Сказка о ведьме, укравшей Изумрудное сердце
- -
- 100%
- +
— Твою ж мать… — выдохнула я и тут же зачем-то прижала ладонь ко рту. Хотя, если честно, происходящее заслуживало выражений и покрепче.
Боль была настоящей. Слишком настоящей для сна.
Память подбросила последний кадр до того как я погрузилась в сон: жёлтое пятно торшера, расползающиеся перед глазами буквы, холод пола… Я упала в обморок. Точно. Я упала в обморок, и меня… что? Куда-то увезли? Но это не больница. В больницах пахнет хлоркой и лекарствами, а не травой и дымом. В больницах белые потолки и капельницы, хотя увидев такое, стены должны быть мягкими, а руки связаны, однозначно.
«Меня похитили», — мелькнула мысль, и от неё стало почти легче. Похищение — это страшно, но это хотя бы объяснимо. Про такое пишут в новостях, про такое снимают сериалы. Я села, и солома подо мной зашуршала. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле и мешало дышать.
И тут я посмотрела на свои руки.
Это были мои руки. Длинные пальцы, знакомая форма ногтей. Но в то же время чужие. Кожа казалась смуглее, чем моя, а под ней угадывалась сила, которой никогда не было в моих руках, привыкших только к клавиатуре и кружке кофе. Я повернула правую ладонь. На костяшке указательного пальца всегда был быть крошечный шрам я в детстве упала с велосипеда, содрала кожу до крови, и мама заклеивала ранку пластырем с утятами. Этот шрам был со мной двадцать лет. Я знала его наизусть.
Шрама не было.
Зато на пальцах темнели кольца. Старое серебро, мутные непрозрачные камни. Я никогда не носила колец. Я даже не смогла бы сказать какой у меня размер.
— Так, — произнесла я как можно спокойнее, хотя голос предательски дрожал. — Так. Спокойно. Этому есть объяснение. Всему всегда есть объяснение.
Объяснения не было.
Я попыталась дышать по квадрату, как учили на корпоративном тренинге по стрессоустойчивости: вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре. На втором «квадрате» я сбилась и поняла, что просто судорожно хватаю воздух ртом. Паника подступала, сжимала грудную клетку, и никакие трюки с дыханием против неё не работали.
Мне нужно было увидеть себя. Немедленно.
Я вскочила на ноги слишком резко, качнулась, ухватилась за край стола и заозиралась в поисках зеркала. Его не было. Хижина оказалась проста до аскетизма: стол, пара табуретов, печь, лавка у стены, сундук в углу, охапки трав под потолком. Ни зеркала, ни хотя бы начищенного металла. У стены стояла большая деревянная бочка, до половины наполненная водой. Единственное, что могло показать мне моё лицо.
Медленно, оттягивая момент, я подошла и заглянула в тёмную, неподвижную воду.
Из глубины на меня смотрело моё лицо. И не моё.
Овал тот же. Нос тот же. Но пропали следы усталости, вечные тени под глазами, которые не брали даже самые дорогие консилеры. Кожа была гладкой, с лёгким румянцем на высоких скулах. А глаза… Мои глаза всегда были просто тёмно-карими. Теперь они были чёрными. По-настоящему чёрными, без различимого зрачка, глубокими и пронзительными. Это был взгляд человека, который знает то, чего знать не положено.
Я отшатнулась. Отражение качнулось на потревоженной воде и распалось.
— Это не я, — прошептала я. — Это не я, это не я, это не…
Рука сама потянулась к волосам — и замерла на полпути. Волосы, которые я всю сознательную жизнь стягивала в тугой пучок на затылке, свободно падали на плечи густой тяжёлой волной. Часть их была заплетена в небрежную косу, и в неё кто-то вплёл тонкие кожаные шнурки и крошечные серебряные бубенчики. Я осторожно качнула головой и бубенчики отозвались тихим мелодичным звоном. От этого невинного звука меня передёрнуло. Кто-то заплетал эти волосы. Кто-то вплетал эти бубенчики. И этот кто-то была не я.
