Смерть в живых образах

Глеб проснулся с больной головой. Спустя ещё пару часов он с трудом поднявшись на диване, он включил ноутбук что лежал на рядом стоящем столе. Включил новости. «Ужасающая жестокость. Жители братского нашему народу государства отказываются высвобождать из-под своей оккупации свои города в пользу нашего государства. На бесспорно наших территориях нами объявлена мирная операция по деинтеграции жителей. Более трёх тысяч танков уже прибыли для решения конфликтных задач.»

– Объявлена война независимому государству. – перевёл на нормальный Глеб.

«Хорошие новости. В нашей стране стало ещё легче вести малый бизнес. Неожиданно поднялись цены на древесину, лак, гвозди, а в столице открылось около полутысячи ИП предоставляющие ритуальные услуги»

– Гробы подорожали.

«Кроме того, резко упали цены на жильё во всех регионах. А земля стала ценнее подорожала земля.»

– Ну, гробы же не просто так подорожали.

«После недавней неожиданной вспышки массового помешательства, ситуация в мире коренным образом ни сколько не изменилось. Хоть за эти час тридцать шесть минут и погибло некоторое количество людей, это были всего лишь жалкие пять процентов всего населения Земли. Осталось целых дев-яно-сто пять, с вами уж точно больше ничего никогда не произойдёт – репортёр «мило» заулыбался.»

– Вам всем пизда – Заключил замученный Глеб и выдернул шнур из старого куска железа. Батареи (как и клавиатуры, а ещё USB – гнёзд и дисковода) в нём давно уже нет и он сразу погас. За окном проезжал полицейский патруль на БТРе, от этого грохота каждый раз закладывало уши. А на самом деле просто бесит. Подойдя к видео-проигрывателю, он вставил в открытую пластиковую пасть музыкальный диск. Видик загудев, выплюнул диск обратно. После того, как рядом стоящая пивная бутылка оставила вмятину на его корпусе, диск зашёл обратно и захрипели помехами динамики. Из них завыл истошный и болезненный голос. Играл "raw black metal". Амелодичные удары гитарных рифов и барабанов в разнобой с истошным воем вокалиста чей язык невозможно было определить – отражали спокойствие на фоне всех эмоций что он сейчас тихо переживал. Он не пил, не резался, не пытался спастись. Он вообще ничего не делал. Просто страдал.

Когда диск закончился, в адской тишине почувствовав приближение панической атаки он быстро обувшись выбежал из дома. На улице была грязная весна, а у подъезда бабка. Теперь уже единственная соседка на весь дом. Хоть и дом был двухэтажный на шестнадцать квартир. В газах почернело, и он сел на скамейку рядом с ней, что бы не упасть. Баб Галя это заметила.

– Давление?

– Ещё какое. – Он бы выразился семи-этажным матом, но при Баб Гале не особо хочется.

– Прекращал бы ты убиваться. Толку то.

Пока они вместе сидели на лавочке бабушка рассказывала про то, как её внук и дочь со своим мужем умерли. «Внук повесился в тот самый вечер. Всю жизнь чё-то страдал и когда все выпустили своих бесов – Гришу его же собственный бес и повесил. Тогда же и призидент выборы отменил, сказал, что любая власть от Бога и забрить её захотят только сатанисты. Утвердил жертвоприношения и закон о домашнем насилии подписал. Это из – за него отцам разрешалось убить или покалечить любого из членов семьи. А отца бить нельзя – 15 лет! Он же главный с семье…»

Мученик-Глеб слушал причитания бабушки и хоть понимал, что они, мягко говоря, не беспочвенны и понимал зачем о таком нужно говорить в принципе, но вот совсем не хотел этого сейчас. Но слушал. Уже не сколько из-за слабости, сколько из-за уважения. Отношения у них были скорее приятельские. У обоих никого не осталось, да и бабка была в своём уме и от старости у неё были только типичные морщины, трость и лишний вес на случай очередной блокады. До недавнего времени это бы показалось глупым каламбуром. Похоронив свою Душу, Глеб поселился в доме, возле которого Её убили. В их общую квартиру он больше не возвращался. Пусть её разнесут мародёры, а её вид в памяти осядет теплом в воспоминаниях.

