Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия

Искусство как производство неповторимого неподвластно закону стоимости, несмотря на то что произведения искусства имеют свою цену на рынке. Искусство всегда питалось надеждой и было самодостаточным. Оно дает нам опыт священного переживания в мире без религии.

Капитализм мешает человеку видеть красоту жизни, и, соответственно, такой человек не может показать эту красоту в своей деятельности. Пшеничный колос красив, а не просто съедобен, но это незачем видеть человеку в условиях конкурентного рынка. Человек ослеплен товарной формой вещей и потому не может видеть сами вещи.

«Лучше пшенице лежать в земле, чем в амбаре скупца!»[10] – заявляет Моррис.

Для него отрицать пошлость и возмущаться против несправедливости – это почти одно и то же. Вульгарность и неравенство – две стороны одной монеты, которую он предлагает переплавить.

Есть ли рифма между тем обществом, которое было до капитализма, и тем обществом, которое придет после? Для Морриса каждая из эпох нашей истории оставляет после себя упущенные возможности, и все они сбудутся наконец в грядущем гармоническом социализме. Готические миниатюры – это окна в грядущий мир, стоп-кадры из будущего. XIV век оставался для автора «Вестей» главным источником вдохновения, но все же Моррис располагал свой социалистический идеал в будущем. Он не верил в золотой век, куда просто нужно однажды вернуться.

Мир грядущей гармонии похож не на само Средневековье, но на элегантный средневековый гобелен, изображающий свободную жизнь красивых людей в пасторальном окружении благосклонной к ним природы. Готические сказки не забыты в его утопии, но они остались в детских играх и на фресках в светлых залах общей трапезы. Подлинный романтик умеет находить место прошлому в настоящем и будущем, как кельмскоттскому каменному дому нашлось место в бесклассовом обществе «Вестей».

Моррис задается вопросом: может ли уродливость современной цивилизации стать поводом для революции? Его социализм основан не на науке, а на художественном чувстве и врожденной эмпатии. Таким же будет и социализм Оскара Уайльда, хвалившего моррисовский перевод «Одиссеи».

Его оскорбляло «бесполезное страдание» людей в классовом обществе, где чрезвычайная бедность большинства и неоправданная роскошь меньшинства равно уродуют вкус людей и лишают их шанса на развитие.

В рисунках и стихах Морриса жизнь торжественна и грациозна, как средневековый танец. Но на самом известном его орнаменте пока одни дрозды поют в саду, другие воруют землянику из того же сада. Неизбежен вопрос: те, что поют, они уже съели свои ягоды или у них изначально был иной жизненный выбор?

Этот орнамент создан Моррисом в год окончательного перехода в социалистическую веру.

В советских источниках его изображали честным, хотя и не до конца правильным коммунистом. В постсоветскую эпоху Морриса ожидаемо пробовали деполитизировать – только эстет, выдающийся дизайнер, неутомимый художник и автор протофэнтези.

И все же он автор социальной утопии, которую можно поставить в один ряд со снами Веры Павловны из «Что делать?», с «Икарией» Этьена Кабэ или с «Оглядываясь назад» Эдуарда Беллами. В «Вестях» он пытается показать ориентирующую модель и оставить политическое завещание. Он наконец перестает писать об условном прошлом, чтобы написать об условном будущем.

«Вести» были опубликованы в 1890–1891 годах в Commonweal. Моррис писал их практически одновременно с «Машиной времени» Герберта Уэллса, который тоже бывал на политических диспутах в Кельмскотте. При всей несхожести этих двух версий будущего бросается в глаза их общая черта – демонизация машинного труда и индустриальной промышленности. В «Машине времени» машинным трудом по инерции заняты слепые подземные людоеды – морлоки. Можно сказать, что на рубеже веков британцы читали эти две книги как утопию и антиутопию: если мы не воплотим первое, то с нами наверняка произойдет второе. В будущем Уэллса социальные классы не исчезли, но превратились в конкурирующие биологические виды.

