- -
- 100%
- +
Глава 1
Морвина пришла в тот момент, когда я пыталась объяснить Никиному растению, что упрямство не считается способом зимовки. Нижние листья снова пожелтели, хотя соседка клялась, что больше не делится с ним кофе. Я сидела на полу возле окна, держала горшок на коленях и собиралась проверить корни, но при стуке поспешно поднялась, оставив на юбке полосу земли.
— Если это по поводу вчерашних записей, я ещё не закончила, — сказала я, открывая дверь. — Госпожа Вереск попросила сначала составить таблицу, а таблица почему-то растёт быстрее того, что в ней описано. Но ваши тетради целы, не волнуйтесь, я даже перестала ставить рядом чай.
Ведьма посмотрела на горшок, потом на испачканную юбку и впервые за время нашего знакомства улыбнулась раньше, чем заговорила. Она принесла ещё две тонкие тетради, перевязанные бледной лентой, и пакетик сушёных листьев для Никиного несчастного подопечного. Рука, обожжённая в подземелье, уже обходилась без повязки, однако Морвина всё ещё осторожно сгибала пальцы, будто проверяла, готовы ли они слушаться.
После той ночи прошло достаточно времени, чтобы в замке перестали говорить шёпотом. В саду высадили молодые растения, старый регулятор разобрали, а на месте треснувших плит уложили новые, слишком светлые рядом с остальными. Я уже умела проходить мимо центрального зала, не проверяя каждый раз, горит ли кристалл, хотя иногда всё-таки замедляла шаг.
— Я пришла не за отчётом, — сказала она, положив новые тетради на край стола. — Нашла описание старого курса, где людей учили наблюдать за взаимодействием ведьм и драконов, а не только за состоянием садовых каналов. Мне кажется, мы могли бы попробовать восстановить хотя бы часть занятий, если вы захотите участвовать и госпожа Вереск найдёт для этого время.
Я спросила, что именно требовалось наблюдать. Морвина раскрыла тетрадь на странице с неровными кругами и объяснила, что устойчивость союза меняется не только от мощности участников, но и от их состояния, привычек и способности слышать друг друга. Раньше человеческие помощники составляли такие наблюдения отдельно, поскольку сами не создавали лишнего отклика, а позже эту работу почти целиком заменили измерительными плетениями.
— То есть раньше кто-то действительно замечал, когда пара держится только потому, что ей велели не расходиться? — уточнила я, наклонившись к странице. — Или это тоже приходилось понимать уже после того, как вокруг начинали замерзать клумбы? Простите, я не пытаюсь начать наш старый спор, просто хочу знать, к чему мы идём.
Она не обиделась, только медленно провела пальцем по полю. Сказала, что у неё самой теперь слишком много вопросов к слову «устойчивость», которое раньше казалось почти синонимом правильности. Иногда люди молчат не потому, что им хорошо, а потому, что привыкли считать собственное беспокойство опасным для остальных, и прибор видит лишь ровно удерживаемую силу.
— Я не предлагаю выносить заключения о чувствах, — ответила она, подняв на меня глаза. — Хочу понять, можем ли мы поддерживать связь, не заставляя человека соглашаться на её продолжение любой ценой. Для этого нужны наблюдения, ошибки, разговоры с самими участниками и готовность однажды признать, что удобная теория не работает.
В одном из поздних примечаний упоминался наблюдатель, который различал соединения между связанными людьми как световые линии. Я перечитала строчку, но дальше шла ссылка на отсутствующий лист, а рядом кто-то приписал, что свидетельство не подтверждено. Морвина пояснила, что собирать работу вокруг этой легенды не собирается, хотя выбрасывать непонятную запись только из-за отсутствия объяснения тоже больше не хочет.
Мы договорились начать с разбора тетрадей и нескольких встреч в неделю, не отнимая время у основных занятий. Я отдельно уточнила, что мои учебные часы не растянутся до бесконечности, и ведьма ответила, что сама попросит Вереск помочь составить расписание. Когда она ушла, я сунула нужную тетрадь в сумку, отряхнула юбку и решила, что впервые получила от Морвины предложение, после которого не хочется искать ближайшую дверь наружу.