Парень перехотел куда-то идти и собирался просто оставаться сидеть здесь. Но бабушка предложила пройтись за угол в магазин за хлебом и перловкой.

«За угол» – вспыли образы в голове. Началась паническая атака, а это значит оставаться одному нельзя. Это ни к чему плохому не приведёт, но это ужасно страшно. Спешно вставая, согласился. Пройдя метров пять, пока Глеб смотрел на талый снег и первые подснежники, Баб Галя начала что-то причитать о жизни. Зайдя за тот самый «за-угол», из-за которого тогда выбежал тот мудак. Перед ними открылась длинная прямая дорога до дальних холмов, на отвесных скалах которых заканчивалась тайга и начиналась широкая река, которую уже не было видно но она всё равно всплывала в памяти при взгляде в этом направлении. Они синхронно остановились.

«Опять» – это слово единственное что сейчас появилось на уме. Баб Галя смотрела перед собой как на парад оккупантов. В её голове одновременно крутились мысли полные смирения и молитв за спасения тела и за упокой души. С холмов спускалась бесконечно огромная стена пламени. Небо разрезали похожие на молнии огненные дуги. Стена медленно приближалась, редко встречавшиеся люди с немым криком разбегались. Но один из них спокойно пошёл на встречу медленной волне огня. Тут уставший взгляд Глеба, лишь отдалённо отражавший страх, заметил, что горит сам воздух. Стена равномерна – одноцветна на многие километры вверх. Огонь не жжёт дома или машины. За ним виднелись ещё недавно зелёные и красивые скалистые холмы. Теперь они стали одним единым куском тлеющего древесного угля. Как и остальные деревья и первые цветы и трава.

«Последние подснежники» тихо сам себе сказал он, пробуя на вкус и смакуя возможно свою последую фразу. При виде идущего пламени, она звучало дико и болезненно. Волна огня надвигалась, сжигая только растительность. Травы и листья превращались в горящий дождь, что уносил тихий ветер и создавал из них вихри. Живые, вековые деревья загорались как сухие соломенные стога. И огонь уже от опавших листьев и быстро тлеющего пепла деревьев поджигал дома, людей и землю. Ветер поднимал тучи вспыхивающего пепла над городом. Чёрные массы напоминали драконов, проплавляющие стекла домов выжигая людей, которые занимались обычной бытовухой не замечая надвигающейся бесшумной смерти. Все они переживали из – за опоздания на работу, нехватки времени на поесть, тратой последних минут жизни в анабиозом состоянии перед экраном монитора. В то время как сам дьявол бил десятками рук по ним, по руинам нового ада. Ветер с каждым мгновением закручивал в вихри жизнь Земли, а волна ненависти самого Мира поджигала её заново. Вид совершенно не соответствовал звукам. На слух это был просто слабый ветер, просто сдувающий лёгкий мусор с земли. Вспышки огня с дали звучали точно так же – отдалённо и обыденно. Люди, увидевшие это, будто осознавали себя в кошмаре и по привычке подсознания не могли кричать. Только усталость от безумно быстрого бега и боль от прожигающего их тела пепла приводила их в реальность и позволяла наслаждаться жизнью перед казнью. Глеб взглянул на старуху.

– Может вернёмся обратно?

– Да зачем уже.

Стена огня, казалось, достаёт луны. Может и действительно доставала. Надвигалась она быстрее чем того хотелось бы. «Да, было бы неплохо если всё происходило немного помедленнее. Не так скоро.» Он рассуждал с позиции неизбежности смерти. Боясь её, не желая её, не было наглости противиться ей. Страх перед её наглядной силой мешал этому. Безумие, но угроза расстрела из пулемёта может погнать боевиков на танки с одними лишь автоматами. Желание отсрочить неизбежное побеждает, принося в жертву шанс. И во всём этом виноваты надежда и страх. Они убивают желание действовать и заставляют смотреть на свою смерть и рыть себе же могилу. «Очень смешно, что хочется жить». Ещё 15 минут назад парень с душевной, даже кажется приятной болью и спокойствием, представлял как болтается на верёвке под ближайшим фонарём. Как всё быстро изменилось. Бабушка нарушила молчание.

– А всё же, пошли в подвал. Только сначала поисть надо из квартиры снести. Ты возьми у меня баклажки пятилитровые и наполни их с крана, если там ещё чё-то есть. Понюхай, что бы тухлым вода не пахла.