Только теперь я разглядела одежду. Длинное, почти до земли платье из плотного тяжёлого бархата, в тусклом свете не разобрать, то ли глубокого винного цвета, то ли тёмно-зелёного. Ткань старая, но добротная, местами вытертая на локтях. Я провела по ней ладонями и пальцы наткнулись на множество потайных карманов и петелек, скрытых в складках. Я начала проверять их один за другим. В первом лежал пучок сушёной травы. Во втором гладкий речной камень с дырочкой посередине. В третьем маленький холщовый мешочек, туго перевязанный ниткой. Развязывать его я не решилась. Широкий кожаный пояс охватывал талию, и на нём тоже висели мешочки и связки чего-то сухого и шуршащего.
На шее что-то холодило кожу. Я опустила взгляд: несколько амулетов на кожаных шнурках — почерневшее серебро, вороньи перья, переплетённые корешки какого-то растения. Я взялась за шнурки, чтобы сорвать всё это с себя, и не смогла. Пальцы не слушались. Что-то внутри, новое, чужое, не моё, точно знало, что этого делать нельзя. Знание было твёрдым и бесспорным, как таблица умножения. Я разжала пальцы и опустила руку.
Ноги подкосились, и я села прямо на деревянный пол, привалившись спиной к бочке.
— Думай, — приказала я себе. — Думай, ты же умная. Ты по типу личности аналитик. Ты решаешь проблемы. Разложи по пунктам.
Я стала перебирать варианты. Методично, по порядку.
Сон — отклонено. Боль настоящая, запахи настоящие, во сне не бывает столько подробностей, и во сне нельзя дважды ущипнуть себя до синяка.
Кома и галлюцинации — возможно, но сомнительно. Откуда моему мозгу знать, как пахнет все это вперемешку с печной глиной? Я эту траву, название которой даже не знала, в жизни не нюхала.
Похищение — отклонено. Никакие похитители не смогли бы стереть двадцатилетний шрам с моей руки, перекрасить мне глаза и удлинить волосы за одну ночь.
Сумасшествие — на этом пункте я задержалась дольше всего. Оно почти утешало. Сумасшедших лечат. К сумасшедшим приезжают врачи. У сумасшествия есть диагноз, протокол и прогноз.
Где-то снаружи закричал петух, хрипло, буднично. От этой обыденности стало только страшнее. Мир за стенами хижины жил своей жизнью. Настоящей. Плотной. Он никуда не собирался исчезать и не интересовался моим мнением на этот счёт.
Я снова ущипнула себя уже без надежды, просто по инерции. Потом ещё раз. Рука выше локтя горела и наверняка покроется синяками. Если в этом теле вообще бывают синяки.
И тогда, в тишине, нарушаемой только потрескиванием свечи, память сделала то, чего я так боялась. Она начала осторожно подсовывать мне картинки: старая книга в потёртом переплёте, купленная на развале за смешные деньги двадцать лет назад. Сказка, которую я читала перед тем, как потерять сознание. Мрачная история о рыцаре, что спас деревню на краю проклятого леса. О дочери фаворитки короля, что выкинули жить на отшибе. О том, чем всё для неё закончилось…
— Нет, — оборвала я себя вслух. — Даже не начинай. Это бред. Люди не попадают в…
Договорить я не успела.
В дверь ударили — резко, тяжело, так, что дрогнуло пламя свечи и с балок посыпалась труха. Я подскочила на месте. Удар повторился. Потом ещё один, и ещё — настойчивые, злые, кулаком или даже ногой.
— Эй! — раздался снаружи звонкий раздражённый женский голос. — Отворяй давай! Оглохла, что ль?! Я знаю, что ты там!
Я вжалась спиной в бочку, боясь пошевелиться. Бубенчики в волосах тихонько, предательски звякнули.