Чувство безвозвратного расставания с более счастливым и прекрасным миром, которое охватывает рассказчика «Вестей» в финале, интонационно близко к главной теме рассказа Уэллса «Дверь в стене». Но на месте растаявшего будущего у Уэллса иное, параллельное и подлинное, скрытое за призрачной дверью. В полной мере Уэллс отдаст Моррису должное в «Чудесном посещении», построенном на его теориях.

Первое русское издание «Вестей» было опубликовано в 1906 году с сокращениями и цензурными купюрами. Нельзя было называть революцию «мировой», упоминать «анархистские фракции» и следовало по возможности избегать таких слов, как «социал-демократы» и «коммунистическое общество». В 1923 году появился «канонический» перевод, сделанный Натальей Соколовой (поэтессой, известной под псевдонимом Тэа Эс)[11]. А в 1962-м книга была переиздана с предисловием Юлия Кагарлицкого, делавшего акцент на цельности характера Морриса при всех его политических колебаниях между коммунизмом и анархизмом.

Утопия Морриса воспринимается сегодня многими как коммунизм в стиле прерафаэлитов или даже как антикварный британский социализм в стиле ар-нуво. Автор «Вестей» говорит с нами как художник-визионер. Разве этот мир не прекрасен, спрашивает он. А если он прекрасен, значит, он соответствует истине, не так ли? Утопия часто настаивает на своем эстетическом превосходстве над реальностью. На том, что прежде всего она прекраснее нынешнего и здешнего, ведь яркий образ способен впечатлить гораздо большее число людей, чем рациональный аргумент.

Веками самовыражение в искусстве давало отдельным людям опыт неотчужденного и свободного труда, и этот опыт – самый верный для Морриса проводник в бесклассовое будущее, где все влюблены в жизнь, доверяют друг другу, наслаждаются природой и выражают себя в общей работе.

Трудоголик, который хотел освободить сам труд от вульгарных мотивов и коммерческих форм, Моррис в своем донкихотовском социализме видел мир как дом и сад для людей. Но люди капитализма – это рабы необходимости и враги красоты.

Утопия в буквальном переводе – это «не место», потому и вести «ниоткуда». В утопии Морриса нет марксистской фетишизации производств. В новом безмятежном мире не осталось почти никаких следов промышленной революции и большой индустрии, если не считать музея машин, от которых люди постепенно отказались в пользу общей счастливой работы. В этом музее люди могут посмотреть на череду ненужных приспособлений, порабощавших человека, без которых можно легко и радостно обойтись. Громоздкую и грязную промышленность заменил гармоничный и экологичный общий труд.

В эпоху рыночной конкуренции было изобретено достаточно, чтобы теперь пользоваться этим архивом инженерных решений и жить полной жизнью, но все чаще люди решали обходиться без машин и смотрели на предмет своего труда как на достижение свободного художника или ремесленника. В этом смысле все превратились в миролюбивую богему, но без ее прежней капризности и высокомерия. Гость из прошлого с печалью вспоминает о «снисходительном отвращении», с которым в прежнее время относились поэты и интеллектуалы к жизни как таковой.

В пасторальной идиллии свободных ремесленников, живущих в согласии с природой, отсутствует и строгое разделение труда. Их коммунизм не знает общего плана и далеких задач. Он растет как дерево.

В этом Лондоне XXI века на месте бывших уродливых фабрик благородные мастерские. Работа тут превратилась в приятный спорт и дружескую игру. Безвозвратно забыто создание искусственных потребностей, удовлетворение которых требовало огромной работы, подчиненной «гипнозу мирового рынка». Свободные люди будущего никуда не спешат, потому что не конкурируют и их время принадлежит им самим.

Забыта и спектакулярность партийной политики прошлого, а в здании британского парламента теперь удобнее всего хранить навоз и разводить свиней. Моррис не верил в парламентские способы изменения жизни.

Первого мая все празднуют свою свободу от бедности – вот единственное, что осталось от прежних политических традиций. Политика не нужна там, где справедливость равно понимается всеми и естественно поддерживается в режиме самоуправления, то есть этическое совпадает с экономическим.

