Говор камней. Ирод (сборник)
- -
- 100%
- +
Он опомнился только тогда, когда храм опустел и около него остался один только верховный жрец.
– Сын мой, царь Тутмес, солнце Египта, – сказал старик, подводя его к массивному изображению Изиды, – я оставляю тебя одного с матерью богов. Вопроси ее, какой жизненный путь она укажет тебе, и свято следуй ее указаниям. Да благословят тебя боги!
И жрец удалился, оставив юного фараона перед немой бронзовой статуей с открытыми глазами и ртом. Тутмесу стало страшно, и он упал ниц перед таинственным божеством.
– О великая матерь богов! – чуть слышно простонал он. – Укажи мне путь моей жизни.
Тихо в обширном храме, так тихо, что Тутмес может считать удары своего взволнованного сердца. Но вдруг в эту тишину как бы вливаются откуда-то издали, из воздуха, чуть слышные мелодические звуки. Звуки все ближе и ближе. Это звуки систров – отголоски божества. Божество приближается… Оно тут… Изида говорит… Тутмес затрепетал весь от голоса божества… Что это за голос! – это музыка неба! – это голос ребенка, девочки!..
– Я, мать богов, сама снизошла к тебе, – говорил этот чарующий голосок. – Ты видел меня сегодня, о Тутмес! Я явилась к тебе, впереди великого Гапи, в образе девочки-жрицы со священным снопом в руке… Я вошла в твою душу и в душу той священной девочки… Я соединю навеки ваши души и ваши тела, если только ты, о Тутмес, исполнишь завет мой.
– Исполню! Исполню! – простонал очарованный фараон. – Говори!
В нем проснулся его бурный африканский темперамент, все безумие первой страсти. Он готов отдать вселенную, чтобы только вновь увидеть ту, со снопом в руке, только увидеть, а ему обещают соединить ее с ним навеки!.. Есть отчего с ума сойти…
– Говори! Говори! – стонал юный безумец.
– Внемли мне, о Тутмес! – продолжал тот же дивный голосок. – Меня не хотят знать народы севера, востока и юга… Твоя сестра, царица Хатазу, выпустила из своих рук карающий меч Египта – меч бога Монту… Возьми этот меч в руку твою, и пусть вновь преклонятся пред лицом моим все народы севера, востока и юга и принесут мне дань земли своей. Тогда я отдам тебе ту, которая силою моей пронзила душу твою… Не медли, о Тутмес!
Дивный голос умолк. Звуки систров, все более и более удаляясь, казалось, растаяли в воздухе.
Тутмес встал, шатаясь. Перед ним стояла та… божественная девочка… Она улыбалась…
«О мой Тутмес!.. Мой супруг, мой повелитель…»
Тутмес протянул было руки… Но девочка исчезла, как видение… на ее месте стоял верховный жрец.
Тутмес на походе. Он уже прошел со своим многочисленным войском пустынный перешеек, отделявший Египет от Азии, и приближается к знаменитой крепости Мегиддо, в нынешней Палестине. Там его ждали войска царя Кадеша, который, говорят камни, «собрал к себе царей всех народов, живущих против вод египетских до земли Нахараин (Месопотамия)».
Надписи на стенах храма Амона, где Тутмесу явилась Изида в образе девочки, говорят далее:
«Царь (Тутмес) стоял на медной колеснице. Он был как Горус-поражатель, господин силы, и как Монту, господин Фив. Рог (фланг) воинов его находился у южной горы при ручье Кина; северный рог – к северо-западу от Мегиддо. Царь – в середине между ними, и бог Амон-Ра подле него.
Тогда затрепетали презренные цари Востока. Тогда овладел ими царь Тутмес перед своими воинами. Они удивлялись царю. Тогда побежали презренные цари к Мегиддо, – в лице их ужас, – и покинули коней своих и золотые свои и серебряные колесницы, и их подняли на одеждах их, как на веревках, на стены этого города, ибо город был заперт страха ради деяний царя Тутмеса.
Пока их втаскивали на стены города на одеждах их – о, если бы воины царя не отдали себя желанию взять в добычу вещи врагов, то и презренные цари и Мегиддо взяты были бы в тот же час. Ибо подняты были презренный царь Кадета и презренный царь Мегиддо так, что они ускользнули и вошли в город.
И разгневался фараон.
