Vita Vulgaris. Жизнь обыкновенная. Том 1

Это хорошо. Не просто хорошо то, что текст отличный – живой, сочный, вкусный…

Человек пишет правду о самом себе. Всю правду. Жизнь частного человека – как она есть – без прикрас и выдумок.

Вглядывающийся в ретроспективу автор понимает – как он жил, а главное – зачем он прожил эту… обыкновенную жизнь.

Если в тексте есть всё – ирония, наблюдательность, юмор, точность деталей, искренность повествования, композиция, образность… – то это уже не просто талант, это дарование. А в сегодняшней обстановке, где уже пишут все, везде и всяко обо всём, такое дарование – очень редкое явление!

"Жизнь обыкновенная" – это настоящая семейная сага ХХ века, в которой с поразительной точностью и откровенностью представлены быт, идеалы, заботы и устремления средней советской семьи. Она может быть интересна не только для любителей качественной прозы, но также для исследователей новейшего периода нашей истории и кинематографистов. Некоторые сюжетные линии просто просятся на экран.

Вместо предисловия

Виктор Петрович оставался моей последней надеждой, поэтому, как только Алёша вернулся домой, я помчалась к нему в Хотьково, чтобы узнать о результатах их первой встречи.

– Ну, что ж, Людмила Андреевна, я берусь за вашего мужа, – сказал Виктор Петрович, предлагая мне сесть в глубокое кресло напротив себя. – Уверен – у нас всё получится.

– Надеюсь, – вздохнула я.

Виктор Петрович удивлённо посмотрел на меня:

– Вы сомневаетесь? Если он сам пришёл, значит, результат обязательно будет. Кстати, как Алексей прореагировал на мой анализ его состояния?

– Он его не читал.

Виктор Петрович удивился ещё больше.

– А как же вы его уговорили?!

– Долго рассказывать, – ответила я.

– Ладно, это неважно. После следующего сеанса вы его не узнаете. Вы мне верите?

Я посмотрела на Виктора Петровича взглядом побитой голодной собаки, которая в протянутой к ней руке вдруг увидела не сучковатый дрын, а шкурку от сырокопчёной колбаски.

– Да, – ответила я.

Господи, как же мне хотелось, чтобы этот кошмар закончился!

– Людмила Андреевна, – продолжил Виктор Петрович, – раз уж вы здесь, давайте я с вами поработаю. Вы же сами в глубокой депрессии.

– Да не до себя мне, – махнула я рукой. – Алёшу спасать надо.

– Людмила Андреевна, поймите, муж и жена – единый организм. Если вас из депрессии не вывести, толку не будет. А сами вы уже не справитесь. Мне понадобится всего пятнадцать минут.

– Ну, ладно, давайте, – согласилась я, опять вяло махнув рукой.

Виктор Петрович был специалистом по нейролингвистическому программированию (НЛП). Именно на него я возлагала свою последнюю практически угасшую надежду спасти нашу семью не просто от разрушения, а от неминуемой гибели. О том, как я его нашла, и как он помог Алёше, расскажу позже, а сейчас попробую описать тот самый пятнадцатиминутный сеанс.

– Людмила Андреевна, – начал свою работу со мной Виктор Петрович, – скажите, когда у вас депрессия началась.

– Месяцев восемь или девять назад, – ответила я.

– А как она началась?

– Что значит, как? – не поняла я.

– Ну, например, вы проснулись как-то утром и решили, что все вас достали.

– Нет. Я потеряла радость жизни.

– Хорошо, – сказал Виктор Петрович, хотя ничего хорошего в этом я не видела. – А как вы её потеряли?

Я недоумённо посмотрела на специалиста по НЛП и опять спросила:

– Что значит, как?

– Ну, вы шли-шли и потеряли, или её кто-то у вас забрал?

– Конечно, забрал! – с жаром воскликнула я.

– Кто?

– Алёша!

Виктор Петрович одобрительно кивнул и опять произнёс:

– Хорошо. А где ваша радость жизни была?

– Вот здесь, – ответила я не задумываясь, и приложила руку к груди.

– А какая она была? – продолжал допытываться Виктор Петрович.

Я опять задала уже стандартный вопрос:

– Что значит, какая?

– Для кого-то она, скажем, как звёзды в небе. У меня – это холодок по позвоночнику. А у вас?

