Вырла

Глава двадцатая. Стигматизация.

Филипп Сергеевич Борзунов – подтянутый брюнет тридцати двух лет, прибыл в Береньзень на одиннадцатичасовом. Он не испытывал энтузиазма от того, что его сюда сослали, вырвав из привычного жизненного уклада. Фил регулярно тренировался по системе crossfit, соблюдал особую рыбную pescatarian diet и предпочитал красивых дорогих chicks. Его терзало смутное предчувствие, что в Береньзени вместо фитнес-клубов есть разве что, «качалка», вместо pescatarian diet в лучшем случае мороженный минтай, а вместо куколок в модных «луках» – бабы, от которых воняет луком. Репчатым.

Борзунов, конечно, мыслил стереотипами. Вешал ярлыки. Стигматизировал обитателей глубинки, но сложно его винить, ведь он никогда не выезжал за пределы внешнего кольца самого понтового города страны. Вылетал – да, выезжал – нет.

Отец Филиппа был родом из-под Береньзени, с зареченских сёл. Свалил, пробился – дослужился, и сына продвинул мимо армии в подполковники. Ну, не сразу… Пришлось Борзунову-младшему после академии несколько лет возить одного хмыря, перед женой отмазывать, перед любовницей отмазывать… Зато сейчас Фил сам начальник (а хмырь сидит). У Фила тупой водитель (чтоб не подсидел), жена и любовница отсутствуют за ненадобностью. К чему тратить время, бабки и нервы на постоянных?

Словом, судьба молодого Борзунова складывалась замечательно. Пока в треклятой Береньзени не помер отцовский приятель Роберт Недуйветер. Помер и помер, земля ортопедическим матрасом! Борзунов-старший же уперся, завел про «чуйку». Фил подозревал, что батя увлекся конспирологией – со скуки. Он настолько важные вопросы решает… к нему на прием и не записывается никто! Киснет генерал-лейтенант в четырех стенах, гуглит про Кеннеди, Леннона, взрывы башен-близнецов, вышки пять-джи и чипы Сороса… Под коньячок. И в его голове все, что происходит, наделяется тайным смыслом.

Однако, когда Влади Селижаров (fag) в состоянии аффекта напал на супругу, включилась уже «чуйка» Фила. Он не верил в совпадения. Недуйветер и Селижора продавали лес (Борзунов-папа их покрывал в госструктурах). Недавно они бизнес укрупнили. Разошлось, поперло. И вдруг явилась беда-горе-несчастьице? Кармическое возмездие?

Не, кому-то они дорожку перешли. Фил Сергеевич оченно не желал отправляться в Береньзень из соображений осторожности. Увы, смерть Георгия Селижарова сделала командировку неизбежной.

А еще там обидели человечка. Червячка. Навозного. Помощника исполняющего обязанности советничка депутатика. Зато, своего. Партийного. Не защитишь где червячка, клюнут карасика, махнешь на карасика, оторвут плавники лещу, выбьют зубы щуке, накрутят усы сому… а потом и тебе самому. Посему надо разобраться с червячковыми обидками. Стукнул его пустой мужик. И менты не впряглись. Не впрягся некто майор Финк. Ох, не подумал ты, майор. Didnt ты think. Или hasnt?

***

– Харе бухать! – Директор школы забрала у главы администрации вторую 0,7, на дне которой плескалась прозрачная.

– У меня свояк умер! – Рузский жахнул белым кулаком, поросшим черными волосами по столешнице красного дерева. – Я в трауре!

– Нет, дорогой. МЫ в жопе. – Озимая опрокинула в себя остатки водки. – Фу, Господи! Аркаша, как ты это пьешь?!

– Я с народом. – Из ящика извлеклась новая бутылка. – С моими дорогими… береньзянами! Не, береньзеньцами… Береньзечанами, во!

Озимая расслабила мышцы лица. Гримаса отвращения рисует «эскизы» морщин, мерзкие тоненькие ниточки… а ты потом их разглаживай японской гимнастикой да израильским кремом два часа.

Давным-давно она любила его. Даже его фамилию примеряла: Ирина Рузская… Каково!

Давным-давно он был хорошеньким и очень кудрявым. Кудри опали, точно листья клена в ноябре, рожа сползла на галстук не пропёкшимся блином.

Давным-давно он носил брюки-клеш и хламиду, болтаясь в абсолютно любой одежде, словно язык в колоколе. Теперь он выпирал из абсолютно любого костюма перестоявшим в тепле дрожжевым тестом.

Давным-давно они вдвоем брели по галечному пляжу. В пластиковой авоське лежала бутыль домашнего портвейна и недоеденная самса. Пахло йодом и акацией. И ей казалось, что…

Казалось.

– Слушай, Ириш, а можешь стрЕльнуть в меня? – выдвинул внезапное предложение Рузский. – По-дружески!

