[СИГНАЛ]

Глава 2

Виктор проснулся, ещё не открыв глаз, и сначала почувствовал доски под бедром, затёкшее плечо и тепло камня за спиной. Потом вернулась память, без всякой последовательности, сразу целиком: лес, болезнь, дом на холме. К обычному прибавилось то, чего вчера утром ещё не было. На его топчане спал ребёнок, и теперь вставать следовало тихо.

Он открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок, где свет от углей едва доходил до балки. За ставней стояла предутренняя тьма, река шумела ровно, а часы на стене показывали одно и то же время уже семь лет. В тот день, когда пришёл Сигнал, остановилось всё, что зависело от электричества, в том числе эти дешёвые часы с пластмассовой рамкой.

Топчан стоял у дальней стены. Девочка лежала на боку, подтянув колени, и край одеяла прикрывал рот, так что в слабом свете был виден только нос. Его куртка, оставленная возле постели, упала на пол, а свёрнутая рубаха всё ещё была у неё под головой. Она дышала ровно, и Виктор послушал это дыхание, прежде чем опереться ладонью о доски и сесть.

В виске ныло, но боль оставалась далёкой. Он потёр лицо, осторожно повернул голову и подождал, не начнётся ли привычная дурнота. Такие передышки случались и раньше, и придавать им значение было глупо. Он поднялся, подобрал куртку и стал одеваться, обходя половицу, которая скрипела под левой ногой.

На полке стояли три жестянки, которые он держал отдельно от прочих запасов. В одной была соль, в другой сушёные яблоки, в третьей дроблёный овёс, выменянный понемногу за лето. Виктор отмерил горсть, налил в котелок воды и поставил его над углями. Потом открыл банку снова и добавил ещё столько же, всё ещё привыкая к тому, что теперь приготовленной еды должно хватить двоим.

Пока овёс размокал, он вышел за водой. Двор ещё скрывала темнота, но под ногами всё оставалось знакомым: камень возле ступеньки, корень сосны, низкая доска у загона. Он набрал два ведра, поставил под навес и вернулся к камину. Помешал кашу, подложил тонкие поленья и пристроил возле котелка чайник, чтобы вода согрелась раньше, чем проснётся девочка.

На верхней полке стоял маленький глиняный горшок. Мёда в нём осталось на донышке, тёмного и засахарившегося, который приходилось отковыривать остриём ложки. Две недели назад Виктор отдал за него Мафусаилу три яйца и моток хорошей бечёвки.

У старой вышки, в дупле дуба, ещё жили пчёлы. Мафусаил брал у них понемногу, в редкие тёплые дни, а остальное оставлял, чтобы семья пережила холод. Виктор не понимал, где они находят достаточно цветов под этим небом. Но из горшка пахло травой и нагретым деревом, и запах на несколько мгновений возвращал то лето, которого больше не было.

Он соскрёб немного мёда, положил в кашу и размешал. Половину выложил в миску, накрыл старым листом фольги, разглаженным столько раз, что по сгибам проступили дырочки, а свою долю оставил в котелке. Потом застегнул куртку и вышел нагревать воду, пока девочка ещё спала.

Под навесом была печь из камней и старого кирпича. Он сложил её в первые годы, а прошлой осенью заново промазал глиной потрескавшиеся швы, откуда пошёл дым. Виктор вычистил золу, проверил тягу и принёс несколько поленьев из-под сухой части навеса.

Он расколол их на колоде, стараясь ставить удары ровно. Сухое дерево трескалось с коротким звоном, и после каждого удара он невольно поглядывал на дом. Ещё вчера шум собственного топора ничего ему не говорил, а сейчас хотелось знать, не разбудил ли он того, кто спит внутри. Он отложил щепки, разжёг печь и поставил на плиту оба ведра.

За третьим сходил к ручью ещё раз. Холодную воду оставил в стороне, чтобы потом разбавить горячую, и прикрыл ведро доской от хвои. Виктор вытер руки о штаны и пошёл проверить кашу, которую уже не нужно было проверять.

Девочка сидела за столом. Фольга лежала рядом с миской, в правой руке была ложка, и она ела маленькими порциями, замирая после каждого глотка. При звуке двери ложка ударилась о доски. Девочка опустила руки на колени, сжала плечи и перестала смотреть на еду, словно Виктор застал её за тем, чего делать не разрешалось.