Удивительно, но, несмотря на то, что я никогда раньше не задумывалась о том, как может выглядеть моя радость жизни, я ответила без колебаний:

– Это берёзка с молодыми листиками!

Виктор Петрович широким взмахом руки указал в угол кабинета:

– Вот она ваша берёзка.

Я уставилась в этот угол, а Виктор Петрович продолжил:

– Попросите прощения у берёзы за то, что вы её потеряли.

Я как дура прошептала:

– Прости меня, берёза.

– А теперь попросите её вернуться к вам.

– Вернись ко мне, берёза, – приложив руку к груди, произнесла я и разрыдалась, да так сильно, как, пожалуй, никогда ранее.

– Ну, поплачьте-поплачьте, – сказал Виктор Петрович.

Ревела я минуты две или три, а когда успокоилась – почувствовала такую лёгкость, как будто эти потоки слёз вымыли из меня всю невыносимую тяжесть последних месяцев, когда я, лёжа без сна, рисовала себе картину, как поеду на электричке до последней станции, уйду поглубже в лес и замёрзну под ёлкой.

Когда я шла к станции электрички, моя освобождённая душа летела передо мной…

Виктор Петрович сдержал обещание и вывел Алёшу из пограничного, или, если точнее, уже «заграничного» состояния. Правда, когда я приехала к нему, чтобы поблагодарить за спасение мужа, он сказал:

– С вашим мужем ещё работать и работать.

– Я с ним поговорю, – обещала я Виктору Петровичу, а потом неожиданно для себя самой добавила: – Я напишу книгу.

– Ну, и отлично! Напишите, – одобрил мой порыв Виктор Петрович.

Не знаю, почему я вдруг решила написать книгу. Наверное, вынырнув из «небытия» и вернув себе утраченную радость жизни, я почувствовала неимоверный прилив сил, которые надо было потратить на что-то жизнеутверждающее – вот и решила «в назидание потомкам» изложить историю своей победы над большой бедой.

Это было в 1999 году. Я не сразу приступила к выполнению обещания, данного Виктору Петровичу, а когда засела за перо, оказалось, что хочу осмыслить всю свою жизнь.

1. Семейные предания

Возрадуйтесь небеса! Гремите литавры! В столице Казахской ССР городе Алма-Ате, в семье Неверова Андрея Васильевича аккурат на крещение 1948 года появился второй ребенок! Правда не радуются небеса и не гремят литавры, а, напротив, хмурится серый январский день и тихо-тихо идет мелкий колючий снежок. Но это неважно – литавры гремят в душе Андрея Васильевича, который после пятого звонка в роддом получил, наконец, долгожданный ответ:

– Папаша, поздравляем, у вас сын.

Новоиспеченный папаша звонил с работы (домашний телефон в те времена был не просто редкостью, а диковинкой). Сбылась мечта: первая дочка, второй сын! Эту потрясающую новость надо скорее донести до своих. Свои – это большая семья Андрея Васильевича, состоящая из молодой красавицы жены Катерины, двухлетней дочери Жанночки, тещи Варвары Петровны и младшей Катерининой сестрёнки Гали. Старшая сестра Зоя, хоть и жила отдельно, но у Неверовых дневала и ночевала. До барака, где они ютились в одной комнатке, было всего ничего – три минуты бегом. Вот ровно через три минуты Андрей Васильевич и кричал с порога:

– Сын! У меня сын!

Теща скептически пожевала губами и сказала:

– Нэ може буты. В нашем роду уси дивчины.

И это было чистой правдой. Она сама родила восьмерых детей. Семь дивчин и одного парубка – последнего. Мальчик прожил около недели и тихо скончался, а из семи дочерей в живых осталось только три.

Скепсис Варвары Петровны полностью оправдался.

– Ошибочка вышла – дочка у вас, папаша. Извините.

– Что будет с родом Неверовых! – воскликнул Андрей Васильевич… и через пару дней смирился с судьбой.

Дочь оказалась «вылитым папой»: такой же длинноносой, узколицей и с ленинской лысиной на пол головы. Назвали ее самым русским именем Людмила, а подпольная кличка «Папина дочка» закрепилась сама собой, и жизнь семьи потекла своим чередом.