Добро и зло поняты тут как естественная норма и отклонение от нее. Преступление в таком мире может быть только ошибкой, которую тебе немедленно помогут исправить.

Моррис верил не только в «инстинктивное влечение к свободе», но и во врожденное стремление каждого к идеалу. Вот настоящая гарантия добросовестности труда в новом обществе, где никто не будет нуждаться. «Коммерческую эпоху» сменит эпоха труда, побуждаемого чувством чести, ведь главное стремление свободного человека – довести все до совершенства.

Идеал Морриса – физическое здоровье, радостное сознание, осмысленные занятия и контакт с природой. Ленивых людей не будет, потому что лень была стремлением к бессмысленному отдыху от бессмысленной работы.

Моррис вообще верил в природу, как в мудрый императив. Как в урок, который нам дан для правильной жизни. Красота и грация природы намекают на возможную красоту людей. В большинстве его сочинений настроение героев раскрывается через пейзаж. Мечтательно и нежно загнутый листок-любимая деталь, графический автограф в его орнаментах и рисунках. Искусство есть подражание природе в ее бесконечном самопроявлении.

К руссоистскому идеалу «Вестей» из современных Моррису движений в нашей стране ближе всего толстовство. Но толстовство основано на христианском императиве. Моррис же считал, что для попадания в утопию достаточно непосредственного контакта с природой, или, говоря иначе, достаточно освобождения природы в самом себе. Природа становится гарантией утопии и тотальностью мира, новым божеством, требующим доверия.

Прочитав его книгу, один викторианский священник сказал:

– Чтобы существовало такое общество, им должен управлять сам Господь!

– Сейчас бог принадлежит вам, но мы заберем его у вас! – задиристо ответил на это Моррис[12].

Утопия заменила художнику религию.

Это нередкий для XIX века случай, когда социальным идеалом для политического радикала становится пасторальная мечта о возврате к природе и неторопливой жизни в сельской местности. Достаточно вспомнить «Жизнь в лесу» Генри Торо.

Люди, встретившие гостя в будущем, – это биофилы в терминологии Эриха Фромма[13]. Здесь победила сила дружбы. Все друг другу «добрые соседи», то есть все общество воспринимает себя как одну общину живущих рядом людей с высоким уровнем доверия. Все и всегда могут рассчитывать на соседскую взаимопомощь, как бы опровергая старую английскую поговорку «Сосед хороший, когда забор хороший!».

Но все же они не живут общинами-фаланстерами, как во многих других социальных утопиях. Они предпочитают жить гостеприимными, но вполне традиционными семьями и собираются вместе только для общих дел, вроде сенокоса.

Фаланстеры и коммуны, как узнаем мы из «Вестей», были вынужденным и временным решением в условиях экономии средств. Они были нужны недолго для преодоления бедности, еще сохранявшейся некоторое время после революции. С Фурье, придумавшим фаланстеры, Морриса скорее связывала общая критика классовой цивилизации.

После отмены частной собственности и права наследования произошла и рационализация брака. Нравы будущего у Морриса снова напоминают об отношениях Веры Павловны, Лопухова и Кирсанова в «Что делать?» Чернышевского. Больше нет викторианской морали, но нет и буржуазной одержимости эротикой, которая была тенью этой морали. Чувственная жизнь гармоничных людей стремится к золотой середине, хотя все же еще возможны редкие приступы ревности. Эмансипация женщин произошла, но их «природные склонности» сохраняют некоторое гендерное разделение в занятиях.

Моррис находил утопический ресурс в своеобразном инфантилизме, в детской естественности, в уклонении от социализации, превращавшей человека в легко заменимую деталь рыночной машины.

Школа – это фабрика по производству необходимых системе людей. Необходимых системе, враждебной любому отдельному человеку как таковому. Поэтому в будущем нет никаких школ, и дети узнают обо всем из практической жизни, просто помогая взрослым.

Книжное знание не исчезло, но ушло на второй план, дав место прямому контакту людей с природой и друг с другом. Люди утопии предпочитают жить, а не читать о жизни. Их занимает непосредственный опыт, который они не фиксируют в книгах.