До травоведения оставалось совсем немного времени, и я выбрала дорогу через сад. Ночные капли ещё держались на ветвях, у фонтана помощник сметал листья, а из открытой галереи доносился смех студентов, успевших позавтракать раньше меня. Всё выглядело настолько обыкновенно, что я позволила себе подумать о вечере, когда мы с Рейнаром собирались посмотреть его новые рисунки.
После бала мы так и не стали людьми, которым всё понятно друг о друге. Он иногда задерживал мою руку чуть дольше, чем требовалось для прощания, я училась не считать каждое его молчание тревожным знаком, и между этим понемногу возникали собственные привычки. Например, он приносил мне яблоко, если замечал, что я опять вышла без завтрака, а я уже знала, какая скамья лучше освещена для его работы после полудня.
У поворота к оранжерее спорили двое старшекурсников. Ведьма держала стопку листов, дракон пытался что-то объяснить, показывая на верхнюю галерею, и по их голосам было ясно: каждый уверен, что другой его не слушает. Я собиралась пройти мимо, но между ними вдруг блеснула тонкая полоса света, словно солнце зацепилось за натянутую паутину.
Я остановилась так резко, что сумка ударилась о бедро. Полоса начиналась где-то возле девушкиной ладони, изгибалась перед грудью дракона и уходила к нему под воротник, хотя я не могла понять, вижу ли её поверх одежды или сквозь неё. Ведьма сжала бумаги, и свет на мгновение раздвоился, словно кто-то дёрнул струну, не рассчитав силы.
Мне стало жарко, а потом почему-то захотелось ответить резче, хотя никто не обращался ко мне. Я моргнула, отвернулась к фонтану и снова посмотрела на пару, но между ними уже не было ничего необычного. Остались только чужие лица, лист, выскользнувший из стопки, и раздражённое движение, которым дракон поднял его с дорожки.
— Ты собираешься опоздать из принципа или у фонтана случилось что-нибудь интересное? — спросила Ника, догоняя меня с двумя булочками. — Одну я предусмотрительно взяла тебе, потому что догадывалась о переговорах, затянувшихся в нашей комнате. Только сначала скажи, что сегодня тебя никто не звал спасать подземелье, я выбрала слишком неудобные туфли.
Я забрала булочку, посмотрела на подругу и спросила, не заметила ли она чего-нибудь светящегося возле споривших студентов. Ника проследила за моим взглядом и ответила, что видит только девушку, готовую ударить партнёра расписанием по голове. Рассуждать о необычной природе такого явления можно будет после урока, а пока лучше спасти нас от Вереск, которая совершенно не уважает опоздания без образца неизвестной травы в руках.
Мы пошли дальше, но у самой арки я заметила другую пару. Девушка поправляла на плече дракона ремень сумки, что-то говорила ему и смеялась, а он смотрел так внимательно, будто вокруг не было ни студентов, ни учебных часов. Между ними на мгновение появилась мягкая дуга, гораздо шире прежней, почти прозрачная у краёв, и я чуть не уронила недоеденную булочку.
Возле двери оранжереи нам навстречу вышел Рейнар. Он задержал на мне взгляд, заметил, как я держусь за ремень сумки, и сразу спросил, всё ли хорошо, от чего мне неожиданно захотелось обнять его прямо посреди дорожки. Я сказала, что увидела странный свет в саду и после урока спрошу Вереск, а он предложил проводить меня к ней сейчас, если становится хуже.
Я покачала головой, заверив, что могу идти и вполне различаю стены. Рейнар не стал спорить, только попросил передать через Нику, если потребуется помощь, и напомнил, что вечером будет ждать у беседки. Когда он коснулся моего локтя, я машинально посмотрела на пространство между нами и не увидела ни одной нити, а потом устыдилась, сама ещё не понимая, что именно собиралась там найти.
Колокол прозвучал, когда мы с Никой уже открывали дверь. Госпожа Вереск посмотрела на наши руки, на булочку и на часы, после чего велела убрать еду подальше от образцов. Я села, разложила тетрадь и обнаружила, что вместо даты пытаюсь нарисовать две исчезнувшие линии.