И его венец одолел презренных царей. Тогда взяты были в добычу их кони, их золотые и серебряные колесницы, которые изготовлялись в земле Асебии (остров Кипр). Они бились, лежа в куче, как рыбы на суше. Храбрые отряды воинов фараона пересчитали вещи их. И вот взята была палатка презренного царя и в ней его сын. И подняли воины разом крик радости и почтили Амона, господина Фив, который дал победу сыну твоему Тутмесу. И они принесли пред царя добычу, взятую ими: живых пленных, кобылиц, колесницы, золото и серебро и всякие вещи…»
Далее камни говорят: «Тогда пришли цари этой страны вместе с детьми своими, чтобы преклониться пред царем и умолить дать дыхание ноздрям их, вследствие силы руки его и вследствие величия духа его. И подошли дети царей пред фараона и поднесли дары их: серебро и золото, синие камни и зеленые камни, и принесли пшеницу, вино в мехах и плоды для воинов царя, так как каждый из народа китти (хеттеяне) принял участие в этом подвозе припасов ради возврата их на родину. И простил фараон чужеземных царей».
На стене храма, где таинственная девочка пленила Тутмеса своей красотой и мелодическим голоском, перечислена добыча, взятая им по повелению этой подставной Изиды: 3401 живой пленный, 2041 кобылица, 191 жеребенок, 1 колесница, обитая золотом, и кузов из золота – враждебного царя, 31 колесница царей, обитая золотом, 892 колесницы презренных их воинов, 1 прекрасный железный панцирь царя Мегиддо, 200 броней их презренных воинов, 602 лука, 7 палаточных столбов, обитых золотом, бесчисленное множество быков и коров, 2000 молодых козочек, 20 500 белых коз.
Но это только ничтожная часть добычи, которую влюбленный фараон повергнул к маленьким ножкам своего прелестного божества – своей Изидочки с хорошенькой плотью и пламенной кровью. Далее камни говорят о тех пленных царях и их подданных, которые отдали себя фараону на его милость (число пленных царей время стерло с камней храма): 39 благородных людей, 87 царских детей, 1596 рабов и рабынь с их детьми, 103 отдавшихся фараону от голода.
А другая добыча: драгоценные каменья кучами, золотые блюда, утварь, мечи, 1784 фунта золотых колец, 966 фунтов серебряных колец (серебро тогда было редкостью!), статуя с золотой головой, выложенные золотом жезлы из слоновой кости с золотыми головами, шесть тронов, шесть столов, осыпанных золотом и драгоценными камнями, царский жезл-скипетр, весь из золота, плуг, выложенный золотом, группа царских семейных статуй с золотыми головами, 28 тысяч осьмин зерна, лазоревые камни и золото, золото без конца!.. Сто фунтов веса одно золотое копье! Для чего оно? Одного золота в кольцах и кусками я насчитал около 1000 пудов!
Но вот курьез: в числе даней, принесенных Тутмесу жителями Лиманопа (Ливан), показаны «две неизвестные породы птиц и два гуся. Эти были приятны царю более всего прочего», добавляет надпись.
Можно из этого заключить, что в Египте гусей не знали, и влюбленный фараон редкими птицами хотел особенно угодить своему маленькому божеству с ясными детскими глазками.
Трудно было бы перечислить все битвы и победы Тутмеса III, одержанные им для того, чтобы завоевать любовь маленькой чаровницы Изидочки, водившей за нос, по инструкции верховного жреца, влюбленного фараона; но я не могу обойти молчанием характерного и наивного рассказа, прочитанного знаменитым египтологом Эберсом на гранитных плитах гробницы военачальника Тутмеса III – Аменемхиба[7].
«Я служил царю моему, господину, в походах его в земли севера и юга, – говорит о себе Аменемхиб. – Он хотел, чтобы я стоял при нем. И я сражался врукопашную противу народа этой страны Негеб. Я увел трех взрослых аму живыми пленными.
Опять участвовал я в рукопашном бою в походе против народа высокой плоскости Уан, к западу от земли Халибу (к северу от Целе-Сирии). Я взял в плен 13 аму живыми, 70 живых ослов и 13 железных, золотом выложенных копий.
Опять сражался я врукопашную в том походе противу народа страны Карикаимеша (Киликия). Я увел несколько жителей живыми пленными. Я прошел вброд через воду страны Нахараин, пока они были в руке моей, не упустив их. Я привел их пред царя. Он наградил меня богатым даром.