Людмила – это я. Обстоятельства моего рождения – последнее из семейных преданий, и оно меня не очень вдохновляет, ну, в том смысле, что вроде бы моему появлению на свет не сильно обрадовались. А вот первое предание – трогательная и романтическая история знакомства моих будущих родителей, мне ужасно нравится.

2. История любви

В Московский авиационный институт моя будущая мама Катерина Мосейчук поступила в сороковом году. Из украинского села прямиком в Москву. Русский язык не родной, но освоилась она быстро и говорила практически без акцента. Правда иногда, и то в самом начале учебы, могла, например, вместо «этот треугольник» выдать «сэй трэкутнык», чем ужасно веселила сокурсников.

Факультетские ребята на сокурсниц поглядывали заинтересованно и Катерину среди других выделяли. Голубоглазая хохлушка привлекала их своей провинциальной непосредственностью в сочетании с непокорным нравом, но, в первую очередь, как сказали бы сегодня, внешними данными: она была, несомненно, красива и при маленьком росте обладала фигурой, на которую заглядывались не только зеленые первокурсники, но и убелённые сединами строгие преподаватели. Она же – ни-ни! Особо приставучих со смехом отшивала украинским «отчепись». Сказывалось, наверное, строгое деревенское воспитание, а может быть – просто пора еще не пришла. Училась Катерина жадно и строила грандиозные личные планы, совпадающие с грандиозными планами могучего государства рабочих и крестьян.

Иллюстрация 1: Ангел хранитель 1

Но не суждено было сбыться ни личным планам Катерины, ни грандиозным планам государства, потому что наступило лето сорок первого года, разделившее жизнь каждого советского человека на «до и после войны».

Мама вспоминала, что уже в июле всех студентов МАИ направили на трудовой фронт – рыть противотанковые рвы под Брянском.

– Мы рыли по 12 часов в сутки, а над нами прямо тучей на восток летели немецкие самолеты.

– Страшно было?

– Жутко! Такой рёв стоял. Хотелось в землю врасти. Кажется, что именно тебя летчик сейчас заметит и, как говорится, прямой наводкой. А Валька Лиходеева со второго курса смелая была: прикроет голову лопатой и грозит им кулаком, да таким семиэтажным матом кроет, что даже у парней уши вяли. Знаешь, все, кто слышал, гоготать начинали, и как-то страх проходил.

– А вас бомбили?

– Да нет, нужны мы им были! Они на Москву летели. Мы там не больше месяца копали – немец наступал как скаженный. Нас в одну ночь всех вывезли, а из Москвы институт уже в октябре эвакуировали. Тридцать шесть суток в телячьих вагонах телепались. Встречные составы, которые на фронт шли, пропускали. Куда везут, никто не знал. Дали рейсовые карточки, по которым мы хлеб получали, а вот что еще мы ели, убей, не помню.

Мама задумывается, потом сокрушенно качает головой.

– Надо же, не помню! Наверное, кто-то из дома чего-нибудь прихватил. Ну на сколько этих продуктов хватило? Никто ж не думал, что больше месяца ехать будем. А у меня вообще ничего не было – я ведь не из дому.

Мама опять умолкает, потом тихо добавляет:

– У нас с одной студенткой дедушка ехал, на него хлебная карточка неположена была, так он между вагонами повесился…

– Привезли нас в Алма-Ату, выгрузили на вокзале; вещи в кучу велели сложить, а нас на санобработку. Завшивели мы за дорогу. После санобработки я своего чемодана не нашла. Спёрли. Осталась, в чем была. Да еще стипендии меня лишили за хвост по линейной алгебре. Чтобы с голоду не помереть, пошла работать на военный завод, не до учебы уже было. Работали на заводе в основном подростки и женщины. Ребятам, которые до станка не дотягивались, деревянные подставки под ноги ставили. Помню, в ночную смену иду я по цеху, а один парнишка, лет тринадцати, свернулся на своих подставках клубочком и спит. Хоть и жалко мне его было, а пришлось разбудить – мастер у нас был строгий.