— Это тебе, — сказал он, остановившись у порога. — Я для тебя оставил, можно было брать. Ешь, пока не остыло совсем.

Она не подняла рук. Виктор прошёл к столу, сел напротив и взял котелок со своей кашей, хотя голод ещё не чувствовался. Съел ложку, потом вторую и не стал смотреть, как она сидит. Через некоторое время край её ложки снова коснулся миски, осторожно, почти без звука.

— Как язык? — спросил он. Она подняла глаза и немного приоткрыла рот, но показывать рану не стала. Виктор положил свою ложку, ожидая, что она попробует ответить.

Первый звук вышел глухим, как выдох сквозь сомкнутые зубы. За ним последовало ещё несколько, и девочка сморщилась от боли, но упрямо попыталась повторить. Виктор наклонился, стараясь услышать, и она отвернулась, будто рассердилась на собственный рот. Он ещё раз мысленно перебрал то, что услышал, и вдруг понял, что она говорит не о языке.

— Вайолет? — переспросил он. Девочка кивнула, и в её взгляде на мгновение появилось удивление. — Тебя Вайолет зовут?

Она кивнула снова, уже увереннее. Виктор произнёс имя про себя, потом вслух, и уголки его рта дрогнули, прежде чем он успел сдержаться. Улыбка получилась неловкой, и девочка стала смотреть внимательнее, пытаясь понять, над чем он смеётся.

— Красивое имя, — сказал он. — Больше пока не надо, не мучайся. Заживёт язык, тогда и поговорим.

Вайолет вернулась к каше. Он услышал, как она сглотнула, переждала и набрала следующую ложку. Виктор доел то, что было в котелке, и поднялся за чаем.

В жестянке хранилась смесь сушёных ягод и трав, которую Мафусаил приносил с собой и называл лесным чаем. Виктор залил щепотку кипятком, дал настояться и налил в единственный целый стакан. Настой получился тёмным, с красноватым краем у стекла, и пах брусникой. Он подождал, пока стакан можно будет держать без боли, потом поставил его возле девочки.

— Попей, — сказал он, отодвигая миску, чтобы освободить место. — Только сначала попробуй, ещё тёплый. Если больно, здесь обычная вода есть.

Она посмотрела на него, потом обхватила стакан обеими руками. Пальцы были тонкими, с чёрными полосками под ногтями, а на запястье оставался след верёвки. Вайолет сделала маленький глоток и не поставила стакан, удерживая тепло в ладонях. Виктор заметил, что она больше не следит за дверью каждую секунду.

— После завтрака вымоешься, — сказал он. — Воду я нагрел, мыло тоже есть. Посиди пока, я всё приготовлю.

Вайолет посмотрела на свои руки. Потом коснулась волос у виска и попыталась провести пальцами дальше, но они застряли в спутанной пряди. Она убрала руку, не меняя выражения лица.

Из вёдер уже шёл пар. Он вытащил из сарая деревянную бадью для стирки и поставил на настил возле стены, где не задувал ветер. Добавил к горячей воде холодную и проверил локтем, потом размешал рукой у самого дна, чтобы не осталось обжигающего слоя. Воду для ополаскивания разбавил отдельно и оставил в ведре возле бадьи.

Рядом поставил скамью, положил полотенце и запасной свитер. Полотенце было с дырками, но мягкое и чистое, а свитер ещё держал тепло, хотя растянулся на локтях. Для девочки он годился разве что вместо длинной рубахи.

Миска была пуста. Она выскребла её до последней крупинки и теперь понемногу отпивала чай, придерживая стакан обеими руками. Виктор посмотрел на миску и хотел было пошутить, но она уже подняла глаза, ожидая, что он скажет.

— Аппетит есть, это хорошо, — сказал он. — Пойдём, вода готова. Сапоги у двери надень, босиком холодно.

Он вышел первым и остановился на крыльце. Внутри поскребла табуретка, затем раздались тяжёлые, неровные шаги: Вайолет сунула ноги в его запасные сапоги. Она держала голенища руками, чтобы не потерять обувь, и двигалась в трёх шагах позади него.