Большинство этих внешне грациозных и внутренне гармоничных людей в вышитой золотом одежде не интересуются историей, предпочитая жить настоящим. В их судьбе нет драматизма, который мог бы вдохновить великого романиста. И они счастливы, что это так. Коммунизм – это не только «эпоха спокойствия», но и новое свободное «детство человечества».

Тут можно встретить последнего сторонника рыночной конкуренции, забавного и безобидно ворчливого дедушку, которому кажется, что книги прошлого гораздо увлекательнее наступившей жизни и что в прошлом борьба людей друг с другом наполняла жизнь настоящими приключениями и страстями. Но никто не променяет наступившего спокойствия на эти книжные страсти и жертвы прошлого. Мир излечен от невроза конкуренции.

Коммунизм как цветущий вишневый сад, полный пения птиц. Под сенью этого сада «никто не приносит себя в жертву другим». Здесь никто не думает о прогрессе, и через сто лет все будут жить в этом саду примерно так же. История приостановлена, прогресс поставлен на паузу, и люди нашли свое оптимальное состояние. У прогресса была цель, и она достигнута.

Выражаясь языком Аристотеля, здесь победила именно экономика, а не хрематистика[14] – то есть всем важен опыт и результат, а не прибыль, которую больше не в чем подсчитывать. Здесь никого не интересует экономический рост. Главная валюта этого общества – взаимное уважение, главные эмоции – радость жизни и доверие к природе, а центральный принцип – соседская солидарность. Такой коммунизм построен в отдельно взятой стране и никак не связан с другими землями.

Быт будущего лишен вычурности, ведь красота заключена в простоте. Увитая цветами крестьянская коса на стене заменяет прежнее распятие в старой церкви, ставшей местом общей трапезы радостных работников. Вещи утопии – удобные, красивые и благородные предметы, равно далекие и от роскоши, и от нищеты.

В воображаемом XXI веке конфликт общего (сенокос) и группового (постройка дома) интересов шутливо улаживаются, фактически не начавшись.

Без прежних «утеснителей» и частной собственности государство как силовой аппарат оказалось ненужным и лишним. Классовая элита прежнего мира чувствовала и вела себя подобно завоевателям в чужой стране, но теперь, в отсутствие элиты и неравенства, для такого отношения людей друг к другу не осталось причин.

Утопии прошлого располагались в пространстве, и до них просто нужно было мысленно доплыть, но утопия Морриса лежит в будущем, и поэтому он дает весьма подробную карту политического маршрута для попадания туда. Его ведет чувство истории, а не чувство путешественника. Если фэнтези картографирует альтернативное пространство недоступного мира, то социальная фантастика конструирует иные отношения.

За конкретный образец относительно мирной революции, описанной в «Вестях», Моррис берет массовую кампанию гражданского неповиновения в Лондоне в 1886–1887 годах, в которой он активно участвовал. Конечно, он сильно утрирует этот опыт и доводит его до воображаемой победы.

Сначала под нажимом организованных рабочих вводятся отдельные элементы государственного «социализма сверху» – как условие для более решительных действий народа и более радикального «социализма снизу». Потом вспыхивает всеобщая забастовка, массовые столкновения с некоторым числом жертв, и в итоге происходит полный провал прежнего буржуазного государства, переход всех средств производства и вообще всех ресурсов в руки работников. Так выглядит начало новой жизни с постепенным расселением городов, самоуправлением и расцветом человека на фоне облагороженной природы.

В кульминационный момент противостояния лидеры народа позволяют себя арестовать, но только затем, чтобы спровоцировать всеобщую стачку, ломающую весь прежний порядок. Эта окончательная революция в Британии должна случиться в 1950-е годы, то есть примерно через семьдесят лет после написания «Вестей». После революции всех постепенно охватывает новое, никогда еще прежде не испытанное людьми, настроение. Политическая программа Морриса – авторский гибрид из идей социал-демократов и анархо-коммунистов.