— Отворяй, юродивая! — стук стал совсем яростным, дверь ходила ходуном на петлях. — До сумрака мне тут околачиваться?! Отворяй, кому говорю, ведьма!
Ведьма.
Слово упало в тишину хижины и осталось в ней. Оно было адресовано мне. И самое страшное — какая-то часть меня уже знала, что это правда.
Глава 4
— Ада! Ада, чтоб тебя!
Ада. Так меня звали, и в голове перещелкнуло. Теперь или всегда?
Я выдохнула и нашла в себе сделать пару шагов в сторону двери — медленно, цепляясь за стену, потому что ноги держали примерно так же надёжно, как лапша быстрого приготовления. Бубенчики в волосах звякнули. Дверь дрожала в петлях.
— Иду, — прохрипела я, и собственный голос снова оцарапал слух. Низкий, с хрипотцой, мой и одновременно чужой.
Я отодвинула засов. Солнечный свет слепяще ударил в глаза и я прищурилась стараясь разглядеть мою агрессивную гостью.
На пороге стояла женщина. Красивая, лет тридцати-тридцати пяти, с русой косой, перекинутой через плечо, и очень ясными голубыми глазами. Вот только под глазами залегли глубокие темные круги, словно немые свидетели бессонницы, а в углах сжатых губ затаилось раздражение, то самое, застарелое, которое накапливают неделями и вываливают сразу.
Она не стала ждать приглашения. Шагнула внутрь, задев меня плечом, поставила на стол глиняный кувшин, пахнущий парным молоком, и плетёную корзинку с крупными куриными яйцами. Оглядела меня с ног до головы.
— Ты чегой это? — она нахмурилась. — Как собака побитая. Опять всю ночь шаталась ?
Я прикрыла дверь не выдерживая яркости солнечного света и зашла в тень стараясь сохранить хоть немного уверенности. Только какой? Ее у меня не было даже в студенческие годы, когда мы с Эларой распивали эль в «Котле».
— Н-не выспалась. .
— Шаталась всеж. Еще и заикаться начала? Диавола поди встретила наконец то?
В висках вновь запульсировало. Я нахмурилась стараясь стерпеть боль и понять странную речь этой громкой женщины. Кажется, стоило ей открыть рот как голова вновь начинала болеть.
— Нет. — сказала я резко и сама удивилась. — Чего хотела?
Женщина фыркнула, словно ее не удивила моя резкость. В отличие от меня. Судорожно вспоминая сказку я не могла припомнить, кто стоял передо мной. И был ли этот упомянут персонаж в книге.
— Ты мне ту траву дай, — женщина скрестила руки на груди. — Что в прошлый раз. Люси опять не спит, кричит по ночам, вся мокрая просыпается. Три ночи уже. Три ночи, Ада!
Люси. Это имя я помню. Дочь кузнеца, чью дочь опоила ведьма в сказке. Ее отец от горя создал те самые кандалы, что отняли у ведьмы магию.
Девочка болела. А вот чем я не знала.
Я стояла и рылась в собственной памяти, как в чужом ящике, и не находила ничего. Никакой болезни. Никакой травы. Ни одной строчки про то, что ведьма кому-то что-то давала. Этого не было в книге. Этого просто не было в книге, и от этого в затылке снова заныло, тупо, тягуче, будто кто-то медленно закручивал винты.
— Я... н-не помню, — выдавила я и еще больше сжалась услышав как заикаюсь.
— Не помнишь.
— Не помню, к-какая трава.
Лицо незванной гостьи изменилось. Не удивилось, помрачнело.
— Ах не помнишь, значит. — Она сделала шаг ко мне. — А вот я помню. Помню, как ты в три дня назад у нашего двора крутилась как вошь. Стояла у плетня и шептала. Я тебя из окна видела, юродивая, не отпирайся. Шептала, губами шевелила, а на утро Люси и слегла.
— Я не... — Я замотала головой. Бубенчики затрещали. — Я ничего не шептала, я вообще не...