– Чего?

– Чтоб меня, как полу-Карпа, в больничку свезли! Типа, покушАлись… Ствол есть, чистый, нулёвый! – Опавший клен бухнул на стол пистолет ТТ. – В ногу мне пальни, в ляху! Мы дверь черного хода откроем, скажем, что киллер в нее выскочил!

– Нахрена?

– Для госпитализации, пизда тупая! У нас стационаров нет в радиусе трехсот кэмэ, в Чухондию повезут, никуда не денутся! Я там пересижу всю шумиху, подлечусь за одно. – Он улыбнулся.

Молодец! Гениальный план сочинил.

– Дура я… – покачала головой Озимая и вышла вон.

За ее спиной грянул выстрел.

***

Таджиков идентифицировали по фотографиям в паспортах, которые обнаружились среди косметики, чеков и оберток от конфет в бардачке седана покойной Людмилы Туник. Идентифицированных ждал автозак.

Лейтенант Короткий без конца звонил шефу, но тот был не абонент. Думать самостоятельно мышечный придаток Финка не привык. Его раздражали прибуханные и важные эксперты из облцентра – воду им в реке проверить нужно, почву, мхи… До кучи чертёнок блаженный прискакал, «журналист», Венька. Губастенький, глазастенький, макарошки на башке в разные стороны торчат. Чего он вернулся сюда – после универа? Поцреот, блин!

– Зачем строители убили бригадиршу? – докапывался Невров. – Они находились в статусе рабов? Она эксплуатировала их труд?

«Ты еще обезьян спроси: зачем они какашками кидаются», – промолчал лейтенант.

Его неожиданно выручил Ромиш Хикматов, которого коллеги и соотечественники чуть не превратили в кавурдаг, то бишь, жаркое.

– Секс, – сказал он. – Из-за секса убили. Люда нас чморила. Она не догоняла, что мы – мужчины. Точикон (таджики, – тадж). У нас женщины уважают мужчин. Не орут на мужчин, не обзывают, тем более, при всех… Пока Орзу не помер, он держал остальных, не давал им спуска. Он с Людой спал, потому защищал. Про нее разговоры говорили больше года. Как ее накажут за неуважение, и что ей понравится. Орзу разговоры глушил. Его боялись. Ее терпели.

Веня, существо либеральное, виртуальное, изумился:

– Вы обсуждали, что ей понравится насилие?

– Не я. Они. – Ромиш смотрел на автозак. – Каждая баба хочет, чтоб ее отодрали. Они в это верят.

– Вы могли заявить!

Несостоявшийся кавурдаг расхохотался. Короткий – тоже. Заявить! Кто ж у него заяву примет, у чурки беспаспортной! Веня сверкнул жабьими глазенками и атаковал экспертов – что там с почвой и мхами?

***

Здание администрации производило тягостное впечатление. Линялый зеленый ковер с красными огурцами. Люстра о тысячи электро-свечей. Покрытие стен – нечистый гипсокартон, декорированный овальными «сырными» дырами. Федор с его трипофобией, боязнью кластерных отверстий, ощутил бы здесь тревогу и тошноту. Хладнокровный Борзунов – только запах рассохшейся мебели, спертости, хлорки. И брезгливость.

Аркадия Ивановича Рузского выносили штиблетами вперед. Его смерть, по мнению Фила, заслуживала премию Дарвина, как феноменально тупая. Ну нафига себе в бедренную артерию стрелять? Фонтанчик аленький увидеть захотелось? Или, пардон, в акционисты напоследок потянуло? Современное искусство: «Оставь свой след!» – на потолке, стенах и в психике секретарши.

– Здрасьте, здрасьте вам, я зам! Не, уже не зам! Вру! ВРИО! – Кровавый абстракционизм интерьера ни капли не смущал лучезарного повышенного, стремящегося пожать чистую и твердую руку подполковника. – Крабынчук я! Я – Крабынчук! А вы – оттуда, значит? А я всегда голосовал! Жену водил, тещу. К деду, ему девяносто три, надомно урну вызывали!

– М-м-м… Похвально. – Борзунов сразу устал от Крабынчука. Его сальной челочки и водянистого псевдо-преданного взгляда. Типичный комнатный холуй. Их заводят, чтобы лизали пятки.

– Где майор Финк? – Силовик сунулся носом в стакан на столе самоубийцы. Водка. Недорогая. Отечественная. Теплая.

– Дык…

– Майор Финк и его друг уехали сегодня утром, – доложил материализовавшийся гражданин под/за шестьдесят. Бородка-клинышком, очки, расхлябанный пиджак. – Богобоязненный, главврач.