Задача Морриса – увидеть сквозь тогдашний Лондон и окрестности Темзы другой мир, который скрыт внутри привычной картины как обещание. Знакомая Темза в исправленном мире избавится от всех изъянов, наростов, шрамов и уродств капитализма. По этой реке гость движется за новым опытом. Средневековый визионер рассчитывал на загробный рай и Страшный суд. Моррису нужно было верить в социализм и революцию и видеть их в своей голове как более правильную реальность.

Такая оптика утописта позволяет остраненно взглянуть на повседневность своего века как на нечто нелепое, ненужное, лишнее и обреченное. Утопия – это особый фильтр для взгляда на реальность, способ неузнавания, шанс иначе оценить привычную действительность и поставить ее под сомнение. Если вы смотрите на мир сквозь утопию, вы чувствуете себя в этом мире пришельцем.

Да, Моррис признавал, что наши утопии сбываются в неузнаваемых формах. Он считал себя автором, живущим перед революцией. Поэтому для него человек не зритель, но политический агент, который должен взять на себя ответственность за происходящее. Нынешний читатель живет не перед, но после революций и вообще после больших модернистских надежд, по крайней мере так принято себя чувствовать с некоторых пор. Поэтому любую утопию нам легче воспринимать как еще одну альтернативную реальность и компенсирующий миф.

Наш мир можно описать как несбывшуюся утопию. Но тут важны детали. Какая именно утопия не сбылась именно в этом месте и по каким причинам?

В последней главе гостя перестают замечать. Наблюдатель становится незримым для жителей утопии, и его охватывает «чувство сладкой боли». Он уходит с общей радостной трапезы обратно в прошлое. Время превращается в пространство, по которому можно двигаться вспять.

Это трогательное расставание с другим миром происходит в Кельмскотте, который так много значил для Морриса. Сейчас его могила находится рядом с той самой церковью, которую покидает гость в последней главе, чтобы навсегда превратиться в невидимку для прекрасных людей грядущего.

Алексей Цветков

Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия

Глава I

Дискуссия и сон[15]

Как-то раз вечером в Лиге[16] (рассказывает один из моих друзей) зашел горячий спор о том, что произойдет после мировой революции. Спор этот превратился в изложение взглядов присутствующих на будущее вполне сложившегося нового общества.

Наш друг говорит, что, принимая во внимание предмет обсуждения, дискуссия прошла миролюбиво. Присутствующие, привыкшие к общественным собраниям и прениям после лекций, если и не прислушивались к чужим мнениям – чего едва ли можно было от них ожидать, – то во всяком случае не стремились говорить все зараз, как это принято у людей благовоспитанного общества, когда разговор касается интересующего их вопроса.

Собралось всего шесть человек, следовательно, были представлены шесть фракций одной партии. Из шести человек четверо придерживались крайних, но весьма различных анархических взглядов. Представитель одной из фракций, человек хорошо знакомый моему другу, в начале дискуссии сидел молчаливо, но в конце концов был вовлечен в дебаты и в заключение раскричался, обозвав всех остальных дураками, что вызвало бурную реакцию. Когда шум постепенно стих, сменившись смутным гулом, упомянутый оратор весьма дружелюбно попрощался с остальными участниками собрания и направился к себе домой в западное предместье, пользуясь способом передвижения, навязанным нам цивилизацией и уже вошедшим в привычку[17].

Сидя, как в паровой бане, в вагоне подземной железной дороги вместе с недовольным, торопящимся людом и страдая от тесноты и духоты, он в то же время перебирал в памяти все те отличные и убедительные доводы, которые хотя и были у него на языке, но почему-то остались невысказанными в пылу недавнего спора. Подобным сетованиям он предавался часто, но они недолго его тяготили. После краткого недовольства собой по поводу потери самообладания во время дискуссии (что случалось с ним тоже довольно часто) он углубился в размышления о самом предмете дискуссии, продолжая чувствовать себя расстроенным и неудовлетворенным.

– Если бы я мог увидеть хоть один день той эпохи! Хоть один день! – бормотал он.