Возле бадьи он показал воду и протянул неровный коричневый кусок мыла, тоже выменянный у Мафусаила. Вайолет взяла его, не разжимая другой руки, которой держала сапог. У неё в волосах торчала сухая хвоинка, и Виктор машинально потянулся убрать. Так он когда-то вынимал репей из волос Дакоты, пока та морщилась и требовала сделать быстрее.

Вайолет дёрнулась всем телом. Мыло осталось в руке, но локоть поднялся, закрывая голову, а лицо сразу стало тем, которое он видел на тропе. Виктор остановил руку в воздухе и медленно отвёл её. Она стояла, не двигаясь, и ждала, станет ли он продолжать.

— Сама, — сказал он, подняв ладони. — Хорошо, я не трогаю. Буду за углом, если нужно, позови.

Он отошёл за край навеса и сел на пень, спиной к стене. Виктор положил руки на колени и заставил себя не оглядываться. За стеной зашуршала ткань, потом по доскам стукнул один сапог и следом другой.

Некоторое время ничего не было слышно. Потом вода плеснула о борт, и Виктор немного опустил плечи, хотя до этого не замечал, как держит их. Он слушал, как девочка моется, как временами втягивает носом воздух, и пытался понять, плачет она или просто замёрзла.

Вода постепенно остывала. Он остался на месте, следя за лесом, и услышал, как что-то упало в бадью. После этого девочка долго возилась и сердито сопела, а вода плескалась уже иначе, коротко и беспорядочно.

— Помочь можно? — спросил Виктор, не поворачивая головы. Он подождал и уже решил, что она не ответит, когда за стеной раздалось тихое «угу». Тогда поднялся и обошёл угол, стараясь не двигаться быстрее, чем она могла за ним уследить.

Вайолет сидела, склонив голову, и в спутанных волосах белела пена. Виктор взял ковш, проверил воду из отдельного ведра и стал рядом так, чтобы она видела его руку. Девочка смотрела на ковш снизу вверх, прижимая пальцы к краю бадьи.

— Глаза закрой, — сказал он. — Я только воду полью, голову не тяни назад. Если попадёт в лицо, остановлюсь.

Он лил медленно, тонкой струёй. С волос стекала серая вода, а девочка сидела неподвижно, напряжённо удерживая плечи. Виктор зачерпнул ещё и осторожно придержал пряди, чтобы они не закрывали рот. Когда в последний раз коснулся затылка, она вздрогнула, но от него уже не отшатнулась.

Колтуны он оставил. Он поставил ковш на доски, подвинул скамью и показал полотенце. Потом указал на сложенный рядом свитер, стараясь не смотреть на её худые плечи.

— Вот, вытрись, — сказал он. — Свитер пока мой, до колен тебе будет. Потом что-нибудь найду, по размеру.

Она кивнула, и Виктор снова ушёл за угол. Подождал, пока зашуршит полотенце, затем поднял с края настила брошенную одежду, не заходя туда, где сидела девочка. То, что прежде было штанами и футболкой, теперь держалось на нескольких крепких швах и пахло старой кровью. Он унёс тряпки в сарай и оставил отдельно возле порога, потому что надевать их на ребёнка снова не собирался.

В доме он сел на табуретку и посмотрел на камин. За стеной навеса раздавались тихие шорохи, и приходилось ждать, не позовёт ли она опять. Мысль о зиме пришла раньше мысли о сегодняшнем обеде и сразу осталась с ним.

Холод усиливался каждую неделю. Виктор не знал, сколько времени осталось до первых заморозков: месяц, несколько недель, может быть, ещё меньше. Прошлой зимой он готовился заранее и всё равно едва дотянул, когда силки опустели, а картошка в сарае подмёрзла. Тогда Мафусаил поделился грибами и корнями, и Виктор помнил, насколько легко взрослый человек становится слабым, если неделями ест меньше, чем тратит на работу.

Теперь у него была девочка, которой нельзя было выдать половину лепёшки и велеть потерпеть. Ей требовались штаны, куртка, носки, обувь, несколько смен белья. Вайолет была уже слишком худой, и дальше испытать её выносливость означало просто отложить беду на первый настоящий мороз.