Сегодня нам предстояло различить три растения, похожие так, что даже подписи на банках казались издевательством. У всех были узкие листья, сероватое опушение и слабый горький запах, но одно входило в состав восстановительных эликсиров, другое усиливало действие основы, а третье делало смесь непригодной. Вереск сразу предупредила, что полагаться на цвет, запах или одно удачное впечатление недостаточно.
— Название, семейство, отличительный признак и допустимая часть для сбора, — напомнила преподавательница, проходя между столами. — Не «мне кажется, это оно» и не «у соседки похоже», а то, что другой человек сможет проверить без вашего присутствия. В лесу у растения не будет ни удобной банки, ни желания оправдать вашу уверенность.
Ника пододвинула ко мне образец и попросила найти основание листа. Я увидела светлую прожилку, уверенно записала название, а когда Вереск остановилась возле нашего стола, поняла по её лицу, что уверенность опять обогнала глаза. Преподавательница повернула веточку, показала две маленькие выемки у черешка и попросила сравнить не с соседней подписью, а с рисунком в книге.
— Это усилитель, а не основа, — сказала она, терпеливо дожидаясь, пока я замечу разницу. — Ошибка распространённая, но после приготовления настоя исправить её будет гораздо труднее. Вы сегодня уже третий раз смотрите мимо стола, Элара, и растения от этого не станут любезнее.
Я покраснела, зачеркнула неправильное название и ответила, что отвлеклась. Ника не стала подсказывать, хотя я чувствовала, как ей хочется выручить меня привычной шуткой. Пришлось заново разобрать образец, описать расположение жилок и вслух объяснить, почему я больше не считаю его тем, чем сочла с первого взгляда.
После занятия я показала Вереск рисунки и рассказала о случившемся в саду. Я выложила оба случая по порядку, но всё равно чувствовала, будто предлагаю ей поверить в собственную выдумку. Преподавательница выслушала, не глядя в тетрадь, и покачала головой.
— Этого не может быть, — произнесла госпожа Вереск, едва я закончила первое объяснение. — Во всяком случае, при том уровне подготовки и том характере восприимчивости, который мы у вас наблюдали. Вы сегодня читали что-нибудь о зрительном проявлении соединений, прежде чем увидели их в саду?
Я рассказала о визите Морвины и сразу почувствовала, как пропадает уверенность в собственном рассказе. Получалось слишком удобно: прочитать неподтверждённое примечание, посмотреть на людей и обнаружить именно то, о чём только что узнала. Но два раза свет появился сам, раньше мысли, а неприятная вспышка раздражения у первой пары до сих пор казалась чужой вещью, случайно оставшейся во мне.
Вереск выслушала до конца и попросила повторить подробности без попыток назвать увиденное. Где я стояла, с какой стороны падало солнце, сколько длилось ощущение, менялось ли оно после поворота головы и что именно почувствовала в теле. Пока отвечала, я заметила, что её первоначальная резкость исчезла, а пальцы перестали перелистывать мои учебные записи и замерли на рисунке второй дуги.
— Я не видела мысли и не слышала слов, — добавила я, когда она спросила о голосах. — И не знаю, что означают эти полосы, даже если они вообще были, а не привиделись после плохой ночи. Мне просто хочется понять, не нужно ли перестать ходить одной по саду, прежде чем я начну всерьёз спорить с отражениями.
Преподавательница попросила меня выпить воды и некоторое время посидеть, не рассматривая ничего намеренно. Затем сказала, что знакома с человеком, которому стоит показать рисунки, но сначала мы должны закончить разбор образцов и закрыть учебную комнату. В её голосе снова появилась привычная деловитость, только теперь я уже понимала: невозможность, о которой она говорила, оказалась гораздо менее надёжной, чем нам обеим хотелось.
Я помогла убрать столы, вернула банки на места и отдельно проверила подпись под веточкой, на которой ошиблась. Ника у двери спросила, ждать ли нас в столовой, и Вереск ответила, что мы задержимся, но ничего опасного пробовать не собираемся. Подруга посмотрела на меня, дождалась кивка и ушла, а я подхватила сумку, ещё не зная, почему путь к объяснению обязательно должен начаться с самой длинной лестницы Стоунвика.