Я сама дважды чуть срок не схватила за прогулы. Один раз прогуляла из-за обуви. У меня ботинки совсем развалились, так я, когда со смены домой пришла, соседку попросила отнести их в починку. А на завтра ботинки мои не сделали, я и осталась дома – не босиком же по морозу шлёпать. Законы военного времени строгие: прогул – трибунал. На суде чистосердечно во всем призналась. Судья, видно, добрым был, приговор вынес мягкий: удержание 20 процентов из зарплаты в течение шести месяцев. Да, еще частное определение вынес – заводу обеспечить меня обувью. Выдали мне кирзовые ботиночки, такие ладные, мне их надолго хватило. А второй раз я просто проспала. Что делать?! Вызвала врача. Врач пришел, а я вся трясусь от страха. Он, видно, подумал, что это меня от температуры лихорадит. Сунул мне градусник под мышку, через пять минут вынимает, а на градуснике 38,3! Наверное, от волнения температура поднялась, ну он мне на три дня больничный и выписал. В общем, на этот раз обошлось без трибунала.

– А ты на заводе с папой познакомилась?

– Нет, откуда на заводе молодые люди. Как-то мы с подругой зашли на главпочтамт, я ждала писем с родины или от отца с трудового фронта. Ему к началу войны сорок шесть уже было, поэтому его в действующую армию не взяли. Стою в очереди «До востребования», паспорт раскрыла. А Андрей Васильевич за мной стоял, фамилию и запомнил. Он перед отправкой на фронт проходил переподготовку в Ташкенте, а в Алма-Ате был проездом. Писем мне не было. И давно. Я ужасно расстроилась, всплакнула даже. Андрей Васильевич видел всё это, но не подошел. А через недели две-три получаю письмо с фронта от какого-то Неверова.

В этом месте маминого рассказа я подумала: «А почему не подошёл? Постеснялся? Не решился? Скорей всего, нет. Для папиной художественной натуры – просто подойти, это так обыкновенно, а вот прислать письмо с фронта девушке, которая тебя никогда не видела…»

Мама тем временем продолжала:

– Мы это письмо в общежитии всем гамбузом читали. Содержание примерно такое: я видел, как вы на почте плакали, и подумал, что, может быть, хоть моё письмо вас немного согреет. Девчонки единогласно решили – это судьба, Катерина, ответь! Короче, стали мы переписываться, даже фотографиями обменялись. В сорок третьем я уже из общежития ушла, жила у одной женщины, с которой на заводе познакомилась. Она меня за «дровяную пайку» к себе пустила. Андрей Васильевич мне с фронта иногда даже деньги посылал, когда 300 рублей пришлёт, когда 500.

– А много на эти деньги купить можно было?

– Да нет. Ну, например, баночка варенца 50 рублей стоила. Вот и считай. Но всё равно поддержка. Он вообще очень внимательным был. Даже на Украину моей маме письма писал, хотя мы с ним по настоящему-то и знакомы не были.

– А как вы встретились?

Мама рассмеялась:

– Зимой это было. В сорок третьем. Я с дневной смены пришла, мы уже спать собирались, вдруг стучит кто-то в дверь. Подхожу к двери, «Кто?» спрашиваю, а с той стороны: «Это я, Неверов». Я так разволновалась, что еле дверь смогла открыть. Руки тряслись. Он вошел, а я к стене прижалась, руками вот так всплеснула и прошептала: «Ой, я нэ можу!». Голос с перепугу потеряла и русский язык забыла!

Мне хотелось спросить маму, чем закончилась эта встреча, но как-то не смогла подобрать нужных слов. На подобные темы мы с ней никогда не говорили. Была бы это моя подруга, я бы просто спросила: «Переспали?», а вот с мамой… Правда она сама, как бы отвечая на мой немой вопрос, сказала:

– Между нами тогда ничего не произошло. Условия не позволили – комната всего одна, и в ней народу как сельдей в бочке. А на следующий день он уже уехал. Мужем и женой мы стали позже. Андрей Васильевич где-то через полгода умудрился на целую неделю в Алма-Ату приехать.

Вот такими словами: «стали мужем и женой» мама назвала свой первый опыт интимной близости, хотя юридически мужем и женой они стали только после моего рождения. Расписаться им пришлось потому, что меня отказались регистрировать на фамилию отца. Он этому очень удивился, ведь старшую дочь Жанну, которая родилась в украинском селе, спокойно записали Неверовой.

– Так там деревня, а здесь город, – с гордостью за столицу республики в голосе пояснила работница загса.