И опять принадлежа к его слугам, я удивлялся его храбрости. Взят был Кадеш (знаменитая крепость на р. Оронте). Я не отходил от места, где он был. Я увел из благородных двух мужей живыми пленными и привел их пред царя, господина земли, Тутмеса III, – да живет он вечно! Он подал мне золотой дар за храбрость перед всеми людьми, именно: из чистейшего золота льва, две цепи на шею, два шлема, два кольца.
Опять удивлялся я необыкновенному деянию, совершенному господином земли в стране Ни (Верхняя Сирия). Он охотился на 120 слонов, ради бивней их, на своей колеснице. Я напал на самого большого между ними, который сражался против его святейшества. Я прорезал ему хобот. Еще живой, гнался он за мной. Я вошел в воду и стоял между двух скал.
В то время, когда царь Кадеша выпустил коня с головой… (?)… (точки и вопросительный знак у Эберса; предполагают, что это был или носорог, или бегемот), который бросился в середину воинов, я тогда побежал за ним пешком, держа меч, и распорол ему брюхо. Я отрезал у него хвост и передал царю. Похвалу получил от божественного за то. Радость, уготованная им, наполнила тело мое, и удовольствие проникло в члены мои».
Но вот победоносный Тутмес, обремененный золотом, пленными, всеми богатствами покоренных народов, возвращается в Фивы, чтобы получить высшую награду от божества – любовь очаровавшей его таинственной девочки, милый образ которой он носил как святыню в своем африканском сердце во всех походах. Сколько он взял в плен прелестных царевен покоренных стран, но ни одна из них не покорила его сердце – оно осталось верным своей первой любви, заревом и пожаром вспыхнувшей в храме Амона-Ра, на очах у великого рогатого бога Гапи…
Камень гробницы Аменемхиба говорит далее его устами в переводе Эберса:
«Я совершал эти битвы, бывши военачальником. Тогда приказал царь, чтобы я был тот, который бы распоряжался парусами на его корабле. И я был первый из окружавших его во время путешествия по реке (Нилу), в честь Амона, во время прекрасного празднества его в Фивах. Жители были в великой радости ради сего…»
Но еще большая радость осенила самого Тутмеса.
Когда он явился в храм Амона, чтобы повергнуть богам в дар добытые им бесчисленные сокровища и принести благодарную жертву Апису, – этот великий рогатый бог вышел к нему, предшествуемый… той же дивной девочкой!.. Но она теперь возмужала, а красота ее стала… ну просто обезумливающей!.. Глаза Тутмеса встретились с ее глазками – и великий завоеватель обезумел…
Он очнулся только тогда, когда в совершенно опустелом храме, перед изображением Изиды, он держал в своих объятиях ту… выросшую девочку!
– Ты кто? – в каком-то опьянении спросил он. – Ты божество?
– Я – Изида, – был ответ шепотом.
Дальше – ничего не слышно: губки богини заняты… Вдруг послышались звуки систра, и медная статуя Изиды прорекла:
– Царь Тутмес! Ты держишь на своем лоне божественное зерно, из которого произрастет твое многочисленное потомство.
Хорошенькое «божественное зерно» оказалось любимой дочуркой хитрого верховного жреца.
IX
Фараон-еретик
Из всех царствовавших в Египте, на поражающем воображение пространстве пяти тысяч лет, фараонов, число которых, по свидетельству говорящих камней и Манефона, достигает двухсот, только один проявил себя еретиком по отношению к отечественным богам и дерзал не поклоняться великому Апису.
Это был Аменхотеп IV, сын Аменхотепа III из XVIII династии фараонов.
Полагают, что еретический образ мыслей и еретические мнения фараон этот всосал с молоком матери, царицы Ти. Но откуда она была родом, кто такая – камни об этом молчат.
«По-видимому, – говорит Бругш-бей, историк фараонов, – женитьба Аменхотепа III была супружеством необыкновенным в Египте. Женою его была не царская дочь и не наследница удела из среды родственных ему семейств египтянок, но, по-видимому, следуя влечению своего сердца или вкуса, он избрал женою девицу не царского рода… Это та царица Ти, которая так часто появляется на памятниках этого времени рядом с царем как любимая жена фараона, к которой он был нежно привязан всю жизнь. Какого она была племени, доселе остается загадкою – загадкою, которая едва ли может быть разрешена посредством филологического рассмотрения созвучных имен ее отца и матери (Иуао и Тхуао), но которых родина лежала вне Египта и, быть может, далеко от него. Принадлежали ли они к семитическому племени? Где видел Аменхотеп III свою невесту? Не на охоте ли? Не в походе ли в отдаленной южной, а быть может, и восточной стране? Все эти вопросы остаются без ответа, так как памятники об этом упорно молчат. А между тем с ними связуется другая загадка – загадка о значении и смысле религиозного переворота, совершившегося в последующее царствование».