В человеческую башню я прежде поднималась только до учебных кабинетов. Выше лестница становилась уже, окна появлялись реже, а стены сохранили старые углубления для светильников, в которых давно никто не зажигал огонь. Я старалась не отставать от Вереск и думала, что если наверху окажется ещё одно запрещающее распоряжение, у меня будет веская причина ответить на него сидя.
На площадке под самой крышей нашлось окно с видом на все три башни. Над противоположной поворачивался драконий флюгер, по крышам скользили тени облаков, а сад внизу казался картой, на которой кто-то аккуратно расставил людей вместо условных знаков. Я невольно поискала беседку, хотя понимала, что различить Рейнара с такой высоты всё равно не удастся.
Госпожа Вереск остановилась перед дверью с табличкой «Магические взаимодействия» и постучала костяшками пальцев. Изнутри ответили, что если очередная посылка с землёй опять потеряла половину содержимого по дороге, её лучше пока оставить снаружи. Преподавательница открыла дверь и сообщила, что сегодня доставила человека, который при должной осторожности тоже способен рассыпать землю где угодно.
За большим столом стоял молодой мужчина с закатанными рукавами и стеклянной линзой в руке. Я сначала решила, что это старшекурсник, помогавший кому-нибудь разбирать образцы, а потом заметила уверенность, с которой он отложил инструмент и шагнул нам навстречу. На нём не было ни тяжёлой мантии, ни знака связанной пары, только простая тёмная жилетка и след карандаша возле большого пальца.
— Элиас Вейн, — представился он, освобождая от книг ближайший стул. — Преподаю историю магических взаимодействий и иногда пытаюсь выяснить, почему она так упорно не учится на собственных ошибках. Если вы пришли жаловаться на лестницу, сразу признаю её важным аргументом против человеческого величия.
Я рассмеялась раньше, чем успела понять, можно ли здесь смеяться с преподавателем. Он улыбнулся в ответ, и я заметила, что глаза у него светлые, с тёплым оттенком у самой радужки, а голос звучит чуть хрипло, словно он недавно слишком долго объяснял что-то непонятливому собеседнику. Не было причины запоминать все эти подробности, однако я почему-то запомнила.
Вереск назвала меня и объяснила, что я работаю с живыми проводниками сада. Элиас кивнул, сказал, что слышал об их восстановлении, но не стал смотреть на меня с тем особенным вниманием, от которого я сразу чувствовала необходимость оправдать чужие ожидания. Вместо этого спросил, хочу ли я воды, потому что верхние этажи полезно осваивать после того, как вернётся дыхание.
Когда Вереск попросила рассказать о случившемся, я уже меньше боялась услышать, что ничего подобного быть не может. Элиас не перебивал, только иногда уточнял, где исчезала линия и ощущала ли я её продолжение после того, как переставала видеть. На словах о вспышке раздражения возле спорившей пары он перестал улыбаться и попросил показать мои рисунки.
Я протянула тетрадь, с неожиданной досадой замечая, как неумело выглядят две полосы среди исправленных названий трав. Мужчина посмотрел на них долго и внимательно, затем повернул страницу так, чтобы на неё падал свет из другого окна. После этого задал вопрос, от которого у меня неприятно похолодела спина: казалось ли, что линия натягивается именно тогда, когда один человек хочет продолжить разговор, а другой пытается его закончить.
— Я не успела понять настолько точно, — ответила я, чувствуя желание согласиться хотя бы потому, что он нашёл для странности разумные слова. — Могу сказать только, что движение было резким и после него мне захотелось сердиться, хотя до этого я просто шла на урок. Если начну додумывать подробности сейчас, они наверняка получатся убедительнее настоящих.
Элиас поднял на меня глаза и кивнул с таким явным одобрением, что я снова почувствовала тепло в щеках. Затем подошёл к шкафу, достал плоскую папку и разложил передо мной несколько старых листов. На них тянулись дуги, переплетались световые жилы, а возле одной стояла подпись, сделанная другим, гораздо более торопливым почерком: «Увидел раньше, чем понял».
Я посмотрела на лист, потом на преподавателя и услышала, как Вереск тихо выдохнула у окна. Элиас объяснил, что рисунки его собственные, а человек передо мной вовсе не ведьмак и не дракон, только наблюдатель, который однажды тоже не сумел пройти мимо необычного света. Потом добавил, что теперь ничего подобного не видит, и в его голосе впервые появилось место, которое мне не захотелось трогать вопросом сразу.
Я сидела, не отрывая взгляда от папки, и пыталась привыкнуть к тому, что невозможное уже лежит на столе в нескольких аккуратных копиях. У одной дуги стояли даты, у другой — длинные пояснения о погоде, у третьей заметки были зачёркнуты так сердито, что я невольно улыбнулась. Элиас заметил и признался, что этот лист сохранил в назидание человеку, который три дня считал отражение от водостока новым видом соединения.
— Значит, вы тоже могли ошибаться? — спросила я с облегчением, которого не удалось скрыть. — Простите, просто сегодня у меня уже был усилитель вместо основы, и не хочется к вечеру обзавестись даром, который будет портить жизнь ещё увереннее. Он вообще умеет сначала предупреждать, что сейчас собирается что-нибудь показать?
— При хорошем настроении, наверное, умеет, — ответил Элиас, садясь сбоку от стола. — Но моё хорошее настроение редко совпадало с его, поэтому предупреждать приходилось самому себе. Сначала мы проверим, что именно вы различаете, а потом будем решать, как часто стоит об этом беспокоиться.
Элиас поставил передо мной две стеклянные чаши с водой и опустил в каждую по тонкой живой ветви. Под одну подложил небольшую пластинку с уже настроенным учебным плетением, а другую оставил обычной. Он объяснил, что никуда не подключает меня саму и не собирается усиливать ощущение: если я ничего не замечу, для начала это будет совершенно достаточный результат.
Я смотрела на воду и старалась не ожидать света. Через минуту у ветви справа появилось знакомое чувство ровного движения, похожее на то, которое я замечала у корней, но видимого следа не возникло. Я честно сказала об этом, а Элиас попросил описать впечатление и только после записи подтвердил, что выбрала нужную чашу.
Во второй раз он переставил образцы, пока я смотрела в окно. Я нашла тот же отклик, ошиблась в направлении и так увлеклась объяснением, что едва не начала оправдывать промах свойствами стекла. Преподаватель улыбнулся, показал, где пластинка касается основания, и предложил пока считать ошибку полезной, потому что она мешает нам слишком быстро поверить друг другу на слово.
Рядом с ним было удивительно легко не производить впечатления. Он не торопился превращать каждую удачу в доказательство исключительности, а каждый неверный ответ принимал с тем же вниманием, что и правильный. Когда я спросила, разве собственная утрата не мешает ему смотреть на чужие попытки, Элиас на мгновение задержал пальцы на краю папки, а затем ответил без улыбки.
— Иногда мешает, — сказал он, встретившись со мной взглядом. — Но если я буду ждать, пока перестану скучать по тому, что потерял, у меня не останется ни учеников, ни полезных занятий. Я всё ещё умею задавать вопросы и помню достаточно, чтобы помочь кому-нибудь не повторять хотя бы часть моих ошибок.
Элиас предложил обсудить дополнительные занятия после нескольких дней наблюдений. Вереск тут же напомнила о моих основных уроках и работе в саду, а он согласился начать с коротких записей, которые не потребуют задерживаться в башне каждый вечер. Я достала карандаш, чтобы отметить, что именно нужно описывать, и вдруг почувствовала, как движение у живой ветви справа изменилось.
Это не было знакомой ровной струёй. Под стеклом вспыхнул тонкий бледный след, словно кто-то далеко потянул невидимую нить, а ветка едва заметно повернулась, хотя вода оставалась неподвижной. Я замерла, увидела короткую линию, уходящую не к соседней чаше, а будто за край комнаты, и в следующий миг всё исчезло.
