуска они снова сказали о двух изуродованных телах, найденных неделю назад в Манаусе и опознанных вчера: Элиза Феррара, итальянский врач, и Конрад Ленц, швейцарский журналист. Слишком много совпадений, должно быть, это тот же сорт совпадений, про который знали Бошан и мой отец. Но как и откуда? И кто такой Бошан? Я выключаю телевизор и ухожу к себе, не сказав Габриэле ни слова.

Вернувшись к своему столу, я беру факс и набираю распечатанный номер телефона. Я долго слушаю гудки, прежде чем берут трубку.

"Creutzer-Scheider advokat firma, Grüezi23".

– Grüezi, меня зовут Карл Небулони, я юрист, со мной связался доктор Гвидо Кройцер, с которым я хотел бы поговорить.

– Как поживаете, доктор Небулони? Боюсь, что доктора Крейтцера не будет ни сегодня, ни завтра, не могли бы вы позвонить в среду или вы хотите, чтобы он вам перезвонил?

Я сказал ему, что попробую перезвонить, но все равно дал ему свой прямой номер, и если меня не будет, то он сможет поговорить с Габриэлой.

Которая, кстати, только что вошла с выражением выполненной миссии на лице.

– Вот билеты и бронь номера. На зеленом стикере код бронирования, с этим пойдешь прямо на регистрацию, билеты электронные. На желтом стикере номер телефона отеля и имя мальчика, с которым я говорила на случай, если возникнут проблемы.

Я беру два стикера, которые она дает мне, и наклеиваю их на завтрашний лист моего ежедневника.

– Ты придешь завтра или хочешь, чтобы я отменила завтрашние планы?

Я смотрю на повестку дня и вижу, что я только что назначил встречу с наиболее продвинутыми стажерами, чтобы узнать, кто из них хотел бы остаться с нами, а у кого уже есть другие планы. Я говорю Габриэле перенести встречу на следующую неделю и не забыть уведомить Мейреллеса, который обычно отвечает за стажировку. Она смотрит на меня, словно хочет сказать: «Как ты смеешь думать, что я забуду предупредить Мейреллеса», но пометку делает.

– Нет, я не думаю, что приду. Самолет в час, да? У меня времени только собраться? Как думаешь, сможешь прожить эти дни без меня?

Я спрашиваю очень серьезно.

– Ммм, я не знаю, шеф. Я думаю, что как минимум две практикантки будут сильно по тебе скучать...

Я моргаю, и мы оба смеемся. Со мной вообще никто из стажерок не флиртует, и Габриэла это хорошо знает, так как я слышал, что они думают, что я слишком мелкая сошка по их мнению. Но так лучше, возиться с этим меня бы смущало.

– Но я пришла сказать, что прибыл полковник Мартинс, проводить?

Мартинс, я совсем забыл об этом человеке! Я говорю Габриэле не беспокоиться, я сам выйду к нему. Полковник Кунья Мартинс - пожилой мужчина, под пятьдесят, он был нашим клиентом со времен моего двоюродного дяди. Он - настоящая жемчужина среди людей, и ему очень нравится посещать офис, когда он гуляет, хотя мы оба знаем, что большинство вещей, которые он просит меня сделать, можно сказать и объяснить по телефону.

Забронируйте встречи как минимум за пятнадцать дней и исполните все запланированное до мельчайших деталей – такие у него распоряжения. К счастью, он никогда не занимает много времени. Сегодня он пришел, чтобы попросить меня помочь с описью вещей, которые он хочет внести в завещание.

Он подает мне исписанный от руки лист формата А4, на котором четко написано то, что он только что сказал мне устно. Он спрашивает меня про Бекку и как у нас дела, крепко пожимает руку, хлопает меня по плечу и уходит, так же быстро, как вошел. В общей сложности все заняло не более двадцати минут. В таком возрасте быть таким быстрым – это же идеальный пациент, о котором мечтает любой геронтолог.

Я вижу, что уже двадцать минут пятого и начинаю собираться, Бекка ждет меня в пять, и я не люблю ее разочаровывать. Она, правда, еще не умеет понимать время, но есть и другие способы узнать, опаздываю я или нет, например, посмотреть, кого уже забрали, а кого еще нет, и посчитать «среднее»... Их гораздо сложнее обмануть, чем вы думаете. Неосознанно, я положил письмо Бошана и факс Кройцера в папку, даже не знаю почему, а также вынул электронный календарь отца из ящика и дополнительные карты памяти, которые он хранил на фальшивом дне – я все уже просмотрел, но никогда не знаешь, что обнаружишь, если смотреть с другого угла.

В плаще я дважды стучусь в дверной косяк к Габриэле, чтобы попрощаться и спросить, не хочет ли она, чтобы я привез ей что-нибудь из Фуншала, она отвечает «нет» и желает нам благополучно съездить.

Я уже берусь за ручку двери, когда вдруг кое-что вспоминаю, возвращаюсь и говорю, чтобы она никому не говорила, даже под пытками, где мы собираемся остановиться. Если бы я не увернулся, ластик прилетел бы мне в лоб. Я бегу к выходу, убегая от несущегося мне вслед эпитета «ненормальный босс, не заслуживающий своего секретаря».