Судя по многому, что мы увидим ниже, позволительно, однако, спросить: не была ли эта женщина дитя того удивительного по нравственной стойкости племени, той духовно несокрушимой расы, которая впоследствии, через много-много генераций, дала миру Моисея и Христа?
Как бы то ни было, но она воспитала своего сына, будущего фараона, в еретическом духе. Недостаточно почтительное отношение к богам Египта проницательные и ревнивые к своей власти жрецы стали замечать в нем очень рано, когда он был только наследником престола, и потому стали проявлять некоторую враждебность к августейшему нигилисту. За жрецами не замедлили последовать и многие высшие сановники государства, которые не могли не видеть, что всеми фараонами, за спиною богов, помыкали святые отцы, непосредственно получавшие откровения от небожителей и разговаривавшие с самим Аписом на его божественно-бычьем языке. Враждебнее же всех оказались египтянки, так как для женщин жизнь без кукол в виде богини Гатор с коровьей головой, в виде Аписа, ибиса, священных жуков и кошек не имеет смысла.
Но вот фараон-нигилист вступает на престол. Восшествие его на священный трон Верхнего и Нижнего Египта сопровождалось небывалым скандалом, который поразил ужасом всю страну.
Случилось следующее. После всех торжественных церемоний венчания на царство новый фараон, по обычаю, должен был испросить благословения великого Аписа. Аменхотепа сажают на золотой трон, поставленный на богато изукрашенные носилки из слоновой кости и золота, и двенадцать сановников – эрисов, головы которых украшены страусовыми перьями, несут его к храму рогатого бога. Над владыкою Египта, облеченным во все царские доспехи и прикрытым дорогой мантией из виссона-пурпура, высятся изображения Правосудия и Истины, осеняющие его крыльями. У престола золотой сфинкс – эмблема мудрости и лев – эмблема мужества. Кругом – придворные с опахалами. Далее – ряды войск и народ.
Далеко виден царский пурпур! Он так и режет глаза на ярком африканском солнце.
Гремит музыка. Навстречу двигается другая процессия, жреческая, с Аписом во главе. Воздух оглашают священные гимны жрецов.
Процессии более и более сближаются. Процессия фараона останавливается, и Аменхотеп сходит с трона, чтобы встретить великого бога. Ярко сверкнул на солнце пурпур фараона.
Но что это? Священный бык остановился… Кроткие глаза его наливаются кровью… Он нагибает свою массивную с острыми рогами голову и, взрывая ногами землю, издает страшный рев… Длинный хвост его то вытягивается копьем, то колотит бока разъяренного животного… Бык, видимо, взбесился… Вот-вот он ринется на фараона и поднимет его на рога или выпустит царственные кишки…
Крик ужаса вырвался из уст стотысячной или миллионной толпы…
Великий бог гневен!.. О, горе, горе Египту!.. Гапи растерзает фараона!.. О великая Изида!
Аменхотеп, пораженный неожиданным бешенством священного быка, схватился было за меч, но эрисы мгновенно закрыли его собой.
Бык остановился, но продолжал реветь и рыть землю ногами. Вопли народа усиливались.
– Конец света! Конец бытию!.. О великие боги! – слышались истерические рыдания женщин.
Тогда выступил верховный жрец Фив и, приблизившись к разъяренному быку, стал кадить перед самой мордой Аписа благовонными курениями «священной земли Пунт», дым которых так ненавидело боготворимое животное.
Алис был побежден. Не вынося противного дыма, он с видимой досадой повернулся и, задрав хвост, стремительно бросился к своему храму, в апиэум – в свое роскошное стойло, украшенное художественною резьбой по черному и красному дереву, с вкрапленными в него золотыми пчелами и жуками-скарабеями.
В душе Аменхотепа кипела злоба. Он видел себя посрамленным на глазах своих подданных – всего своего войска и народа, которого в одних Фивах насчитывалось более двух миллионов.