Тем временем поезд остановился у станции, в пяти минутах ходьбы от его дома, расположенного на берегу Темзы, чуть выше безобразного висячего моста[18]. Выйдя со станции, наш путник, все еще расстроенный и неудовлетворенный, повторял одни и те же слова: «Если б я мог это увидеть, если бы я мог!..» Но не успел он сделать несколько шагов к реке, как его огорчение исчезло (так продолжал рассказ наш общий знакомый).

Была чудесная ночь, какие выпадают ранней зимой. Холодный воздух действовал освежающе после жаркой комнаты и скверной атмосферы вагона. Ветер, который только что подул с северо-запада, очистил небо от туч, и лишь одно-два легких облачка быстро скользили в вышине. Молодой месяц поднимался по небосклону, и когда путник заметил его серп, словно запутавшийся в ветвях старого вяза, он едва узнал жалкое лондонское предместье, где сейчас находился, и ему почудилось, что вокруг него очаровательное селение, гораздо красивее до сих пор знакомых ему пригородных мест.

Спустившись к воде, он на минуту остановился, любуясь через низкий парапет озаренной лунным светом рекой, которая в этот час прилива, поблескивая и переливаясь, текла в сторону Чизикского островка[19].

Что же касается уродливого моста ниже по реке, то путник не видел его и разве только на одно мгновение вспомнил о нем (по словам нашего друга), когда его поразило отсутствие длинного ряда огней вдоль реки.

И вот он уже у своего дома, отпер своим ключом дверь, вошел и едва закрыл ее за собой, как улетучилось всякое воспоминание о блестящей логике и прозорливости, так украшавших недавнюю дискуссию. От самой дискуссии не осталось и следа – пожалуй, лишь смутная надежда, что наступят наконец дни радости, дни мира, отдыха, чистоты человеческих отношений и улыбчивой доброжелательности!

В таком настроении он бросился на кровать и, по своему обыкновению, минуты через две уже спал. Но вскоре (против своего обыкновения) совершенно проснулся, как это иногда бывает с людьми, отличающимися здоровым сном. В подобном состоянии все наши умственные способности неестественно обостряются, а в то же время на поверхность сознания всплывают все когда-либо пережитые унижения, все жизненные утраты и требуют внимания к ним нашего обострившегося ума.

Так этот человек лежал (говорит наш друг) до тех пор, пока к нему не вернулось хорошее настроение. Воспоминания о сделанных им глупостях начали забавлять его. А все те затруднения, которые он так ясно видел перед собой, начали складываться для него в занимательную историю.

Он слышал, как пробило час, потом – два, потом – три. И тут он опять погрузился в сон. Наш друг говорит, что от этого сна он пробудился еще раз и тогда пережил такие удивительные приключения, что о них необходимо поведать нашим товарищам, да и широкой публике вообще, и сделать это следует мне. Но он находит, что лучше мне вести повествование от первого лица, как если бы все это произошло со мной самим. Это будет легче для меня и более естественно, ибо мне лучше, чем кому-либо, известны чувства и желания того товарища, о котором здесь идет речь.

Глава II

Утреннее купание

Итак, я проснулся и увидел, что во сне скинул с себя одеяло. И неудивительно: было жарко и солнце ярко светило.

Я спрыгнул с кровати, умылся и поспешил одеться, но все – в туманном и полудремотном состоянии. Мне мерещилось, что я спал долго-долго и не в силах был сбросить с себя тяжкое бремя сна. Я скорее угадывал, чем видел, что нахожусь у себя в комнате.

Когда я оделся, мне стало так жарко, что я поспешил выйти. На улице я прежде всего почувствовал большое облегчение, потому что меня обвевал приятный свежий ветерок. Но когда я собрался с мыслями, это первое впечатление сменилось безмерным удивлением, потому что, когда я вчера ложился спать, была зима, а теперь, судя по виду деревьев на берегу реки, стояло лето и было великолепное яркое утро, как примерно в начале июня. Однако Темза осталась все та же и сверкала на солнце в час прилива, как и вчера, когда я любовался игрой света на ней при луне.