– А почему вы не хотели расписываться? – спросила я маму.

– Да не то что не хотели, мы как-то об этом не думали.

– Получается – мы с Жанкой незаконнорожденные!

– Ну да, – засмеялась мама, – байстрюки.

Мне стало смешно, потому что вспомнилось, как бабушка однажды, рассердившись на меня за упрямое нежелание кушать, сказала незнакомое для меня слово «байстрючка», смысл которого я тогда не поняла, но по тону догадалась, что это очень оскорбительное ругательство.

Папа мой Андрей Васильевич Неверов родился в 1916 году в маленьком городке в поволжских степях. Подумать только! На свет появился в Российской Империи, жизнь прожил в Советском Союзе, а умирать будет в Российской Федерации (здравствовать долго желаю им обоим).

Деда своего, Неверова Василия Терентьевича, я не знала. Был он, по словам отца, мелким собственником: держал кожевенную мастерскую. Почему собственником? Если без политической окраски, то я бы его просто кожевником назвала, ремесленником, значит. Пил он как сапожник (профессия-то смежная) и в пьяном угаре детей колотил нещадно. Однажды Андрюша принес из школы двойку, так отец его как футбольный мяч по комнате пинал, пока не устал. В 14 лет ушел Андрей из дома и, по его словам, только благодаря этому, единственный из семерых детей получил высшее образование. Остальные шестеро остались малограмотными, но, что отрадно, никто алкоголиком не стал. Может быть, Василий Терентьевич не генетически был к алкоголю предрасположен, а просто предавался русской национальной забаве по традиции.

Итак, после ФЗУ и трех лет работы на заводе Андрей поступил в Астраханский пединститут на филологический факультет. Хотел литературу изучать, стихи писал. Но партии нужны были историки, и его перевели на истфак. Учительствовал в Астрахани, где его война и застала. Участвовал в Сталинградской битве. Кстати, командовал расчетом самоходной ракетной артиллерийской установки, получившей в народе ласковое имя «Катюша». Медаль «За оборону Сталинграда» считает своей главной наградой, хотя был награжден и «Орденом Боевого красного знамени» и другими медалями. Там, под Сталинградом, могла оборваться история моей жизни, даже не начавшись.

Около окопа, в котором Андрей Васильевич артобстрел пережидал, разорвался снаряд, и его засыпало толстым слоем земли. После артобстрела хватились лейтенанта Неверова – среди живых нет, среди раненных и убитых тоже не обнаружили. Кто-то вспомнил, где видел его в последний раз, там и стали копать. Когда откопали, подумали, что всё – труп. Без сознания он был, контуженный, да еще не меньше часа под землей пролежал. После этого случая Андрей Васильевич решил: «Буду жить 120 лет».

Вот, написала я о том, что в тот страшный день жизнь моего отца висела на волоске, и у меня аж дыхание перехватило! Ведь если бы лейтенанта Неверова тогда не откопали, то и меня бы на этом свете не было! Конечно, моё «несуществование» для человечества трагедией бы не стало. Впрочем, надо полагать, что для Вселенной не было бы трагедией даже отсутствие жизни на Земле, да и отсутствие Земли она бы не заметила. Вот и получается, что каждый из нас – явление уникальное и, одновременно, совершенно необязательное.

Ну, раз уж я есть – продолжу.

Старшая сестра моя родилась на Украине в 1946 году. Красивое французское имя Жанна получила благодаря неграмотной бабушке Варваре Петровне, которой в то время вслух читали книгу про Жанну Д’Арк. Родилась 4 февраля, а в метрике записано 10-го. Совсем недавно я узнала – почему.

Мама вернулась на родину в начале 1945 года, а Андрей Васильевич к тому времени служил уже не на фронте. Его по здоровью в тыл перевели, в учебную часть. Там ему весной дали недельный отпуск, он, конечно, прямиком к любимой. Приехал как раз 9 мая, один день побыл, и назад. А Катерина через положенный срок поняла, что беременна. Новость Андрея Васильевича и обрадовала, и насторожила. Любовь, конечно, клятвы, да только за четыре года виделись то всего ничего. Мало ли вокруг такой красавицы мужиков вьется. Так что, когда Жанночка родилась, принялся молодой папа вычислять да высчитывать, и получилось у него, что дочь на неделю раньше положенного срока на свет появилась. Да еще не увидел он в ней ничего неверовского, ну ни граммочки. У акушерки даже интересовался, может ли девочка раньше срока родиться.

