Кавказский муж. Право первой ночи

Глава 6.

Камиль

Салима засыпает прямо у меня на руках. От изнеможения, от шока, от выплеснувшихся наружу эмоций. Ее дыхание становится ровным и глубоким, лицо, размягченное сном, наконец, утратило следы паники. В слезах она выглядела разрушенной. Во сне – просто очень юной и беззащитной.

Я не решаюсь пошевелиться, боюсь разбудить. Ее голова лежит у меня на груди, волосы рассыпались по моей окровавленной рубашке. Рука, которую я разрезал, горит огнем, но эта боль ничтожна по сравнению с тем, что творится у меня внутри.

Я бережно, с невероятной осторожностью, на какую только способен, поднимаю ее на руки. Она легкая, почти невесомая. Отношу ее к кровати, к той самой, где на простыне алеет пятно моей крови – фальшивое свидетельство ее позора и моего греха.

Укладываю на подушки. Она что-то шепчет во сне и поворачивается на бок, поджав колени, в позу эмбриона. Ищет защиты. Я натягиваю на нее одеяло, скрыв от глаз ее разорванное платье, ее обнаженные плечи. Мне не следует этого делать. Мне нужно выйти и оставить ее одну. Но ноги не слушаются.

Я стою и смотрю на нее. На эту девушку, которая стала моим наваждением, моей тихой, запретной болью. А теперь она лежит в моей постели, и по закону этого проклятого места она действительно принадлежит мне. Только не так, как я хотел. Не так, как мечтал в самые темные ночи.

Желание ударило в меня с новой, сокрушительной силой. Грубое, физическое. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как под повязкой сочится кровь. Эта боль мне нужна. Как якорь, удерживающий меня от безумия. От того, чтобы лечь рядом, прикоснуться к ее коже, почувствовать тепло ее тела не через ткань одеяла.

Я отворачиваюсь. Подхожу бару, наливаю себе виски, не разбавляя. Алкоголь обжигает горло, но не может прогнать жар под кожей. Я думаю об Алишере. О его похотливой ухмылке. О том, как он прикасался к ней. Ярость, черная и густая, подступает к горлу. Если бы он был здесь сейчас, я бы, наверное, убил его. Без раздумий.

Он получит эту проклятую простыню. Увидит пятно и будет считать, что я сломал ее. Будет ждать, когда я закончу, чтобы приступить к своей очереди. Мысль о том, что его руки снова коснутся ее, вызвала у меня тошноту.

Никогда.

Это слово прозвучало у меня в голове с железной четкостью. Я не знаю, как именно. Не знаю, какой ценой. Но он больше не прикоснется к ней. Она не его. Она никогда не была его.

Она что-то снова бормочет во сне, и одеяло сползает с ее плеча. Я машинально делаю шаг вперед, чтобы поправить, и замираю. Не могу. Просто смотрю на изгиб ее шеи, на тень от ресниц на щеке.

Я – старший в роду. Оплот традиций, хранитель устоев. И я только что совершил величайшее предательство по отношению к собственному брату. Не потому, что не тронул его жену. А потому, что желаю ее для себя. Потому что готов растоптать все эти устои ради одного ее взгляда. Ради возможности дотронуться без этой лжи, без этой боли.

Я не знал о планах Алишера. Я вообще не знаю, зачем ему понадобилось жениться. Мы не так близки с братом, как хотелось бы. Он избалованный отцом, младший любимчик. А мне досталась роль паровоза, который все тянет на себе. Я рано был допущен к бизнесу. Отец считал, что я должен научиться всему, как можно скорее. Драл с меня три шкуры. Никогда не хвалил. И всегда, всегда твердил, чтоб я помогал младшему.

У меня были отношения с женщинами. Даже брак… Одно слово, а не… Не то, что должно быть на самом деле.

И Салима что-то всколыхнула во мне. Новые, неизведанные чувства. Я боялся их, но… Как мотылек, летел на огонь. Я очень хотел, чтобы это было любовью. Хотел знать, что это такое. Даже если я сгорю заживо.

Допиваю виски и ставлю бокал с таким треском, что стекло едва не лопается. Мне нужно уйти. Выбраться из этой комнаты, где ее дыхание сводит меня с ума.

Я иду к двери. Тянусь к ручке. Но оборачиваюсь. Еще раз. Она спит, доверчиво прижавшись к моей подушке.

– Ты под моей защитой, – шепчу.

Это не просто фраза. Это клятва. Самому себе. И ей. Даже если она ее не слышит.

Я ухожу в отцовский кабинет, прикрыв за собой дверь. Не запираю ее. Пусть знает, что она в безопасности. Что я не тюремщик.

Опускаюсь в кресло за столом, упираюсь локтями в столешницу и сжимаю голову руками. Повязка на ладони красная. Как и простыня на моей кровати. Как и мои мысли.

Где-то внизу все еще гудит праздник. Они празднуют чье-то несчастье. Ее. Мое. Алишера.

Я сижу так долго, слушая тишину за дверью и гул в своей крови. Знаю, что все только начинается. И что я уже не отступлю.

Глава 7.

Салима

Глухой удар где-то внизу, крик, приглушенный стенами, вырывают меня из тревожного, поверхностного сна. Я мечусь на кровати, сердце бешено колотится. Где я? Понадобилась секунда, чтобы вспомнить. Чужая роскошная спальня. Платье – изорвано. Простыня… на простыне алело пятно. Память возвращается, обжигая стыдом и страхом.

Дверь распахивается так резко, что ударяется о стену. В проеме стоит Камиль. Он дышит тяжело, словно только что бежал. Его лицо бледное, иссеченное тенями, а в глазах горит какой-то дикий, незнакомый огонь. Его рубашка, та самая, в которую я плакала, в темных, влажных пятнах. Одно пятно, на боку, огромное и черное в полумраке. И его левая рука, перевязанная той самой импровизированной повязкой, вся в крови, которая сочится сквозь ткань и капает на паркет.

– Вставай, – его голос хриплый, сдавленный, почти не его. – Сейчас же. Поторопись.

– Что? Что случилось? – я сжимаюсь под одеялом, не в силах пошевелиться от подступающего ужаса.

– Салима, ради Всевышнего, сейчас не время! – он подходит к кровати, его движения резкие, почти неуклюжие. Он хватает с ближайшего стула какой-то темный халат, видимо, свой, и бросает мне. – Надень. Иди за мной. Если хочешь жить.

Последние слова звучат так убедительно и так страшно, что я механически набрасываю на себя тяжелый халат, запахиваю его дрожащими пальцами и сползаю с кровати. Ноги не слушаются.

Он, не глядя, хватает меня за руку и тащит за собой. Его ладонь липкая от крови и ледяная.

Мы выходим в коридор. Там пахнет порохом и чем-то сладковато-металлическим, от чего сводит желудок. Свет горит не везде, некоторые лампы разбиты. И потом я вижу их.

Тела. В неестественных позах, на паркете, в темных лужах. Гости. Те самые, что несколько часов назад улыбались и поздравляли меня. Я замираю, вскрикнуть не получилось – воздух перехватило. Мой взгляд лихорадочно скользит по лицам, ища отца, ища Алишера… Их нет.

– Не смотри, – резко обрывает он меня и тянет за собой сильнее, почти несет меня, потому что ноги полностью отказывают. – Идем. Быстрее.

– Кто?.. Что?.. – я задыхаюсь, спотыкаюсь. – Отец? Алишер?

– Они живы, – выдыхает он, и в его голосе звучит ненависть, когда он произносит имя брата. – Это было нападение. Месть одного из кланов. Они ищут нас. И тебя в том числе.

Он буквально вталкивает меня в лифт. Двери закрываются, отсекая жуткую картину бойни. Я прислоняюсь к стене, меня трясет крупной дрожью. Камиль стоит ко мне спиной, тяжело дышит. Я вижу, как темное пятно на его боку расползается.

Лифт спускается в подземный гараж. Он ведет меня к черному, массивному внедорожнику, сажает на пассажирское сиденье, сам плюхается за руль. Двигатель ревет, и мы с визгом шин уносимся из гаража в ночь.

Я молчу. Смотрю в окно, за которым мелькают огни города, а потом и совсем темнота – серпантин горной дороги. Слезы текут по моим щекам. Свадьба. Право первой ночи. Трупы. Побег. Это кошмар. Самый настоящий.

Он едет молча, сжимает зубы. Иногда он одной рукой прижимает свой бок, и на лбу у него выступает пот. Он серьезно ранен. И теряет кровь.

Через целую вечность мы сворачиваем с дороги, проезжаем через массивные, автоматически открывающиеся ворота и останавливаемся перед современным, угрюмым бетонно-стеклянным домом, встроенным в скалу. Он выглядел как неприступный бункер.

– Выходи, – его голос все слабее. – Это мое место. Здесь безопасно.

Он кое-как выбирается из машины и, шатаясь, ведет меня к двери. Включается свет. Интерьер минималистский, холодный и строгий, как и он сам. Все из бетона, стекла и стали.

Камиль толкает меня внутрь, сам переступает порог, обводит взглядом комнату, словно проверяя, все ли в порядке. И тогда силы окончательно оставляют его.

Его глаза закатываются, колени подкашиваются, и он падает на пол в прихожей как подкошенный.

– Камиль! – наконец, вырывается у меня крик.

Я бросаюсь к нему, опускаюсь на колени. Он лежит без сознания, бледный как смерть. Его рубашка на боку полностью пропитана кровью. Повязка на руке тоже.

Кровь. Везде кровь. На мне, на нем, на полу.

И я остаюсь одна. В незнакомом доме, в глуши, с тяжелораненым мужчиной, который был моим единственным шансом выжить. И которого я боялась всего несколько часов назад.

Глава 8.

Салима

Я застываю на коленях, вцепившись в его окровавленную рубашку, не в силах пошевелиться, не зная, что делать. Кричать? Но кто услышит в этой каменной глуши? Искать телефон? Мои пальцы дрожат так, что я едва могу дышать.

– Бoсс?!

Глухой окрик, звук нескольких пар ног – и в прихожую влетают трое мужчин. Одеты они в простую, практичную черную одежду, лица напряжены, они сразу видят Камиля на полу, а затем – меня. Их взгляды, быстрые и оценивающие, скользят по мне, по моему лицу, заплаканному и перепуганному, по небрежно наброшенному мужскому халату поверх свадебного платья.

– Что случилось? – резко бросает один из них, самый крупный, с шрамом на щеке, опускаясь рядом с Камилем. Его пальцы уверенно нащупывают пульс на шее.

– Он… он ранен, – выдыхаю я, едва узнавая свой собственный голос. – В бок и руку. Он потерял много крови… и потом просто упал…

Двое других уже действуют слаженно и молча. Один бросается закрывать и запирать входную дверь, другой исчезает в глубине дома и почти сразу возвращается с большой аптечкой.

– Доктор в пути, – отрывисто говорит тот с аптечкой. – Десять минут.

Мужчина со шрамом и его напарник осторожно, но уверенно переворачивают Камиля на спину. Тот, самый мощный и строгий мужчина, который вытащил меня из лап родного брата, лежит безвольный, бледный, и от этого становится еще страшнее.

Шрам, как я мысленно называю его, потому что не знаю имени, разрезает ножом окровавленную рубашку, обнажив рваную, страшную рану на боку. Я ахаю и отвожу глаза, чувствуя, как подкатывает тошнота.

– Кто вы? – резко спрашивает меня тот, что принес аптечку. Его тон не грубый, но полный недоверия. – Невеста Алишера или уже жена? Что вы здесь делаете?

– Он… он привез меня, – пытаюсь объяснить, но слова путаются. – Было нападение… в доме… все мертвы…

– Мы знаем о нападении, – холодно парирует он. – Мы не знаем, почему вы здесь.

В это время Шрам и его товарищ, игнорируя меня, поднимают Камиля с пола и несут вглубь дома. Я машинально вскакиваю и бегу за ними.

– Стойте! – кричит тот, что остался со мной, преграждая мне путь. Его лицо непроницаемое. – Вам не туда. Идите в ту комнату, – он указывает на одну из дверей в коридоре. – И оставайтесь там.

Острая, незнакомая мне до сих пор волна гнева поднимается изнутри. Страх отступает, сметенный этой новой силой. Эти люди видят во мне чужачку, проблему, пленницу. Но Камиль привез меня сюда. Он рисковал ради меня жизнью. Он лежал там без сознания, и я не позволю им оттеснить меня в сторону, как надоедливого ребенка.

– Нет, – говорю я, и мой голос звучит тверже, чем я сама ожидаю. Я выпрямляюсь во весь свой невысокий рост, глядя ему прямо в глаза. – Я должна быть с ним. По вашему же обычаю. По праву первой ночи. И я буду рядом с ним. Вы не имеете права меня прогнать.

Он смеряет меня удивленным взглядом. Видимо, он ждал истерики, слез, но не такого тихого, холодного вызова. Я сама не ожидала от себя таких слов. Но они были правдой. В этом безумном мире я действительно принадлежу сейчас Камилю. И сейчас это моя единственная защита и мое право.

– Девушка… – начинает он, но его перебивает шум у входа.

В дом входит еще один человек – пожилой, с умными, строгими глазами и с черным чемоданчиком в руке. Доктор. Он одним взглядом оценивает ситуацию.

– Где он? – спрашивает строго, и в тоже время устало.

– В спальне, – отвечает мой «охранник», на мгновение отвлекаясь.

Я пользуюсь его замешательством и резко прошмыгиваю мимо него в коридор, куда унесли Камиля. Я иду на звук голосов, сердце колотится где-то в горле. Я толкаю дверь.

Они уже уложили его на огромную кровать. Заходит доктор, склоняется над раной, его руки двигаются быстро и профессионально. В воздухе пахнет антисептиком.

Шрам оборачивается на меня, его лицо искажается от раздражения.

– Что ты здесь…

– Оставьте ее, Тамир, – неожиданно тихо, но властно говорит доктор, даже не оборачиваясь. – Если она его жена, пусть остается. Ему может понадобиться помощь. Или просто… чтобы кто-то был рядом.

Тамир – тот самый с шрамом – с неохотой отступает, бросив на меня колкий взгляд, но подчиняется.

Я прижимаюсь к косяку, стараясь не мешать, не дышать, просто наблюдаю. Я вижу, как доктор обрабатывает рану, накладывает швы. Вижу, как Камиль, даже без сознания, иногда стонет от боли, и каждый раз это отзывается во мне острой болью. Я вижу его лицо – ослабленное, без привычной суровой маски. И впервые он не кажется мне пугающим титаном. Он просто раненый человек. Человек, который спас меня.

Когда доктор заканчивает с раной на боку и переходит к его руке, я набираюсь смелости и делаю шаг вперед.

– Чем я могу помочь? – тихо спрашиваю.

Доктор мельком смотрит на меня.

– Принеси таз с теплой водой и чистые полотенца. В ванной через стенку.

Я киваю и бросаюсь выполнять поручение. Это было дело. Маленькое, но дело. Оно отвлекает от ужаса, от чувства полнейшей беспомощности. Я приношу воду, подаю полотенца, держу свет, когда просят.

Наконец, все закончено. Раны перевязаны, Камилю сделали укол, и его дыхание стало чуть ровнее, хотя он все еще не приходит в себя и страшно бледен.

Доктор вытирает руки и поворачивается ко мне.

– Он сильный. Потерял много крови, но жив. Теперь все зависит от него и от ухода.

Я киваю, сглатывая ком в горле.

Тамир и другие смотрят на меня теперь с чуть меньшим недоверием. Видели, что я не мешала, а помогала.

– Я останусь с ним, – говорю, и на этот раз это звучит не как вызов, а как констатация факта.

Доктор кивает.

– Хорошо. Если поднимется температура или он начнет метаться – сразу зови. Я буду рядом.

Они выходят, оставив меня одну в комнате с Камилем. Я подхожу к кровати, опускаюсь в кресло рядом и осторожно дотрагиваюсь до его руки. Она холодная. Я накрываю ее своими ладонями, пытаясь согреть.

Снаружи доносятся приглушенные голоса его людей, охранявших дом. Внутри тихо, слышится только его хриплое, прерывистое дыхание.

Я не понимаю, что происходит. Кто напал? Почему? Где отец? Где Алишер? Но все эти вопросы меркнут перед одним: он должен жить. Он должен выжить.

Потому что он стал моим якорем в этом хаосе. Моим единственным шансом.

Глава 9.

Салима

Тикают часы. Ровный, монотонный звук, в такт которому я сверяю его дыхание. Вдох. Выдох. Пауза, от которой замирает сердце. Снова вдох. Он жив. Пока жив.

Я не отхожу от кровати. Мои пальцы все так же лежат на его холодной руке, будто мое прикосновение может удержать его здесь, в этом мире. Ночь за окном сменяется серым рассветом, а потом и холодным днем, но в комнате царит полумрак, нарушаемый лишь светом лампы у изголовья.

Доктор заходит время от времени, проверяет повязки, пульс, колет что-то в вену. Он смотрит на меня с беспокойством.

– Тебе нужно отдохнуть, девочка. Поспать. Ты не спала всю ночь.

– Потом, – отвечаю я каждый раз, даже не оборачиваясь. – Я не могу сейчас.

И правда, не могу. Веки слипаются, тело ноет от усталости, но мысль о том, чтобы закрыть глаза и выпустить его из поля зрения, кажется предательством.

И вот он начинает метаться. Сначала тихо, просто стонет во сне. Потом сильнее. Голова поворачивается на подушке, губы шепчут что-то несвязное. Я наклоняюсь, стараясь разобрать слова.

– Нет… – его голос хриплый, разбитый. – Не смей… Алишер… отпусти ее… Салима…

Мое имя. Он говорит мое имя. Нежность и боль сжимают горло. Даже в бреду он там, в том коридоре. Он борется за меня.

– Я здесь, – шепчу я, сжимая его руку чуть сильнее. – Я здесь, Камиль. Все хорошо.

Он не слышит. Он в другом мире, полном боли и угроз.

– Кровь… слишком много крови… – он бредит той самой ночью, своим поступком. – Простыня… должны поверить…

Он пытается защитить меня даже в беспамятстве. Сохранить эту чудовищную ложь, которая спасла меня от другого кошмара. Слезы снова наворачиваются на глаза, но я смахиваю их тыльной стороной ладони. Некогда плакать.

Доктор входит на звук его голоса, поправляет капельницу, успокаивающе кладет руку ему на лоб.

– Лихорадка, – коротко объясняет он мне. – Ожидаемо. Пройдет.

Но он не уходит. Стоит рядом, наблюдая, как я глажу Камилю руку, как шепчу ему что-то успокаивающее, бессмысленные слова, лишь бы он слышал мой голос.

– Вы правда хотите ему помочь? – наконец спрашивает доктор.

– Да! – в моем голосе столько отчаяния, что ему, кажется, и не нужно другое подтверждение.

– Тогда лягте. Хотя бы на час. Иначе вы сами сляжете, и кто будет за ним ухаживать? Я? А если понадобитесь именно вы?

Его логика безупречна и ужасна. Он прав. Я слабею с каждой минутой. Я киваю, сломленная.

– Час. Только час.

Он указывает мне на широкий диван у стены. Я иду к нему, ноги подкашиваются. Падаю на мягкую кожу, не снимая халата, и проваливаюсь в черный, бездонный сон, лишенный сновидений.

Меня будят не звуки, а ощущение чужого присутствия. Я открываю глаза и вздрагиваю. В дверях стоит Тамир. Тот самый, со шрамом. В руках у него поднос с едой – лепешки, сыр, что-то еще. Он смотрит на спящего Камиля, а потом его тяжелый взгляд переходит на меня.

– Жив? – бросает он своим грубоватым голосом.

– Да, – сажусь, оправляя сбившийся халат. – Доктор говорит, лихорадка, но он борется.

Тамир молча ставит поднос на стол рядом со мной.

– Ешь. Нечего дохнуть с голоду.

Это похоже на заботу, сказанную на его языке. Я киваю и машинально отламываю кусок лепешки. Есть не хочется, но силы нужны.

Он не уходит. Стоит, наблюдает, как я пытаюсь жевать.

– Он, – Тамир кивает в сторону кровати, – никогда не был сторонником старых обычаев. Презирал это право первой ночи. Говорил, что это дикость.

Я перестаю жевать, смотря на него. Зачем он мне это говорит?

– Но против Алишера… – Тамир делает паузу, и его глаза сужаются. – Он пошел. При всех. Расскажи, как это было.

Он не требует. Он просит. Но в его тоне слышится потребность узнать, понять поступок своего босса, который для него самого, видимо, был полной неожиданностью.

И я рассказываю. Голосом, все еще хриплым от слез и усталости, я рассказываю про тот коридор. Про грубость Алишера. Про свой ужас. И про то, как появился Камиль. Как он был холоден и непоколебим. Как он говорил о своем праве. Как остановил брата.

Я не говорю про кровь на простыне. Это останется между нами.

Тамир слушает, не перебивая. Его лицо – каменное. Когда я заканчиваю, он долго молчит.

– Значит, так, – наконец выдыхает он. – Чтобы защитить. Понятно.

Эти два слова значат для него все. Он видит в этом не нарушение закона, а действие по закону долга – защищать того, кто слабее. Его отношение ко мне меняется в эту секунду. Я вижу это по тому, как он чуть кивает, прежде чем развернуться к выходу.

– Если что, – бросает он на прощание, – я за дверью.

Он уходит. Я остаюсь одна с едой и его молчаливым признанием.

Подхожу к кровати. Камиль спит более спокойно, кажется, жар спадает. Я осторожно касаюсь его щеки. Она все еще горячая, но уже не обжигающая.

– Ты слышишь? – шепчу я. – Ты не один. Твои люди верны тебе. И я… я здесь.

И впервые за эти сутки я чувствую не просто страх или благодарность. Я чувствую что-то новое, тяжелое и теплое, что поселилось глубоко в груди. Что-то, что заставляет меня держаться.

Глава 10.

Салима

Я дремлю, сидя в кресле, моя рука все так же лежит на руке Камиля. Его дыхание стало ровнее, глубже. Доктор сказал, что кризис миновал, и теперь нужно время. В комнате пахнет лекарствами и тишиной, прерываемой лишь мерным тиканьем часов и нашим с ним дыханием.