Кроличьих шкурок хватило бы на рукавицы. Из оленьей шкуры, если удастся добыть оленя, он сумел бы сделать грубый мешок или подстилку, но не детскую куртку и не хорошую обувь. Он посмотрел на нож, висевший возле двери, и подумал о своих руках, которыми столько всего умел делать. Этого умения опять оказалось недостаточно для самой обычной вещи.

Оставался город. Он лежал за лесом и полями, достаточно близко, чтобы с холма видеть дым, и достаточно далеко, чтобы семь лет обходиться без возвращения. После ухода Виктор иногда слышал оттуда выстрелы и взрывы, потом слышал всё реже. Он привык не спрашивать, что там происходит, и до вчерашнего дня эта привычка помогала жить.

Виктор подошёл к окну. Боль в виске ещё оставалась терпимой, и он знал, что передышку надо использовать, пока она не кончилась. В городе были дома, чердаки, дальние кладовые и комнаты, до которых могли не добраться те, кто искал только еду.

О собственном доме он пока не думал. Во всяком случае, старался, переводя внимание на магазины и чужие квартиры, на заваленные лестницы и дверцы шкафов. Память всё равно подставляла открытую дверь, которую он увидел в тот вечер, и дальше начиналось то, чему он не давал имени. Он упёрся ладонями в подоконник и заставил себя мысленно пройти дорогу до города, не сворачивая на свою улицу.

Скрипнула дверь. Вайолет стояла в проёме, в огромном сером свитере, с рукавами, закатанными несколько раз, и мокрыми волосами возле висков. Сапоги она оставила у порога, будто поняла, что дальше по доскам можно идти босиком.

— Садись у огня, — сказал Виктор. — Сейчас постелю, холод от пола идёт. Волосы здесь быстрее высохнут.

Он расстелил армейское одеяло, на котором спал ночью, и завернул край вместо подушки. С топчана принёс второе, положил рядом, чтобы она могла укрыться сама. Вайолет постояла возле камина и медленно опустилась на подстилку. Вытянула ноги к теплу, и пальцы, до этого сжатые, понемногу разошлись.

Вчера возле огня лежали только его вещи, а теперь надо было смотреть под ноги, чтобы не наступить на край её одеяла. Он подошёл к окну и увидел, что в лесу уже можно различить склон. Утро шло, и то время, когда можно было выйти рано и вернуться до темноты, уходило без всякого предупреждения.

В городе могли остаться люди. Он не был там семь лет и не мог считать знакомую улицу безопасной только потому, что прежде по ней ходила его дочь. Виктор ещё раз осмотрел лес и стал прикидывать, что возьмёт с собой.

За спиной стало тихо. Вайолет лежала у камина, натянув одеяло до подбородка, а голова опустилась на завёрнутый край подстилки. Она снова заснула, хотя совсем недавно проснулась, и Виктор не стал будить её сразу. Он достал рюкзак и поставил на стол, расстегнув все карманы, чтобы проверить, не осталось ли внутри чего-нибудь ненужного.

Рюкзак был старый, с потёртыми лямками, но швы ещё держались. Он положил флягу с водой, тяжёлую кислую лепёшку из остатков муки и молотого зерна, короткий моток верёвки. В отдельный карман убрал свечной фонарь, огниво и трут в сухой коробочке. Чем меньше он нёс сейчас, тем больше мог унести обратно, поэтому остальное оставил дома.

Нож закрепил на поясе. Проверил винтовку, пересчитал патроны в магазине и положил ещё пять в нагрудный карман, где их можно было достать одной рукой. На столе оставил воду и мягкую кашу, чтобы Вайолет не пришлось тянуться к огню. Потом подошёл к ней и увидел, что она уже открыла глаза и следит за ним, удерживая одеяло у груди.

— За одеждой схожу, — сказал он, присев рядом. — Если быстро найду, к полудню вернусь. Ты здесь оставайся.

Вайолет шевельнула губами. Виктор подождал, но она только поморщилась и опустила глаза, не сумев сказать то, что хотела. Он показал на дверь и постарался объяснить самое необходимое.