Меня здесь не было. Меня здесь не было три дня назад, меня здесь не было никогда, я вообще сидела на работе и пила дешевый кофе из автомата.
— Я не была у двора, — сказала я.
— Была.
— Не была! — рявкнула я подавшись вперед. Это была не я. Снова.
— Так тебя там полдеревни видело! — Женщина всплеснула руками. — Ты за кого меня держишь? За дуру деревенскую? Наговорила девке моей чегойто, а теперь глазами как буренка на лугу хлопает — не помню, не была. Мать твоя, земля ей пухом, хоть честная ведьма была. А ты...
Винт в затылке провернулся ещё раз, и боль ударила в виски так, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Мать. Какая мать. В книге не было матери. Или была. Я не помню. Не помню!
Я прижала ладонь к виску.
— Мне надо сесть, — сказала я.
— Тебе надобно снадобье сделать, вот чего тебе надо!
— Я не знаю как. — вновь раздраженно прошипела я.
Тишина. Короткая, звенящая.
А потом она засмеялась — коротко, без всякого веселья, одним выдохом.
— Ах ты ж... — Она смотрела на меня, и в её глазах медленно поднималось что-то похуже злости. — Ах ты ж дрянь. Ребёнок мой третью ночь криком кричит, а ты спектакль играешь.
— Я не играю. Я правда не...
— Ты нарочно! — Она отступила на шаг, будто от меня чем-то пахнуло. — Знаю я вашу породу. Тебе плату мало показалось, да? Молока мало, яиц мало? Так ты ж скажи, скажи прямо, чего тебе надо, я принесу, только девку мою отпусти!
— Я никого не держу! — Голос у меня сорвался, и вышло почти визгливо. По телу пробежала дрожь. — Господи, да я даже не знаю, где я! Я не знаю, кто вы такие, я не знаю, что за деревня, я...
Я осеклась. Потому что знала. Деревня у Тёмного Леса. Название в книге было , я его читала, я его помнила, и от этого знания было только хуже — потому что оно ничего не объясняло.
Жена кузнеца смотрела на меня очень долго. Потом набрала в рот слюны и смачно плюнула на дощатый пол у моих ног.
— Слушай сюда, юродивая. — Голос у неё стал ровный, и от этой ровности мне стало холодно. — К сумраку снадобье будет у меня в руках. Не будет — пойду к старосте. И поведаю, как ты у моего двора шепталась, и как дочка моя слегла, и как ты в глаза мне хохотала. А старосте только повод дай, ты сама знаешь.
Она развернулась. Юбки взметнулись, подняв с пола пыль.
— Постойте, — я шагнула за ней. — Постойте. Скажите хоть, какая трава была, как она выглядела, я...
Она уже была в дверях. Обернулась через плечо, и в лице у неё было не удивление — а тот суеверный, брезгливый страх, каким смотрят на бешеную собаку.
— Сбрендила, — пробормотала она и перекрестилась. — Господи помилуй, совсем сбрендила.
Дверь захлопнулась с такой силой, что со свода посыпалась труха.
Я стояла посреди хижины, среди развешанных пучков неизвестных мне трав, в теле, которое мне не принадлежало, с головой, раскалывающейся от воспоминаний, которых у меня никогда не было.
На столе остывало молоко.
А я понятия не имела сколько времени осталась до сумерек. Или сумрака. Это вообще одно и то же?
Глава 5
Тревога и страх не унимались. Мысли роились в голове, не давая шанса успокоиться и хоть немного начать мыслить рационально.
«Да как, черт возьми, здесь можно мыслить рационально?» — заклокотал внутренний голос где-то на подкорке. «И что дальше? Меня отправят к королю?»
Руки сами метнулись к животу, вцепились в грубую ткань платья.
— Нет, только не это… — прошептала я в тишину хижины. Первая паническая мысль была глупой и примитивной: по сказке фаворитку вышвырнули из замка с королевским выродком под сердцем. Неужели я прямо сейчас?! Я замерла, судорожно восстанавливая в памяти хронологию книжки, которую перечитывала сотни раз.