Фил давно подметил, что на интеллигентах костюмы не сидят. Они трансформируются то ли в пижаму, то ли в тюремную робу. Что понятно, одежде необходим жесткий каркас, а не перманентно колеблющийся студень. Фил ошибался: Федору Михайловичу, например, очень шел и лондонский силуэт, и неаполитанский. Увы, далеко не всякий россиянин мог приобрести хотя бы подплечник от Anderson & Sheppard.

Богобоязненный довольствовался синтетикой. Она, подлая, чей угодно вид – удешевит.

– Найдите мне Финка, – велел подполковник Крабынчуку. ВРИО убежал исполнять. В кабинете остались Борзунов, Богобоязненный и литра два Рузского.

Главврач плавно пододвигался к силовику.

– Собираетесь информацией поделиться? – хмыкнул тот. – О майоре?

– Так точно.

– Служили?

– Тюремный медик.

– Слушаю вас.

Богобоязненный снял очки, подышал на них и протер линялым носовым платком.

– Я наблюдал Финка после пожара. Сильный ожог. Психологическая травма. Он и раньше был финским националистом. Но то, что он перенес, его изменило. Развилась мания. Он помешался на… «Новой Ингрии»! Вы знаете, что это такое?

Разумеется, Фил знал. Борьба с экстремизмом – самая непыльная и сытная работёнка в ведомстве. Все хотят ею заниматься. Элементарно же: берёшь random bastard-лодкораскачивателя, лучше, провинциального, чтоб «неполживые» СМИ менее активно воняли. Доводишь его/её обысками в пять утра с изъятием телефонов, ноутбуков и дырявых носок до инфаркта/суицида. Или, вообще awesome, до раскаяния в соплях и на коленях. Лодкораскачивали, в том числе, старые, с научными степенями, умоляют… Наглые бабы проглатывают спесь (и не только). Потерявшие берега тинэйджеры стучат на своих. Но есть и другие. Сепаратисты. Они мотивированы не сказочными идейками о justice and democracy, а четким понимаем, что Москва, ненасытная раздувшаяся паучиха (и Фил Сергеевичи с папами как микрочленики её долгих лап) сосёт деньги из пойманных в паутину Федерации регионов. Желающих возиться с сепорами в ведомстве нет. С ними возиться заставляют.

Ингрия… В отличие от дальневосточников, сибиряков и уральцев ингерманландцы, practically, единый народ – финны, и финно-угорские племена. В 1919 году они уже отвоёвывали себе независимость. У них была армия, суд, газеты, даже почтовые марки. Их подвела их малочисленность и не кровожадность. Но их не истребили! Они ушли или затаились. Они угрожали Борзунову. Жадные крестьяне, отказывающиеся отдавать скотину, пшеницу, сыновей – Государству. Собственники. Преступники – вооруженные, хитрые. Они проникли в полицию! В лице Финка.

О, Фил Сергеевич знатно поднимется на этом деле! Прыгнет через звание, схлопочет орден. Попутно спасёт родину. Стигматизация прекрасна!

Синтетический главврач по широкой усмешке подполковника догадался, что не ошибся ушами.

– Мы для Финка – враги. Вы, я, мои дети, ваши.

Детей не имели оба.

– Селижаров покойный – враг. И Недуйветер. А таджиков Яло Пекка отбросами считает. Простите мне мою категоричность: фашист! Финны ведь Гитлера поддержали? Поддержали!

Борзунову нравилось, куда клонит Богобоязненный. Спихнуть «висяки» на чокнутого мента-чухонца? Заманчиво, very tempting. Не просто «сепор» – маньяк! Брейвик.

– Вы сказали, Финк уехал с другом. Кто друг? – спросил ФС.

– А, столичный пижончик, – фыркнул Богобоязненный. – Типа, психотерапевт.

– Фамилия?

– Тризны.

– Интересненько.

Внутренне Фил Сергеевич ликовал. Bingo! Jackpot! О Тризны стоит доложить папе. Отвлечь его от рептилоидов.

– Ок. – Борзунов посерьезнел. – Кто у вас теперь за главного? Не Крабынчук же?

– Ну-у, – протянул Богобоязненный. – Владя?

Глава двадцать первая. Триггер.

Кое-как сколоченная бесхозяйственным Виктором Васильевичем и ленивым Витей из занозистых сосновых досок беседка-мечтательница раскорячилась в неудачнейшем углу шести соток семейства Волгиных – с видом на хлев. На ежепятиминутно гадящие попы коровы Мани, кобылы Ирмэ, барана Крабынчука и овечек – безымянных, потому что накануне Ураза-Байрам, Курбам-Байрам и Сабантуя Эльвира Аминовна, плача, точила нож…

– Витьке годика полтора тута. Мы в зоопарк катались. О! С ветераном его щелкнули, Матвей-Матвеевичем, он еще не сдох тогда, пень трухлявый!

– Виктор!

– Шо, ну, шо? Он колбасу с пацучыным ядам разбрасывал! Сколько из-за него котов и собак?!