Иллюстрация 2: Вылитый папа.

– Может. Может и раньше, может и позже.

Вроде бы успокоился, но в метрику, все-таки, внес «положенную» дату – 10 февраля. Похоже, что где-то на задворках его сознания это сомнение продолжало гнездиться, потому что через много лет папа как-то сказал:

– Теперь я вижу, что Жанна моя дочка, у нее такой же кривой мизинец на левой руке, как и у меня.

Когда отец демобилизовался, они решили из разорённой деревни, где для него и работы то никакой не было, уехать в город. Но куда? Подумывали во Львов перебраться. Андрей Васильевич даже поехал туда на разведку, но когда на его глазах средь бела дня бандеровцы убили женщину-военнослужащую, он сразу отказался от этого плана. Катерина же заявила:

– Я поеду только туда, где есть оперный театр.

Она вообще была женщина с характером: сказала – отрезала.

Андрей Васильевич насчет оперного театра возражать не стал, а только поинтересовался:

– Куда, например?

– А хоть в Алма-Ату!

Все правильно, все сходится: в Алма-Ате оперный театр есть – раз; город за годы эвакуации стал для Катерины родным – два; опять же тепло там и фруктов навалом – три. Есть возражения? Нет возражений. Принято единогласно. Продав хатку за 13 тысяч, семья двинулась на восток начинать новую жизнь. Сначала скитались по квартирам, а потом где-то через год один знакомый устроил Катерину бухгалтером в домоуправление, где ей и предоставили ведомственную жилплощадь – ту самую комнатку в бараке, на пороге которой 19 января 1948 года Андрей Васильевич известил недоверчивую тёщу о рождении долгожданного сына.

3. Благословенное дворовое детство

Вот так получилось, что благодаря оперному театру, который на моей памяти родители посетили, может быть, раза три или четыре, я оказалась казахстанской аборигенкой. О чём ничуть не жалею. Алма-Ата – чудесный город. Вы, конечно, можете сказать: «Каждый кулик свое болото хвалит». Может быть я и кулик, но Алма-Ата совсем не болото.

Город вплотную примыкает к горам, вернее, он с трех сторон ими окружён; снег на вершинах не тает даже тогда, когда сорокаградусная жара превращает асфальт на улицах в пластилин, а землю в камень. Спасает город обилие растительности. В мае, начале июня, когда свежая, еще не пожухшая от жары зелень деревьев скрывает дома, город смотрится изумрудом в платиновой оправе величественных отрогов Заилийского Ала-Тау.

Это сейчас на склоне лет я так высокопарно воспеваю свою малую родину, мысленно глядя на нее издалека. Тогда же в раннем детстве родина ограничивалась уютным двором, образованным тремя одинаковыми деревянными бараками, выстроенными буквой «П». Внутреннее пространство между домами занимали беседки с летними кухнями, обрамлённые крохотными садиками. Между домами и садиками оставалось небольшое пространство, на котором взрослые собирались, чтобы посудачить, а детям эта площадка служила для игр. Играли также за нашим домом, то есть уже на улице Джамбула, под старыми раскидистыми дубами, а ещё на пустыре, примыкающем к основанию буквы "П".

За пустырём с высокой горки скатывалась улица Уйгурская – зимняя отрада для саночников со всех окрестностей. На горке стоял красивый купеческий дом с каменным фундаментом и резными наличниками на окнах. В купеческом доме жили пять семей советских рабочих и служащих, и одинокая пожилая женщина из дореволюционной интеллигенции.

С противоположной стороны бараков располагалось двухэтажное здание железнодорожного техникума, в котором работал мой отец. На другой стороне улицы был разбит сквер с молодыми карагачами (по-русски – вязами) и большими прямоугольными клумбами, на которых росли высоченные канны, горящие огромными красными цветам в течение всего долгого лета. Поздней осенью после первого мороза широкие листья канн становились жухло-коричневыми, а цветы скукоживались. Это служило сигналом к игре в джунгли, когда вся мелкотня гонялась друг за другом в густых зарослях подмороженных стволов, которые ломались с аппетитным хрустом.