Стоп. Дыши, Адель. Считай.
Люси. Люси была после. Во второй части сказки. Фаворитка к тому моменту уже была казнена. Плечи слегка расслабились, ощущая под рукой мягкий, но плоский живот. Но легче не стало, наоборот, ледяная волна ужаса прокатилась от затылка к пяткам. Тогда получается, что я восстала после костра? Мои руки были теплыми, пульс отдававшийся в ушах и горле был прямым доказательством того, что я была живой, а не воскресшей болотной ведьмой. Сказка врала? Или я чего-то не знаю?
Надо узнать, что с Люси. Возможно, мои кандалы уже куются ее отцом. И времени у меня только до сумрака.
Ноги вновь понесли меня по кругу. Пол под босыми ступнями был холодным, шершавым, доски скрипели в трех местах, но не раздражали. Где-то за стеной жужжала муха. Больше не было ни звука. Ни машин, ни соседского телевизора, ни гудения холодильника, ничего привычного. Только скрип, муха и собственное сердце, колотящееся в горле.
Незнакомка, вломившаяся утром, все еще стояла перед глазами. Ее взгляд, злой, и какой-то предвкушающий, как у человека, который пришел посмотреть на бесплатное представление и заранее знает финал. От этого воспоминания между лопатками пробегает озноб, и приходится растирать плечи ладонями, чтобы он ушел.
«Здесь надо убраться», — проскользнуло в голове.
Уборка всегда была моим персональным рецептом спасения. Наорали за неработающий модем? Мою посуду. Лишили премии — время разобрать хлам на балконе. Но здесь? Огляделась. Незнакомый дом, отсутствие привычной техники и полное непонимание базовых принципов выживания в эпохе Средневековья . Вкусно. Просто восхитительно. Пять звезд, приеду еще!
— Вдох, выдох, — повторила в который раз, и воздух прошел по горлу с таким скрежетом, будто песок. — У нее точно должна быть какая-то книга, тетрадь, береста? Что-то, на чем она записывала…не могло же…столько склянок в голове умещаться. Верно?
Взгляд забегал по немногочисленным полкам, столу, в надежде найти хоть что-то, похожее на бумагу. Дрожащими руками, едва удерживаясь на ватных ногах, начала поиски. Склянки гремели под пальцами, стекло было прохладным и слегка липким. Пыль взлетала выше, раздражая слизистую носа и попадая в глаза. Пара писем, нераскрытых, перевязанных грубой бечевкой. Отбросила в сторону. Не то.
Ничего похожего на записи о травах, снадобьях или хотя бы на список покупок нигде не было. Пальцы потерли висок, чувствуя, как вновь накатывает пульсирующая боль. Замутненным взглядом, но со странным опустошением внутри, которое сопровождало эти головные боли, снова оглядела халупу.
Взгляд упал на то, что можно было с натяжкой назвать кроватью, — охапку соломы, подбитую маленькими дощечками, в дальнем углу, прикрытую старым потертым одеялом. Спать на этом? Спина протестующе заныла от одной только мысли.
Шаг к пародии на постель и колени сами опустились на пол. Что-то подсознательно заставляло изучить колючее, абсолютно не комфортабельное ложе подробнее. Одеяло полетело на пол от него пахнуло кислым, овечьим, дымным. Вытряхнула. Ничего.
— Ерунда, — фыркнула, и боль тут же ударила в череп изнутри, будто кто-то дернул за нерв. Пришлось прикрыть глаза. — Ладно. Не ерунда.
На удивление, боль ослабла.
Ладонь легла на солому, провела по ней. Тело отреагировало быстрее сознания, и руки нырнули вглубь, раздирая жесткие стебли. Кожа царапалась, мелкие иглы впивались в предплечья, под ногти забивалась сухая труха, но, прикусив губу, пришлось продираться все ниже, пока пальцы не наткнулись на что-то твердое. Кое-как подхватив предмет, вытащила его наружу. Солома взорвалась в воздухе, осыпаясь на голову, руки, одежду.