В метро еще не очень людно, и я захожу на Авеню Республики без десяти пять, что дает мне время прогуляться до Санчо Панса и поглазеть на девушек. Это спорт, который приносит гораздо больше удовольствия летом, но парень в моей ситуации должен хвататься за возможности, когда они появляются. Я бы ни на что не променял ответственность за Бекку, но также верно и то, что она полностью разрушила мою личную жизнь – не говоря уже о сексуальной, которая, как говорят, находится в анабиозе. В любом случае, если понять почему Изабель ушла от меня, то нельзя даже считать, что это плохо. Лучше уйти, чем остаться и усложнить жизнь мне и малышке.

Но это еще не все, быть родителем-одиночкой действительно сложно. Как парень может пойти повеселиться вечером? Оставить Бекку с няней? Это должен быть очень особенный человек, чтобы она его признала, и, если случится снова ночь кошмаров, я не уверен, что няня сможет ее успокоить. Вот если бы Лотта приехала на рождественские каникулы, но похоже, она не приедет, она, должно быть, захочет провести их с Джаспером в Копенгагене.

Но я не знаю, на что жалуюсь, эта фаза кошмаров, когда ей нужно больше внимания, не может длиться вечно, и как только ей станет лучше и она немного подрастет, я смогу попросить кого-нибудь посидеть ней несколько часов и вернуться в общественную жизнь. Мне нужно найти новых друзей, потому что большинство из тех, что были у меня до аварии, постепенно исчезли. Я не виню их, но меня такие друзья не устраивают.

Я подхожу к дверям детского сада и ничего. Бывают дни, когда их не видно. Я иду в заднюю комнату, где они должны закончить свой обед, и меня встречают, бегом бросаясь ко мне, и мои руки хватают маленькие ручонки, полные крошек и измазанные маслом, и я слышу крик «Калле, калле!»

Я сразу забываю, что у меня нет личной жизни, нет девушки и я не был в кино, на концертах или выставках с тех пор, как умерли родители. Слышать ее и видеть ее такой счастливой, когда мы снова встречаемся в конце каждого дня, более чем достаточно, чтобы я не вспоминал о личной жизни некоторое время. Я спрашиваю, как прошел день, и мне говорят, что все прошло хорошо. Мы прощаемся с ее друзьями, и я веду ее в ванную комнату, где мою ей руки и лицо перед тем, как надеть плащ и шарф, и, хотя дождя нет, уже темнеет, и вечер ветреный и неприятный.

Я иду к выходу, но возвращаюсь, чтобы сказать Ане, что Бекки не будет до понедельника, и получаю вторую улыбку за день. Это приятно, и хоть все идет хорошо, с Беккой сложно, и, если вдруг что-то пойдет не так, больше всех пострадает Бекка.

Обратный проезд в метро прошел без происшествий несмотря на то, что мы взяли с собой откидное сиденье и поезд был полон к пяти часам.

На подъезде к Маркешу, я спрашиваю Бекку, не хочет ли она пойти посмотреть на огни и съесть мороженое, которое просила утром, но она мотает головой, и мы пересаживаемся на поезд до Коломбо. Приехали без затруднений, потихоньку поднимаемся по лестнице - с автокреслом в руках - садимся в машину и едем домой.

Я открываю дверь дома в шесть. Нельзя сказать, что мы добрались молниеносно, учитывая, что ехали из центра в центр.

Я приступаю к приготовлению ужина, о котором думал еще в детском саду Бекки. Детям сложно готовить, им быстро все перестает нравиться. Но сегодня у меня не кулинарное настроение (когда оно у меня, вообще, просыпалось?). И я не собираюсь делать ничего кроме золотых рыбок на гриле с картофельным пюре, яиц-пашот и резанных помидоров - всего, что, как я знаю, ей нравится – или, по крайней мере, обычно нравится. К блюду пойдет стакан холодного молока, его она тоже любит, и банан для обезьянки на десерт.

В половине седьмого мы садимся за стол, и я начинаю говорить о завтрашнем путешествии. Сначала ей очень нравится эта идея, но потом она понимает, что не сможет быть со своими друзьями, и Бекка задумывается, как теперь ей эта идея. Наконец, она приходит к выводу, что летать на самолете веселее, чем ходить в детский сад, и азарт берет верх. Может, мне не стоило ей говорить, теперь, должно быть, ее будет трудно уложить в постель ...

– Калле, можно я сяду к окну? - спрашивает она умоляюще, на шведском, как и каждый раз, когда мы путешествуем на самолете.

- Конечно, конечно, детка, а почему?

Я уточняю, зная, что она хочет, чтобы я спросил. Она смотрит на меня, словно не понимает, как я могу считаться взрослым, если не понимаю, почему она хочет сидеть у окна.

– Ну, ты можешь видеть другие самолеты и уток, когда они проносятся мимо нас, så kla’t!24

Ну конечно, как я мог сразу не сообразить, что это то, ради чего люди сидят у иллюминаторов. Мы продолжаем разговор на трех языках, как обычно, примерно до семи тридцати, и она начинает зевать, но решает, что хочет посмотреть Пеппи. Сначала мы идем в ванную, чтобы она вымыла руки и почистила зубы, а затем я убегаю от нее в комнату с телевизором, смеясь и крича: