Смерть на Параде Победы

3

Согласно инструкции, во время перевозки ценных грузов можно игнорировать сигналы орудовцев, если того требует обстановка. Тебе доверили – так довези по назначению, ты за груз головой отвечаешь. И головой же соображай, когда стоит останавливаться, а когда нельзя. Но старшина-орудовец, стоявший на пересечении Большой Черкизовской и Халтуринской был один, никого вокруг – ни людей, ни машин, подлянки можно не опасаться. К тому же выражение лица у старшины было тревожное, напряженное, и жезлом своим он махал строго-престрого. Ясно – что-то случилось впереди, может, – авария, может, – оцепление выставили, а может, и самолет упал, такое тоже случалось, аэродром-то рядом.

– Останови, – коротко приказал старший лейтенант, и сержант-водитель послушно нажал на педаль тормоза.

Двигатель, однако, выключать не стал. Бойцы, дремавшие на заднем сиденье, встрепенулись и взяли автоматы наизготовку. Никто не собирался выходить навстречу орудовцу, дверцы оставались закрытыми, только водитель наполовину приспустил стекло со своей стороны.

– Впереди авария, товарищи! Дорога перекрыта! – кричал орудовец, приближаясь быстрым шагом. – Автобус перевернулся!

– Какой еще автобус? – удивился водитель. – Рано еще…

Для рейсовых автобусов действительно было рано – половина пятого утра, но кроме рейсового транспорта существует еще и разный другой. Старший лейтенант открыл было рот, чтобы сказать это водителю, но не успел, потому что встревоженный старшина вдруг скинул с себя мешковатую гимнастерку и дал по машине очередь из неизвестно откуда появившегося у него автомата…

– Там будут четверо, – инструктировал Иван. – У всех – ППШ, люди серьезные, такие сначала стреляют, потом уже думают, что случилось. Учти, Кольша, ты должен выстрелить первым!

– А почему я? – спросил Николай, которого невероятно раздражало это дурацкое «Кольша». – Остап стреляет лучше меня, я – технарь, а не стрелок.

Иван не Алексей, с ним можно и поспорить. Хотя бы для того, чтобы немного сбить с него спесь. Удивительный все же народ, эти урки. Перед Алексеем бегает на цыпочках, лучась преданностью, а сейчас раздухарился, командира из себя корчит, даже, кажется, ростом выше стал.

– Остапа нельзя, – покачал головой Иван. – Такого бугая увидят – сразу насторожатся. Нужен какой-нибудь хлюпик, чтобы не вызывать подозрений. Хлюпик на ровном месте… Ха-ха-ха!

Недалекие люди плоско пошутят и сами же посмеются над свой шуткой.

– Да ты не хмурься, Кольша! – сдал назад Иван, заметив, как изменилось лицо Николая. – На ровном месте – это в смысле чтобы все вокруг хорошо просматривалось и ничего не настораживало. Чтобы пальцы на спусковых крючках не держать… Ну, ты меня понял.

Николай все понял – его элементарно подставляли под пули. Ловля инкассаторов на живца, только вместо мелкой рыбешки он, Валентин Андреевич Дробышев по кличке Николай, агент несуществующего уже абвера, солдат капитулировавшей армии, неудачник, которому так нравилось ощущать себя победителем. Да и сейчас нравится, иначе бы не связывался с Иваном и Остапом.

– Твоя задача – остановить их и сделать так, чтобы они не смогли ехать дальше, – объясняя задачу, Иван невольно подражал Алексею, старался говорить четко, веско, но получалось у него не очень убедительно. – Первым ты должен завалить водилу. С трупаком на водительском сиденье никуда они не денутся, а пока вытолкнут его, да пересядет кто – мы уже будем тут как тут…

Ничего принципиально нового Иван придумать не мог, только обезьянничал. Тот же план, что был у Алексея при апрельской акции, – машина стоит в отдалении и подъезжает после того, когда цель остановилась. Но там было одно, а здесь другое… Плохо, конечно, что нельзя обстрелять машину инкассаторов на ходу, не останавливая, не приближаясь. Но так легко можно остаться без добычи. Во-первых, инкассаторы могут уйти. Эмка не самая быстроходная машина, но все же… Во-вторых, и это главнее даже, чем, во-первых, может пострадать груз. Это же один-два ящика, деревянных или металлических, а может быть, просто опечатанный чемодан. Если машина перевернется, то добычу придется собирать по всей Большой Черкизовской. Точнее, не придется, потому что никто не даст этого сделать, – «налетят и повяжут», как выражается Иван. А если пуля попадет в бензобак, то и собирать будет нечего… Поэтому надо сделать так, чтобы инкассаторы остановились и не смогли бы поехать дальше.

– На все про все у нас будет не больше трех минут! – заключил Иван.

– Я бы даже сказал – не больше двух, – поправил его Остап. – Две точно есть – пока услышат выстрелы, да сообразят, да подъедут… Но нам хватит, верно, Николай?

– Должно хватить, – поосторожничал Николай.

На подходе к инкассаторской эмке к кобуре лучше вообще не тянуться – застрелят. Да и толку от пистолета будет немного, здесь нужен автомат. И вешать не себя его не стоит. Иван прав – орудовец должен выглядеть безопасным.

Среди многочисленного арсенала группы было четыре маленьких автомата МР-100, внешне похожих на столь полюбившиеся чекистам маузеры. Удобная штука. Сделана под люгеровский патрон[7], двадцать штук в магазине, весит меньше двух килограмм, можно в кармане спрятать, если карман достаточно велик, но при том прицельно бьет на двести метров.

В знакомом еще с довоенных пор скобяном магазине на улице Кирова Николай купил несколько кожаных ремешков и сделал из них нечто вроде набедренной кобуры. Нацепил на левое бедро, приладил автомат, натянул галифе, придирчиво оглядел себя в зеркало. Сойдет, если не садиться, а садиться он не станет. Сделал на левой штанине галифе продольный прорез, симметрично прорезал гимнастерку. Лезть в карман, задирая гимнастерку, нельзя, это все равно же, что в кобуру лезть, – пристрелят. А вот незаметно рукой скользнуть вполне можно – не заметят. Не должны заметить, потому что внимание будет отвлечено на жезл в правой руке. Внимание всегда отвлекается на правую руку. Бессознательно. На этом вся система ножевого боя основана. И не ножевого тоже. А потом отшвырнуть жезл, перехватить автомат обеими руками и выстрелить. Доли секунды, неуловимые мгновения.

Николай немного потренировался вытаскивать автомат. Сначала стоя, потом – на бегу. Буквально с третьей попытки выработался автоматизм, словно всю жизнь этим занимался. В свое время радиодело давалось куда труднее.

Риска Николай не боялся, он вообще был не из трусливых. Среди радистов, которых очень часто «берут» во время радиосеансов, трусов практически не бывает, потому что трусам в радисты путь заказан. Да и в абвер тоже заказан. В лучшем случае трусов отправляют обратно в лагерь, обрекая на медленную смерть, в худшем, если трусость проявилась не сразу, расстреливают на месте. Или пристреливают. Немецкие командиры очень любят это дело – достать из кобуры парабеллум и застрелить провинившегося. Вся их хваленая германская дисциплина на страхе стоит. Ну и на таких упертых кретинах, как Алексей. Война уже закончилась, война уже месяц, как проиграна, а ему, видишь ли, надо выполнить задание. У них с Константином, видите ли, со Сталиным свои счеты. Смешно! Иван, хоть и урка, отброс общества, а на жизнь смотрит правильно, с практической точки зрения. О будущем думает, о том, как жить дальше. И, несмотря на три свои отсидки и расстрельный приговор, личных счетов к Сталину не имеет. Ну какие тут могут быть личные счеты? Это у фюрера со Сталиным могли быть счеты, как у равного с равным.

Иван и Остап задумку одобрили, а Павел, осмотрев кобуру, качнул головой, что означало у него, рыбьей души, высшую степень восхищения, и сказал:

– Телай патент!

«Ну его на хрен, этот патент, – подумал Николай. – Если все пойдет, как задумано, то я и без патентов проживу припеваючи. А если нет, то на нет, как говорится, и суда нет».

Алексею сказали, что заместитель директора Конышев просил съездить на денек в Карачарово, помочь его знакомому директору инструментального завода с наладкой оборудования. В пятницу после обеда уехали, в субботу, к обеду же, обещали вернуться. На самом же деле ни в какое Карачарово тащиться не стали, а перебрались в Измайлово, в сарай к какому-то Иванову знакомому, седому горбоносому старику, которого Иван называл папашей, – то ли уважение проявлял, то ли кличка у старика была такая. Выпили по сто пятьдесят за успех будущего дела, закусили как следует, поспали и выдвинулись «на позиции».

Алексей поверил и возражать не стал, потому что пролетарии, отказывающиеся от выгодных подработок, вызывают закономерные подозрения у окружающих. Это в книжках все сознательные надрываются за идею, а в реальной жизни страной правит не идея, а рубль. С Конышевым Иван договорился, чтобы подтвердил, если Алексей будет его спрашивать. Иван с Конышевым старые приятели, хоть и непонятно, что может быть общего у заместителя директора завода с вором-рецидивистом. Впрочем, у самого Николая с Иваном тоже ничего общего по идее быть не должно. А ведь есть. Общее дело, даже целых два общих дела…

Водитель и старший лейтенант были убиты наповал. Ближний к Николаю боец, сидевший на заднем сиденье, принял в себя все пули, благодаря чему его товарищ остался жив. Мертвый подался вперед, уперевшись головой в спинку водительского кресла, а живой, прячась за ним, как за укрытием, короткой очередью выстрелил в Николая.

Одна пуля попала в шею, а другая в грудь. Николай не сразу понял, что его ранили. Боли в первый момент не было, просто земля вдруг ушла из-под ног, опрокинулась, а голубое небо опустилось так низко, что до него можно было достать рукой. Николай так и сделал – протянул вперед правую руку, но небо, словно дразнясь, ушло куда-то назад и стало черным. Глаза заволокло черной тьмой, уши заложило ватой, но тренированное сердце конькобежца-разрядника пока еще продолжало биться.

Оставшийся в живых боец выскочил из салона, дал две короткие очереди в воздух и присел возле открытой дверцы, ожидая дальнейших событий. Если бы он побежал прочь от эмки, то мог бы спасти жизнь, правда, ненадолго. Оставлять ценный груз без охраны категорически запрещалось, нарушителей приказа ждал расстрел. Подъехавшую эмку, тоже черную, как и большинство эмок, боец принял за подмогу и потому стрелять по ней не стал.

Остап снял бойца одним метким выстрелом, сделанным еще на ходу. Вторым выстрелом он уложил на землю мужчину в военной форме без погон, который, скорее всего, прибежал на шум от стоящих невдалеке двухэтажных бараков. Павел остался сидеть на своем месте, а Иван с Остапом подбежали к машине инкассаторов и споро, не сделав ни одного лишнего движения, перегрузили из нее в свою тяжелый деревянный ящик зеленого цвета с белой надписью: «УПУ Госбанка СССР» на крышке. Удача возбудила их настолько, что они не сразу услышали шум подъезжающего мотоцикла, и только громкий окрик Павла привел их в чувство.

– Пыстро! – поторопил Павел.

– Стоять! – оглушительно, на всю улицу, крикнул милиционер, сидевший в коляске мотоцикла, и выстрелил в воздух из пистолета.

Это было ошибкой – следовало стрелять в Ивана, который еще не успел сесть в машину. Иван скосил обоих милиционеров длинной очередью, опустился на сиденье рядом с Павлом, и не успел еще хлопнуть дверцей, как машина сорвалась с места и помчалась в сторону Просторной улицы. Пока Иван стрелял по милиционерам, Остап дал очередь по лежащему навзничь Николаю и уселся на заднее сиденье. Дуло автомата он выставил в открытое окно и прикрыл рукой.

Пронесло. Погоня не увязалась, только возле завода «Красный богатырь» наперерез эмке выскочил милиционер, звания которого никто не разглядел. Павел, не потеряв ни капли самообладания, слегка вильнул рулем влево и милиционера отшвырнуло прочь.

– Ловко! – похвалил Иван, научившийся водить машину в разведшколе, но так и не полюбивший этого занятия.

Павел никак не отреагировал. Зато Остап сдержанно порадовался:

– Ящик вроде тяжелый был. И делить теперь на троих…

– На четверых, – не оборачиваясь, поправил Иван. – И погодь радоваться, сначала надо посмотреть, что там внутри.

– Даже если только золото! – страх отошел, дело сделано, добыча взята, и настроение Остапа улучшалось с каждой секундой. – Даже если на четверых, то все равно хорошо! Добавить к тому, что в прошлый раз взяли, – и можно жить!

– Жить?! – удивленно переспросил Иван после небольшой паузы. – Ты что, смеешься? Ящик весит столько же, сколько начинка, если не больше. На настоящую жизнь, такую, чтобы ни в чем себе не отказывать, этого не хватит. На настоящую жизнь нужно гораздо больше. Верно я говорю, Паша?

– Верно, – кивнул Павел, не отрывая взгляда от дороги. – Чем больше, тем лучше. Торога тальняя, места незнакомые…

– Люди вокруг чужие, – подхватил Иван. – И вообще, другого шанса у нас не будет, так что этот мы должны использовать на всю катушку. Клещ мне еще две наводочки обещал дать.

– Какие? – заинтересовался Остап.

– Разве ж он скажет? – обернулся Иван. – Пока свою долю не увидит, ничего не скажет. Клещ не фраер. Но твердо обещал.

– Унесем ли все? – рассмеялся Остап.

– Свое не тянет! – сверкнул фиксой Иван. – Унесем. Было бы что нести. Тем более, что не пешком на ту сторону ломанемся. Денег много не бывает. Слыхал такую поговорку?

– Слыхал.

Иван сел ровно, хлопнул себя ладонью по колену и напомнил:

– Алексею говорим, что обратно возвращались порознь. Николай уехал первым и больше мы его не видели. Как собирался ехать, он нам не сказал.

– Не сказал, – повторил Остап.

Павел кивнул, давая понять, что все понял.

Объяснение было предельно простым и не вызывающим подозрений. Обычно так и перемещались по городу – порознь или, максимум, по двое. Толпа из четырех человек невольно обращает на себя внимание. Ушел Николай – и пропал. Мало ли что.

Убиваться или печалиться по погибшему никто не собирался. Потери неизбежны, можно только радоваться тому, что смерть сегодня пришла за другим. И тому, что неожиданно увеличилась твоя доля.

Некоторое время ехали молча.

– Куда машину? – спросил Павел, когда проезжали Сокольники.

– Брось где-нибудь, – велел Иван. – На новое дело на новой машине поедем. Так риска меньше.

– Береженого и Бог бережет, – поддержал Остап.

Осторожничали по привычке, уже давно ставшей инстинктом. Все трое были уверены, что никто, кроме покойников, их не видел и описать не сможет, но велик ли труд украсть автомобиль? Для рискового и умелого человека – никакого труда.

Никто из троих не сомневался в том, что Николай мертв. Во-первых, лежал он без движения, не шелохнувшись, во-вторых, Остап, из предосторожности, добил его.

Алексей воспринял исчезновение Николая на удивление спокойно. Даже не спокойно, а безразлично. Всех удивило, что командир не приказал перебираться на новое место, хотя, по правилам, после исчезновения одного члена группы полагалось переходить на новое место. Полагалось, но Алексей не стал торопиться, потому что с надежными местами в Москве было плохо, можно сказать, – совсем никак. Первую явку оставили после апрельской акции и больше на ней не появлялись, перешли на запасную – частный дом в подмосковном Загорске и стали готовиться к уходу. Когда же выяснилось, что акция провалена, возникла потребность в новом убежище, таком, откуда можно беспрепятственно уходить и столь же беспрепятственно туда возвращаться в любое время, таком, где группа из семи человек могла провести некоторое время, не вызывая особых подозрений. Дом в Загорске для этой цели не годился совершенно сразу по трем причинам. Во-первых, сильно нервничал хозяин, старый, еще с дореволюционного времени, сотрудник немецкой разведки. Пережив одно поражение Германии, он уже был не в силах пережить второе. Второго мая пал Берлин, и у хозяина явки случилась истерика. Пришлось от него избавиться и уйти. В запасе было еще три явки, но две из них оказались проваленными, не было там условленных знаков безопасности, а третья встретила свежим пепелищем – агент явно запаниковал, поджег свой дом и подался в бега.