В руках оказалась потрепанная бумага, прошитая толстой нитью, словно корешок, благодаря которому ее и удалось нащупать. Страницы пожелтели, местами были загнутые. Однако, увидев бумагу, я вздрогнула. Почерк, что исписал листы, явно сложно было назвать понятным, разборчивым, каллиграфическим. В отличие от склянок, на которых красивым аккуратным почерком было выведено каждое неизвестное мне название, здесь была стихия. Буйство и безграмотность в тех словах, которые удавалось разобрать.
«Писали двое?» — подумала я машинально. Кто-то выводил этикетки ровно, с наклоном, с петельками, будто держал перо каждый день и знал, зачем оно нужно. А тетрадь заполнял кто-то другой. Или тот же самый человек, но много позже. Мысль царапнула и ушла: слишком много вопросов и ни одного, на который можно было ответить прямо сейчас.
Пришлось сесть на пол, подтянув колени, и развернуть тетрадь к тонкой полоске света из-под занавеси. Бумага была неровной, ворсистой на ощупь, с торчащими волокнами, и там, где перо давило слишком сильно, оставались бугорки, их можно было прочитать пальцем, как шрифт Брайля для неграмотных.
Первая же строка сопротивлялась, как заклинивший замок.
«трави на лунѣ первой рѣзать пока не пабѣлѣетъ»
Буквы валились вправо, потом вдруг вставали дыбом. «Т» превращалась в куриную лапу. «Ѣ» [1]встречалась там, где ей быть не полагалось, и отсутствовала там, где, кажется, полагалось. Слова слипались в одно длинное существо без начала и конца, а потом внезапно расползались, будто пишущая рука отвлеклась на что-то за окном.
— Тра-ви… трави? Травы, — губы шевелились сами, проговаривая по слогам, как первоклассница у доски. — На луне первой резать, пока не побелеет. Пока что не побелеет? Трава? Луна? Ты? Господи.
Ноготь пополз по строке, придерживая место, чтобы не потеряться. Чернила были то густыми, почти черными, с бликом, то бледно-бурыми, будто их разводили водой или чем-то похуже. В одном месте по краю листа расплылось коричневое пятно с рваными краями. Очень хотелось верить, что это чай.
Дальше пошло понятнее и куда прозаичнее, чем можно было ожидать от тайника в соломе.
«мазь на жеру гусинай. воску кусокъ съ ноготь. смалы еловай малость. трѣть покуда нѣ астынѣтъ»«ат кашлю: девять листовъ подарожника, мѣдъ, вады съ ладонь. парить нѣ кипятить а то силы нѣтъ»«ат ламоты въ каленяхъ мазать вечѣръ и утра. Кузнѣцу двѣ склянки, платитъ салом»
Плечи опустились сами. Никакой чертовщины, никаких печатей, никаких «возьми кровь черного петуха в полночь». Травница. Обыкновенная деревенская травница, записанная человеком, который учился грамоте по обрывкам и на слух.
— Гусиный жир и воск, — пробормотала я. — То есть ты, дорогая, торговала мазью от боли в коленях…
Договаривать не стала. Горло не дало.
«кали баба Хилда придѣтъ за сваимъ не даватъ. пусть ищетъ у Марты»
— Прекрасно. — выдохнула я, и в горле дернулся какой-то нервный смешок, больше похожий на всхлип.
Перевернула страницу. Палец перепачкался в чем-то сером и жирном, вытереть было не об чего, и он оставил след прямо на следующем листе, добавив к чужому хаосу свой личный штамп. Здесь почерк съезжал вниз по диагонали, будто писавшая заваливалась на бок вместе со строкой. Некоторые слова были зачеркнуты, не аккуратно, а яростно, с нажимом, до продавленной бумаги, так что на обороте они читались лучше, чем на лицевой стороне. Между строк, мельче, теснее, кто-то втискивал добавления, и они переползали на поля, заворачивались вокруг угла страницы, лезли вверх ногами.
«ѣму нѣ гаварить. ѣму нѣ гаварить. ѣму нѣ гаварить»
Три раза. Одно и то же, три раза подряд, и на третьем нажим такой, что перо порвало бумагу. Пальцы похолодели. Хижина вдруг показалась теснее, а полумрак плотнее, будто он придвинулся поближе, чтобы тоже почитать.
— Кому не говорить, — прошептала я в тетрадь. — Ну кому? Ты бы имя написала, дорогая, а не слова новые тут изобретала.
Свободная рука сама метнулась к предплечью и ущипнула — сильно, со всей злостью, до искры под кожей. Больно. Обидно и оскорбительно больно, как в жизни бывает больно только по-настоящему. Место мгновенно занялось жаром, и я почувствовала, как там наливается очередной будущий синяк.
— Твою мать, — вырвалось у меня. Слова разорвали тишину наполняющую хижину.
Строчки под пальцем ползли дальше, и глаза уже начали привыкать — так привыкаешь к плохому сканированию, к почерку врача, к акценту незнакомца. Мозг подстраивался, дописывал пропущенное, угадывал. Это было почти приятно — единственная задача за весь день, у которой хотя бы был какой-то ответ.
«шѣстова дня послѣ златова рубѣжа нѣдѣли ходить к камню. брать три»
Три чего? Камня? Корня? Гриба? На полях рядом та же буйная рука пририсовал что-то вроде трилистника, кривого и торопливого. Ботаника. Наверное, просто ботаника. Место, где растет нужная трава, и день, когда она годится. Папа в детстве всегда говорил, что всякий, кто хоть раз собирал в лесу что-то съедобное, знает, что у мест бывают приметы и сроки.
«кровь свая лучшѣ. чужая гарчитъ»
Палец остановился.
Перечитала. Второй раз. Третий, уже вслух, тихо, будто произнесенное вслух можно было как-то опровергнуть:
— Кровь своя лучше. Чужая горчит.
Строчкой ниже, мельче, влезая в поля, шло что-то про «кабанью» и «на пирог», и мозг с облегчением уцепился за это: кровяная колбаса, кровяной пирог, обычная деревенская еда. Своя — то есть от своей скотины, домашняя. Чужая — купленная у соседа, залежавшаяся, с горчинкой.
Очень удобное объяснение. Почти убедительное.
Надеюсь.
Рецепты нашлись не сразу. Похожих на лихорадку было несколько, но состав в каждом свой — где-то травы, где-то что-то вовсе неразборчивое, размытое временем и чужой рукой.
— От лѣхаратки крѣчащѣй, от лѣхаратки тѣрпящѣй — прочитала снова и нахмурилась.
Что это может значить, оставалось загадкой. Та женщина говорила, что дочь кричит… может, об этом и речь? Мотнула головой. Нужно знать наверняка. Бить наслепую — дело дурное, так погонят на костер быстрее любого праздника. От этой мысли по спине прошла дрожь, мелкая, противная.
Поднялась на ноги, отряхнула платье от пыли и сена. Мысленно поблагодарила прошлую жизнь за прекрасный навык: сколько бы тебя ни пинали, как бы страшно ни было — вставай и делай дело дальше. Навык дешевый, зато безотказный.
Кадка с водой стояла у стены. Рука почти коснулась поверхности и замерла. А если она из нее и пьет… мыть в ней грязные руки — воду портить. Огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно зачерпнуть, и нашла черпак, привязанный тугой веревкой к небольшому крючку на боку кадушки.
Зачерпнула. Принюхалась. Принюхиваться к еде и питью — привычка с детства, отец вечно твердил, что в прошлой жизни я была охотничьей собакой. Тогда это смешило. Сейчас почему-то тоже, только смех выходил каким-то кривым.