Ужас объял население стовратной столицы Египта, а тысячеустая молва разнесла этот ужас далеко за «тропики Рака», с одной стороны, и до «Великих зеленых вод» – с другой. И от Аменхотепа отшатнулось большинство его подданных.
– Отринут богами за неверие, – боязливо шептались они и в переходах дворцов фараона, и в бедных хижинах, ожидая для страны великих бедствий.
В тот же вечер Аменхотепу доложили, что его желает видеть «учитель тайн неба» – жрец-астроном Мерира, чтобы сообщить царю «великую весть». Фараон тотчас же принял его.
– Сердцу великого фараона, земному солнцу – да светит он вечно над Египтом! – нанесена сегодня тяжкая рана злым умыслом служителей божества, – таинственно проговорил пришедший. – Они, ведая, что глаза великого Гапи, быка по плоти, не выносят цвета пурпура, с затаенною злобою поднесли тебе, о Аменхотеп, этот пурпур для облачения – и при виде его на тебе в сердце Гапи вселилось бешенство… Теперь недостойные слуги божества смеются над тобой из глубины гортаней своих.
Аменхотеп понял все. Быки действительно не выносят красного цвета. Жрецы с умыслом осрамили нелюбимого фараона-вольнодумца перед народом и войском.
Аменхотеп принял вызов, брошенный ему в лицо жрецами: это был исторический вызов от всего старого Египта, от всех предшествовавших поколений жрецов и фараонов всех восемнадцати династий… На Аменхотепа глядели теперь, как впоследствии, через четыре с половиной тысячелетия, глядели на дерзкого белолицего завоевателя с высоты пирамид не сорок, а более сорока веков.
Подобно другому царю – царю великой северной державы, которому, через сорок пять веков после Аменхотепа, старое царство, в лице своих бояр и стрельцов, бросило свой вызов бородами и кафтанами и который, приняв вызов, обрезал эти бороды и полы кафтанов, а потом покинул и свою старую, постылую столицу и основал новую, с окном в Европу, – подобно, повторяю, этому северному царю, Аменхотеп бросил свои стовратные, постылые Фивы и заложил новую столицу в самом сердце оскорбившего его Египта. Он отбросил от себя даже свое историческое имя – наследие отцов – и назвал себя новым именем, по имени нового божества, которому научила его поклоняться мать, царица Ти. Божество это – единая созидающая сила – Атен: творческая сила солнца. Новое имя Аменхотепа – Хун-Атен.
И вот камни говорят:
«И разослал фараон повеление, чтобы созваны были все строители, начиная от верхнего рубежа Египта до нижнего, до «Великих зеленых вод», и все жрецы, начальники и вожди народа – для производства великой ломки крепкого камня на сооружение новой великой столицы во имя светового бога, жизнь дающего солнечного диска». И превратились великие и знатные господа – жрецы и носящие опахала фараона – в надсмотрщиков ломки и погрузки на корабли камней.
Какое посрамление! Еще более жесткое посрамление ожидало великого бога Аписа.
Но вот началась лихорадочная стройка новой столицы, которая тоже названа по имени божества – Ху-Атен. Город вырастал не по дням, а по часам. Он расположен был на правой стороне Нила, ниже нынешнего Сиута, в местности, называемой ныне Тель-эль-Амарна. В самом центре новой столицы, на обширной площади, возвышался великий храм, а рядом с ним – величавый дворец фараона.
Когда город был готов, фараон-нигилист Хун-Атен велел созвать на площадь всех жрецов, сановников и народ. Войска построились шпалерами. Под дикие звуки музыки выходит из дворца фараон в полном царском облачении, осеняемый опахалами эрисов. Рядом с ним – скромный «учитель тайн неба», Мерира, открывший фараону проделки жрецов.
– Здесь, – торжественно возгласил фараон, обращаясь к Мерире, – я лично присутствую, чтобы возвысить тебя на звание верховного созерцателя солнечного диска в храме солнца города Ху-Атен. Да будешь ты таковым согласно желанию твоему, ибо ты был слугою моим, который был послушен новому учению. Никто, кроме тебя, сего не сделал. Сердце мое полно удовольствия. Потому даю тебе я это высокое звание, говоря: ешь от питания фараона, господина твоего, в храме солнца!
Потом он подозвал Аамеса, великого казнохранителя и хлебодара.