— Когда выйду, закрой засов, — сказал он. — Услышишь банки или чужие шаги, сразу на чердак, там за досками место есть. Мне откроешь, когда позову тебя по имени.

Она посмотрела на узкую лестницу у стены. Виктор поднялся на несколько ступеней, сдвинул крышку люка и показал, куда надо залезть и как закрыться изнутри. Потом спустился и дождался, пока она повторит всё сама. Вайолет долго возилась с крышкой, но смогла опустить её, и он заставил себя не помогать, потому что позже помочь будет некому.

Когда она спустилась, он показал ей засов. Тяжёлый брус двигался туго, и девочка взялась обеими руками, подняла его немного и только после этого сдвинула в скобах. Она встала возле двери и посмотрела на рюкзак, который он закинул на плечо.

— Дом с тропы не видно, — добавил он. — Сиди тихо, к окну не подходи. Я дорогу знаю, постараюсь не задерживаться.

Он помедлил у порога, пытаясь найти ещё какие-нибудь слова. Обещать, что всё будет хорошо, было легко, если не думать о том, сколько людей уже произносило такое перед уходом. Виктор не сказал этого, только ещё раз показал на лестницу и вышел. За спиной закрылась дверь, потом по дереву прошёл тяжёлый скребущий звук засова.

Он остался на крыльце и прислушался. На подступе висели три банки, связанные бечёвкой, и другого предупреждения у Вайолет не было. Звон не мог остановить человека, а винтовку Виктор уносил с собой.

Мясник вряд ли вернулся бы так скоро. Виктор не считал это гарантией, просто ничего надёжнее сейчас не было. Он обошёл двор, осмотрел тропу, проверил, не появились ли свежие следы под деревьями. Потом поправил ремень винтовки и пошёл вниз, заставляя себя не оглядываться после каждого шага.

Тропа тянулась вдоль каньона и постепенно спускалась к реке. Он двигался быстро, но не бежал, чтобы слышать лес и не тратить силы раньше времени. Дальше своих силков он давно не ходил в эту сторону и не знал, кто теперь мог жить возле дороги.

За ельником открылся голый склон. Внизу белела река, дальше ущелье расширялось, и под порогом лежал тёмный плёс, достаточно мелкий, чтобы видеть камни на дне. Виктор начал спускаться по уступам и вдруг остановился. В воде что-то двигалось, удерживаясь против течения там, где камням двигаться было невозможно.

Он присел, опираясь ладонью о скалу. Тёмная спина прошла над дном, потом ещё одна, и под перекатом сверкнул бок. Рыба поднималась к верховьям на нерест, сбиваясь в тесную полосу вдоль берега. Крупная, полная, совсем не похожая на тощих кроликов, которых он вынул вчера из силков.

Виктор стал считать и сбился раньше, чем дошёл до тридцати. За одной рыбой шла другая, а ниже, на границе плёса, появлялись новые тени. Теперь еда проходила возле самого берега, и он уже видел, куда поставить решётку и как перегородить узкую протоку.

Можно было часть съесть, часть закоптить. Под навесом лежала старая решётка, внизу росла ольха, а соль ещё оставалась, если расходовать её осторожно. Он подумал, сколько рыбы надо оставить на зиму, чтобы хватило девочке, и заставил себя подняться. Сейчас требовалась одежда, а останься он здесь, Вайолет пришлось бы ждать до ночи.

Заготовки складывались в голове одна за другой. Проверить дальние силки, поискать следы оленя, спросить Мафусаила про грибные места в сырых низинах. Досушить лук, перебрать картошку, утеплить сарай до заморозков, собрать бруснику и рябину, если на кустах хоть что-нибудь осталось. Яблони возле старой дороги тоже стоило проверить, хотя прошлогодние плоды осыпались мелкими и кислыми.

Он и раньше думал о зиме. Теперь к привычному подсчёту добавились тёплая постель, щель у топчана и то, сколько еды нужно ребёнку, который ещё должен расти. Боль не ушла, просто некоторое время Виктор перестал прислушиваться к ней, потому что в голове не оставалось свободного места.

Река отвернула в сторону, тропа поднялась через редколесье. Под ботинками захрустел гравий, и между последними стволами появилась дорога. Виктор остановился в тени и посмотрел в обе стороны.