— Сейчас было, — сказала я, не успев испугаться собственного голоса. — Только иначе, чем в саду, без раздражения и без ощущения людей рядом, словно что-то пришло издалека и прошло мимо. Я не знаю, как показать направление, потому что оно будто не совпадало со стенами, но на секунду стало холоднее возле самого основания ветви.
Элиас сразу поднялся, проверил пластинку и посмотрел на Вереск. За окном прошёл низкий, едва различимый звон, не похожий на тревогу, а затем в стекле дрогнул золотистый отблеск центрального зала. Я обернулась и успела заметить, как свет кристалла внизу на миг стал бледнее, хотя через секунду снова горел ровно.
Преподавательница подошла к окну, а Элиас попросил меня записать всё сразу, не пытаясь объяснить. В его голосе не было паники, но та лёгкая улыбка, с которой он встретил нас, исчезла так окончательно, что мне захотелось вернуть её хотя бы неудачной шуткой. Он поставил возле моей тетради часы, отметил время и негромко сказал Вереск, что учебная пластинка не могла послать такой отклик сама.
Я вывела первые слова, услышала шорох его рукава рядом и вдруг поймала себя на нелепом желании, чтобы он остался возле стола чуть дольше. Где-то в саду вечером должен был ждать Рейнар с новыми рисунками, а здесь на бумаге появлялось объяснение тому, что я боялась даже назвать. Элиас склонился над записью, и я впервые подумала, что путь в эту башню, возможно, окажется гораздо опаснее для моего спокойствия, чем бесконечная лестница, по которой мы сюда поднялись.
Глава 2
На следующее утро выяснилось, что новый дар не освобождает от необходимости чистить котёл. Я стояла у общего стола, завязывала фартук и смотрела на тонкую медную стенку, в которой отражалось моё слегка помятое лицо. После вчерашнего занятия в башне хотелось хотя бы ненадолго почувствовать себя человеком, которому предстоит важное открытие, но госпожа Вереск уже проверяла, не осталось ли на дне следов прежнего настоя.
С Рейнаром мы накануне всё-таки встретились, как обещали. Я показала записи, он выслушал рассказ об Элиасе и не стал задавать вопросов, на которые у меня пока не было ответа, а потом развернул новые рисунки садовой арки. Вечер закончился спокойно, только засыпала я почему-то не под шорох его карандаша в памяти, а вспоминая фразу о человеке, который увидел раньше, чем понял.
— Сегодня готовим основу восстановительного эликсира, — объявила Вереск, остановившись возле доски. — Восстановление не означает, что после первой чашки можно снова бросаться к повреждённому контуру, и не даёт права увеличивать дозу ради впечатляющего результата. Кто запомнит хотя бы это, уже сэкономит лечебному крылу немало сил.
Ника посмотрела на меня, и я ответила ей самым невинным взглядом, на какой оказалась способна. Перед нами лежали четыре свёртка с травами, маленький флакон прозрачной основы и деревянная лопаточка, которую запрещалось менять на металлическую. Ничего необыкновенного в составе не было, если не считать неприятного чувства, что все эти простые вещи успеют рассердиться раньше, чем я разберусь с порядком их применения.
Первые несколько минут всё шло хорошо. Я отмерила воду, прогрела основу и добавила размятые листья в тот момент, когда по краю котла появились мелкие пузырьки. Жидкость стала золотистой, пахнуло знакомой горечью, и я с облегчением подумала, что сегодняшнее утро хотя бы не собирается доказывать мою беспомощность.
Следующий компонент полагалось вводить после уменьшения нагрева. Но у свежего стебля, который я держала в руке, появилось то отчётливое ощущение готовности отдать силу, которому я уже привыкла доверять в саду. Я решила, что растение слишком быстро теряет нужное состояние, сдвинула его с дощечки прямо в котёл и только потом увидела, как по золотистой поверхности расплывается молочное пятно.
— Не мешайте дальше, — сказала Вереск, оказавшись рядом раньше, чем я успела спрятать лопаточку. — Уберите руку от нагрева и расскажите, что именно сделали после третьего шага. Не то, что собирались сделать, а то, что действительно оказалось в котле.