– Ты хранитель палаты серебра и золота! – сказал фараон. – Награди созерцателя солнечного диска в городе Ху-Атен. Положи золотое драгоценное ожерелье на шею его кругом. Положи золото к ногам его, ибо он был послушен новому учению фараона во всем, что было говорено, – в отношении этих прекрасных мест, устроенных фараоном, – в палате пирамиды, в солнечном храме солнечного диска, в городе Ху-Атен. Наполнен да будет всеми хорошими предметами, многим зерновым хлебом и полбою солнечный алтарь солнечного диска.
Затем, окруженная юными сверстницами, приближается к фараону прелестная девочка «с розами на ланитах» и с цветком лотоса в черных, как вороново крыло, волосах. В одной руке у нее маленький снопик свежей, сочной пшеницы, а в другой – золотой серп. Это старшенькая дочка фараона, Ми-Атен.
Тогда по знаку фараона расступается одна колонна воинов, и за нею открывается небольшой каменный бассейн с приспособлением для поливки тут же находящегося цветника лотосов. Вслед за тем – о ужас! – показывается великий бог, с завязанными глазами!.. Но ужас толпы усугубляется, вырастает до воплей, до обморока верующих женщин!.. Ужас, ужас! За богом идет верховный жрец Фив и хлещет бичом по бокам бога – бога хлещет!.. Затем впрягает его в ярмо рычага водокачки и, подгоняя бичом, заставляет его двигать рычаг вокруг бассейна!.. Бог всего Египта накачивает воду для поливки цветов лотоса!.. Это ли не ужас![8]
Довольно! Натешился оскорбленный фараон. Он подходит к Апису вместе с хорошенькою Ми-Атен и, взяв из ее ручек золотой серп, отрезает им несколько колосьев пшеницы. Верховный жрец между тем развязывает глаза наказанному богу… Апис изумлен, ошеломлен… Но перед его мордой сноп чудной пшеницы, а бог голоден, о как голоден!.. Его морили без пищи несколько дней, бедный бог!..
Лукавый фараон-нигилист протягивает ему колосья пшеницы. Апис бросается на них с жадностью… К его божественной морде подсовывают весь сноп… О, радость! Он жадно, жадно ест…
– О! – пронесся восторг в толпе египтян и преимущественно египтянок. – Великий Гапи принял жертву! Принял! Слава фараону! Слава!
Так отомстил свой позор фараон-нигилист.
В заключение скажу, что у фараона-нигилиста было восемь дочерей и ни одного сына. И все восемь дочерей были нигилистки – первые нигилистки в мире, прародительницы наших недоброй памяти нигилисточек…
Но о них – до следующего рассказа: камни, собственно скалы Тель-эль-Амарна, сохранили для нас и их деяния, и их портреты.
X
Царевны-нигилистки
В предыдущем рассказе «Фараон-еретик» я упомянул, что у этого фараона, Аменхотепа IV Хун-Атена, было восемь дочерей. Камни сохранили нам не только их имена, но и портреты их и их отца и матери. Вот как их звали: Ми-Атен, уже знакомая нам из предыдущего рассказа, если читатель не забыл, что эта девочка держала сноп пшеницы, когда ее отец подвергал публичному поруганию бога Аписа. Имена остальных царевен были следующие: Мак-Атен, Нофру-Атен, Бек-Атен, Тошера, Нофрура, Сотепенра и самая младшенькая – Анхнес-Атен.
Я сказал, что камни сохранили нам их портреты. Действительно, среди ужасающих развалин столицы фараона-еретика, города Ху-Атен, в местности Тель-эль-Амарна, на гранитных стенах гробничных палат царской усыпальницы семейства Аменхотепа IV сохранилась картина, в самом идиллическом жанре изображающая семейную жизнь этого фараона.
«Судя по оставшимся в гробницах, за городом, в скалах, картинам, – говорит историк фараонов, – Хун-Атен жил весьма счастливой жизнью в кругу своей семьи. Окруженный дочерьми своими и вместе с женою своею, он изображен на балконе своего дворца, причем дочери его, царевны, бросают собравшейся внизу толпе подарки, тогда как мать их, супруга фараона, держит на коленях младшую дочку, маленькую царевну Анхнес-Атен. По-видимому, Аменхотеп IV утешался среди привязанностей семьи и находил в ней и в религиозном чувстве к своему божеству достаточное удовлетворение взамен потери привязанности к нему святых отцов и значительной части своих подданных».
Разве это не идиллия, и притом глубочайшей древности!