Запыхаясь, с болезненным видом, но спокойными движениями бабушка дособирала в специально заготовленные на случаи войны старые вещь-мешки и клетчатые баулы провизии. После смерти всех родных, запасов никому не нужной еды осталось в избытке. Следя за новостями, она поняла из своего опыта, что не смотря на то, что стрелять будут за тысячи километров, гречку нужно прятать уже сейчас. Хоть в подвале её было не приготовить, надо было хотя бы спрятать от огня, а там как пойдёт. Перед входом в сырой и тёмный подвал со стабильно ворующимися лапочками, бабушка достала фонарь по типу киношных керосиновых (но этот работал на батарейках). Неся на горбу пять баклажек воды и два мешка с едой, Глеб успевал отмечать как серьёзно бабка готовилась к бомбёжке и голоду. Тут же ему в голову пришла мысль, что без него она бы на это всё не пошла. Просто бы села на кухне и ждала. Кроме того, что ей бы не хватило сил собраться буквально за несколько минут, она бы не захотела что-то предпринимать вообще. Спустя некоторое время прибывания среди пауков, мышей и тараканов и глядя на килограммы еды и литры воды, Глеб сказал.

– Нам же всего этого много будет. Может я хоть пару человек с улицы к нам заберу? Умрут же люди.

Она посмотрела на него тяжёлым взглядом.

– Ну иди, только аккуратней

Выбежав и трясясь от отвращения от паутины и страха улицы, Парень ещё в подъезде услышал наваждение ветра. Открыв железную, однажды выломанную дверь он увидел обычный ураган и тучу, в которой как молнии бесшумно вспыхивали и гасли красные огни. Стена была уже близко, но добежать до открытого места, от куда они ушли было время. Он увидел парня, бежавшего вдоль длинного дома с одной стороны и пламенной стены с другой. Глеб закричал ему, но тот не слышал. Немного поколебавшись, рванулся в след за ним не переставая кричать. Было видно, как этот парень устал и бежал из последних сил без надежды свернуть из ловушки куда попал. Всё же услышав слова «беги сюда», он резко обернулся и загибаясь от боли в груди добежал с значительно большей скоростью к запыхавшемуся Глебу. Огонь был уже в метрах 10. «Не рассчитал.» Совершенно не осязаемый ничем кроме как зрением. Бесшумный и холодный. Не успевая добежать обратно, они вместе быстро решают побежать навстречу огню поскольку вдоль дома деревья, а под ними трава, а за стеной пламени площадь и нет никакой растительности. Удивляясь сговорчивости и решительности друг друга они, закрыв глаза, полетели головой в пламенную стену.

Прыгнув через огонь, Глеб почувствовал как внутри него сгорает что-то важнее мяса. Уклоняясь от медленно падающей огненной листвы, они шагом пошли по пепельной брусчатке к уже бесполезному подвалу. Они находились в самом центре чёрного торнадо, ветер не носил здесь тоны пепла. Бежать было уже незачем. Опасливо оглядываясь, Глеб увидел белую, яркую вспышку. Что-то похожее на быстро летящую птицу или, может, очень странный дрон. Повернувшись в сторону идущего впереди пламени и бегущих от него людей, он неожиданно для себя резко повернулся обратно в сторону птицы. Потребность проверить слишком странное явление буквально одёрнула его от завораживающего вида поступи смерти. Глеб, как ему казалось, привык верить своим глазам, но тут потребовалось время. Он упорно смотрел в небо ожидая что его наваждение растворится, но этого не случилось. Это был человек с крыльями. Он блестел как пласт алюминия в солнечный день, но за стеной пламени был лишь сумрачный мрак. Тянувшись одёрнуть своего спутника одной рукой и указывая на ангела второй, он неожиданно для себя со с космическим ужасом и удивлением воскликнул, медленно поднимая указательный палец уже просто вверх, в небо.