Московский информатор с жильем помочь не мог. Или не хотел помогать, потому что это не входило в его прямые обязанности. С другой стороны, надежные явки создаются загодя, а не так вот, в экстренном порядке. Неожиданно выручил Иван, оправдывая предусмотрительность начальства, включившего его в группу. Нашел через одного старого знакомого чудесное место, идеальное со всех точек зрения, с какой не взгляни. Большая территория, которую невозможно незаметно блокировать, множество выходов на разные улицы – через забор перелезть ничего не стоит, сразу две железнодорожные ветки рядом и убедительное, ситуационно верное, основание для пребывания. Не убежище, а мечта диверсанта. Если несколько раз подряд не везет, то потом повезет непременно – проверено на собственном опыте. К тому же, внезапное исчезновение семерых человек могло вызвать подозрения у дирекции и повлечь за собой нежелательные последствия. Объяснить же отсутствие одного Николая нетрудно. Можно сказать, что у Николая заболела жена и он был вынужден срочно уехать. Алексей прислушался к своей интуиции, которая никогда его не подводила. Интуиция предпочла промолчать. «Сбежал, негодяй, просто взял и сбежал», – решил Алексей и не стал срываться с удобного, обжитого места в никуда. Некуда идти, не по вокзалам же, в конце концов, разбредаться.

Алексей никогда не доверял русским. Сотрудничал, использовал, но не доверял, считая всех неарийцев недостойными доверия. Исключение мог сделать лишь для избранных, таких, как Константин, людей старой, имперской, закалки, людей твердых взглядов, чье сознание не замутнено, не отравлено красной пропагандой. Пропаганду Алексей не жаловал никакую – ни красную, ни нацистскую, ни англо-американскую. Пропаганда предназначена для быдла, настоящие люди знают свой долг и умеют следовать ему во что бы то ни стало. Всегда, при любых обстоятельствах…

Нападение на инкассацию Управления полевых учреждений Госбанка, перевозившую трофейные ценности на сумму в восемьсот шестьдесят семь тысяч рублей девяносто четыре копейки, это не просто происшествие, а Происшествие с большой буквы, из числа тех, о которых докладывают на самом верху. Три часа понадобилось для того, чтобы проверить паспорт Николая, узнать о том, что такой гражданин никогда не был прописан в подмосковном Реутове ни по улице Ленина, ни по какой-то другой улице и что паспорт у него не поддельный. Не краденый с переклеенной фотографией, а именно поддельный. Качественную немецкую работу сразу видно.

Николая, стараниями энкаведешных медиков пришедшего в сознание, передали товарищам из НКГБ. Из-за тяжести состояния арестованного перевозить его из одной тюремной больницы в другую не рискнули, просто выставили дополнительный караул у дверей палаты. Отвечать на вопросы «по-хорошему» Николай не пожелал. Пересыпая речь блатными выражениями, не всегда употребляемыми в правильном ключе, он пытался сойти за уголовника, честного вора, не желающего выдавать своих подельников. Ему не поверили. Тяжесть состояния Николая сузил арсенал спецсредств до минимума, то есть – до психотропных веществ. Получив в вену два кубика амиталамина[8], Николай сделался разговорчивым, назвал свое настоящее имя и рассказал о том, что является членом диверсионной группы, заброшенной в апреле этого года с заданием убить товарища Сталина. Рассказал он и о неудавшемся покушении в четверг двадцать шестого апреля, и о том, что, несмотря на окончание войны, готовится новое покушение во время Парада Победы.