– О покойнике…

– Праўду, Эля, праўду!

ВВ совал Анфисе под нос печатные фотографии. Красноглазые, ностальгические.

«На, на! Запомни его! Карапузом, детсадовцем, школьником…» – молча просила Эльвира, будто не догадывалась: в перекормленном информацией мире людям плевать. Умер актер из того фильма? Повесился сосед, который вишней угощал? Выложи пост со свечечкой!

Мысли натужны. Чувства спелёнаты полиэтиленом. Они еле шевелятся на глубине. Словно мухи в паутине. Полумертвые и сухие. Невероятно тяжело откопать в себе грусть. Добыть светлую печаль. Это квест, это подвиг. Зачем, кому он нужен?

Девушка листала жизнь чужого пацана: кроватка – коляска – песочница – четырехколесный велосипед – речка – двухколесный – гладиолусы – карнавальный костюм из клеенки – больница с бледно желтой бабкой – взрослый велик – Турция… Дни рождения, елки, дни рождения, салюты. И симпатичный чау-чау на обложке альбома.

– All those moments will be lost in time like tears in rain. Все те моменты будут потеряны во времени, как слезы под дождем19, – говорил папа. Он смотрел древние фильмы. Они скверно начинались и заканчивались. «Таксист», «Заводной апельсин», «Пролетая над гнездом кукушки» …

Папа часто цитировал их и смеялся, когда Анфиса жаловалась, что фразочки оттуда прилипают. К ней прилипало все. Стихи, рэп, реклама «Надоело жить с поносом? Три-семь-три ноль-сорок восемь» (код Береньзени четыреста четыре).

Эля разливала душистый бергамотовый чай по чашкам фарфоровым и местами битым, из советского сервиза. Бабушка Анфисы, а потом её мама хранили такой же, нетронутый, за стеклом серванта.

– Я рада, – вдруг заявила Волгина.

Муж и Мухина взглянули на неё с почти одинаковым выражением – осуждающе-испуганным. Может, она – тю? ЧЕМУ радоваться?

– Мы не висим над ним. Наша любовь, наша бедность, наши страхи. Я представляю, что он где-то… свободный. Кузнечик. – У Эльвиры стучали зубы. Дрожали пальцы.

– Полиция, открывай! – Не Финк и не Короткий (судя по голосу) засадил по воротам. – Сержант Шершень!

– Ж-ж-ж-ж-ж, – не сдерж-ж-ж-жался ВВ.

– Он за мной. – Анфиса прыснула. – Я ж-ж-ж Мухина.

Эльвира Аминовна отвесила им обоим по тумаку и указала на калитку в лес и на велики, прислонённые к стене хлева. ВВ бизнес задумал – тюнинговать «лисапеды». Купил пока два, у Эдуарда Хренова и у Ростовцева, Ольги Генриховны сынка.

– Дядь Вить, дядь Вить! – Анфиса сложила вместе ладони. – Пожалуйста! Мне одной никак!

– Эль…

Булькающе гавкал Тризор, кидаясь на забор с дворовой стороны.

Раздался выстрел.

– Следующий – в собаку! – предупредил Шершень.

– Иду! – кротко продребезжала Эльвира.

«Вон!» – крикнула она шепотом. Волгин рассудил: ей виднее. И они с Анфисой на «Аистах» ускакали прочь, за калитку – по камням, корням и песку. «Мухинский» велик ВВ отремонтировал, да шины, толком, не накачал. «Свой» с убитыми тормозами еще даже не трогал.

***

– Мсье Лефевр?

Веня нервно мял похожий на пончик эспандер. Он искал её – enfant terrible, femme fatale, – сенсацию, унюхав в истории обезумевших таджиков шлейф её духов. Нет, строителей не подставили. Они надругались над Людмилой Туник. Но как погибли их коллеги?

Веня подмазал экспертов из облцентра настойкой «Юбилейная». Те рассказали, что не нашли у мертвых гастарбайтеров ни маркеров болезней, ни токсинов в крови. Адреналин только зашкаливал. И дофамин с окситоцином – гормоны удовольствия.

Веня написал на грифельной досочке мелом: таджики (8 чел.) + Плёсов + Сулейма Ямара (директор филиала LFDM). Супротив имен начертал сутулый вопросительный знак.

– Oui, je vous écoute, – прокартавил динамик.

– Мсье Лефевр?

– Oui.

Веня вырвал телефон с проводом из гнезда зарядки.

– Мсье Лефевр, я Невров, из Береньзени.

– О. – Собеседник помолчал. – Я жидуать вАшего звонок.

– Правда? – опешил журналист.

– Ви говоРьите английски?

– Понимаю. Давайте по-английски.

Веня включил диктофон.

– Я бриолог, мсье Нефрофф. Я учёный. И я не против вашего государства.