– Темно блять стало. Щас же день только что был. И вихря над нами больше нет…

Над ними был ровный мрак. Абсолютная пустота. Ни облаков, ни солнца, ни звёзд. В нём проснулась астрофобия. Никогда не думал, что он почувствует её наяву, в жизни. Страх перед масштабами Вселенной, сингулярностью, пульсарами и войдами лишь приятно щекотал нервы во снах и за просмотром кино. От этого ужаса не проснуться. Глеб ощутил себя запертым в гробу. Душно, темно и не сбежать. Хотя света больше, чем должно быть от огня. И он более равномерный, как днём. Недоспасённый хотел что-то сказать, но его прервал громкий и совсем близкий звук. За площадью раздался вой, из -за двухэтажек за их спинами замаячили огромные козлиные рога. Синхронно, парни помчались за тем, от чего недавно убегали. Благо то, что огонь уже прошёл бабкин дом и снова рисковать не пришлось. Уже в безопасности, до сознания дошло ощущение что страх нёс его сам. Как бег в детском сне, неограниченный слабым телом, а лишь смелостью фантазии. Только вот отставший и глотающий раскалённый воздух спутник так не считал.

За закрытыми шторами старой кухни просыпалось детские воспоминания о безопасном одеяле. Квартира была слишком низко, чтобы внутрь попали пылевые горящие дьяволы. В ней даже воздух был свежее и прохладнее. Сидя на деревянном скрипящем стуле, Глеб пусто засмотрелся на комнатные растения. Они теперь смотрелись дико и не естественно. Парня, что смог подобрать звали Пётр он был примерно ровесником Глеба. Бабушка, конечно, ругательно обозначился свою обеспокоенность, но его сейчас мучило нечто более важное. Что это было за странное чувство, что в нём могло "гореть". Догадки шли одна за другой и все были ужасающие. Глеб, что для него не канонично, впервые за долгое время захотелось помолиться. Раньше бы он этого прилюдно стыдился. Но аду от предрассудков ни у кого даже углей не осталось. Мягко и тихо заговорил Пётр:

– Уже поздно и явно бессмысленно что-то просить. Мягко говоря, нам прямо и открыто заявили, что мы – брак. -он понизил голос- Либо это испытание.

Тут Глеб с оттенком надежды попросил рассказать поподробнее. Что-то его зацепило в этих словах. И несколько помолчав, спасённый начал делиться своими, видимо, сильно заранее структурированными мыслями.

– Ну если верить, что Бог в понимании "Абсолют" (абстрактный и единый) избрал "своим" народом евреев и там же… появил Господа… в общем понятно почему их всю историю гнобили убивали и унижали. Такова "Божия любовь". -он развёл руками». Переживая все эти испытания народ становился сильнее. Вот лично я не знаю ни одного еврея алкаша или наркомана, ни одного маньяка. Замучил их. Да даже фраза "бедный еврей" звучит как название тупой комедии. Ну, а зачем это всё ты, наверное, понимаешь. Не для довольствия в жизни, а для счастья, которое грубо говоря является ключом от душевного спокойствия. От состояния рая. От ворот сгоревших садов в общем. Очевидно, нам всем выпал шанс получить этот ключ. Пусть мир за окном ещё больше стал похож на ад.

Он замолчал, с закрытыми глазами попивая простую воду. Кипятить чай на углях цивилизации немножко дико и опасно, тока нет. А вить пить на кухне под разговор что-то нужно. Глеб, двумя пальцами отодвинул штору. За окном был лишь мёртвый мир, осыпаемый тлеющим пеплом, что прожигал трупы людей и зверей… и вид на горящие в дали многоэтажки. Возникла подавляемая подсознанием мысль о том, что сидеть на кухне и философствовать – не лучшая идея при чрезвычайных ситуациях. Но сам собой возникает вопрос – а что вообще ещё делать при настолько чрезвычайных ситуациях? В подвале сидеть пока не прокиснешь? Все беды переживали на кухне. Хотя, может в этом и была проблема. Пётр продолжил.

– По сути говоря это апокалипсис. Ну, Армагеддон, очевидно.

У Глеба закружилась голова. Страх и отчаяние наконец окатили его вместе с тошнотой. Пришла паническая атака и впервые в жизни у неё есть объективная причина – реальная угроза близкой смерти и, хуже, ада. Задыхаясь, обращая всё своё внимание на онемевший язык и щеки он с трудом заговорил – Мне нужно успокоиться. В общем смысле. Помоги, что мне для этого сделать? Что поможет?