Сашкино лето, или Четыре неудачных операции доктора Снегирева

И сейчас – насмехался. Даже не скрывая. Надменность сводила с ума.

«То же мне, Углов12 доморощенный», – буркнул обиженно Курицин, входя в операционную.

Спокойная обстановка в операционной эффективней той, когда хирург несдержан. Поэтому Саша собрался с мыслями, откинул прочь не нужные. Глубоко вздохнул.

– Здравствуйте всем, – ритуально поздоровался с присутствующими, прежде чем приступить.

Наркоз дали, подготовили операционное поле, оголенный живот розовым пятном светился посреди белой материи.

– Скальпель, – скомандовал Курицин, привычно начиная операцию.

Вскрыл живот. Локализация язвы была известна. В пилорическом отделе13. Диаметром с сантиметр. Полость осушили, обложили салфетками. Саша ушивал, ровно, как для выставки, накладывая швы. Пока не влепила подзатыльник неприятная мысль: «А ведь Снегирев бы за такую операцию не брался. Для него слишком просто. Заснул бы за операционным столом…» И тут же одернул себя: «И дался он мне. Все настроение перепоганил!»

Края отечные, воспаленные, при затягивании швов могли прорваться, тогда б началось прободение. Но, Саша не боялся. Наложил с видом знатока кусочек сальника14 на ножке, ушивая матрасным швом15. Одно не понравилось – как ни старался, просвет желудка пришлось сузить.

– Надо проверить, – с сомнением сказала Вера Михайловна, ассистент, а за одно, и наставник Саши.

– Думаете, плохая проходимость?

– Думать, Саша, в таких делах не положено. Надо делать.

Что происходит в операционной – отвечает хирурга. Поэтому Саша Курицин все проверял сам, стараясь делать неспешно, но идеально. В отличие от Снегирева, который свою операционную сестру Марину гонял в хвост и гриву. Курицин никогда не позволял взваливать на чужие плечи груз, стойко неся на своих ответственность. Кто был прав, история умалчивала. Но, четкость и выверенность в работе, бережное обращение с тканями – ни кровоподтеков, ни измятин, ни следов пальцев – стали неотъемлемой чертой. Визитной карточкой, которую отмечал Кирилл Афанасьевич. И хвалил.

«А вот Снегирев, – вновь не без злорадства подумал хирург, – по методу НКВД образца тридцать седьмого года оперирует. Нет в нем чистоты работы».

Был бы здесь Снегирев, ответил, что эффективность от этого не страдает, и оказался прав. В экстренной, в которой был дока, требовалась скорость, а скрупулезность занимала почетное второе место. Но, во-первых, Снегирева здесь не было, во-вторых, Саша предпочитал не думать об этой стороне вопроса.

Сомнения оказались пустыми. Но, необходимыми.

Накладывая последние швы, Саша заметил, что невольно улыбается. Настроение после удачно проведенной операции пошло вверх. И никакой Снегирев, будь он трижды не ладен, ему не указ.

– Хорошо, – сказал себе, глядя на ассистента. Вера Михайловна улыбнулась.

– Иди, Саша, я сама управлюсь.

– Всем спасибо, – снова ритуал, без которого не обходилась ни одна операция.

Курицин вышел мыться, и ощутил усталость. Светлые стены яркими бликами крутились перед глазами. И легкая, незаметная доселе дрожь в ногах заставила присесть.

– Фу-у-у, – протянул, выдыхая. – И с чего? – спросил в никуда. Напряженная работа последних недель сказывалась незаметно и неожиданно подкрадывающейся усталостью. Саша много работал. И начинал думать о диссертации. А это, особенно для практикующего хирурга – серьезный шаг. Серьезный, ответственный и сложный.

Так его застал Игорь Маратович. В распахнутом халате, с испачканными руками, с небрежно сдвинутой на подбородок повязке.

– Чего сидишь, боец невидимого фронта?

– Замаялся я, Игорь Маратович, – поделился Курицин. С Игорем Маратовичем можно говорить по душам, не ожидая шутки с подвохом и цинизма на грани приличий. В ответ – слова поддержки, а в трудную минуту – добрый совет.

– Бывает, Саш, – согласился ведущий хирург. – Соберись. Кирилл Афанасьевич вызывает.

Хирург оживился. В глазах вспыхнули огоньки, притушенные усталостью. Он вскочил со стула, суетясь, будто опаздывал на экзамен.

– Что-то срочное? Мне еще одна операция.

«Знаю», – кивнул Игорь Маратович.

Через полчаса от усталости не осталось и следа. Он почти выбежал из кабинета, торопливые шаги срывались на трусцу. Несся по коридору, словно за спиной выросли крылья. В голове радостно бухала шальная мысль: «Неужели, правда… неужели правда…» Стать ведущим хирургом в его возрасте – Благодать Божья. И Сашка, окрыленный этой благодатью, летел, не разбирая дороги. Когда опомнился, стремительными шагами мерил тропинку парка, пьянея от счастья.

Не беда, что вопрос только рассматривается. Не беда, что эта должность еще светит Снегиреву. Добиться предложение – немалая заслуга. Полученная за реальную работу, за достижения. В груди громыхало, словно несся табун, везя душу в Рай.

Набрал телефон.

– Мама, ты не волнуйся… Мне должность ведущего хирурга предложили…

И спустя несколько минут.

– Папа, мне должность предложили…

Крепкая семья – не меньшая благодать, чем достойная должность. В Сашиной семье заслуги были общими, на части не делились. Каждый вкладывал часть души в дело. И части складывали успех, как мозаику из разрозненных кусков.

День пролетел на коротком дыхании. Вечером Саша переоделся, с легкой небрежностью поправляя несуществующие складки на выглаженной рубашке, глянул на франтовато выглядевшего мужчину в зеркале. Остался доволен. Машина уже ждала.

– Пап, я поведу.

– Сын, я очень за тебя рад, – сдержанно похвалил отец, когда они чинно подымались по лестнице домой.

Мама накрывала на стол. Уютное семейное торжество, которые любил Саша.

С детства он обожал семейные застолья. И дело не в изысканности блюд и возвышенности бесед, а тонкой атмосферы принятия, когда взрослые как бы говорят тебе: «Ты – такой же большой, как и мы», запускают в узкий, для избранных, круг, подрастающих детей. Он и старшая сестра, торжественно усаживались за стол, и начиналась трапеза. Постепенно завязывался и креп разговор, где обсуждались маленькие и большие секреты семьи Курициных. Со временем семейные советы переросли в нечто большее, чем застольные разговоры, стали частью жизни, впитались в кровь. Планируемое событие или нежданное испытание судьбы призывало семью сбиться в маленькую кучку и гуртом побороть навалившееся.

– Сашенька, Сашенька, я так за тебя рада, – сказала мама. В голосе звучал трепет, замешанный на женском гордом умилении.

– Мама, – улыбнулся молодой врач, – еще ничего не решено, – он сам хотел верить, выдавая желаемое за действительное, но…

– Ничего, ничего, – успокоила мать, хотя, волнение было ее, – твой заведующий – мудрый человек. Он знает, кому доверить важный пост.

– А что говорят о Снегиреве? – спросил отец, и взгляд Саши посерьезнел.

– Не знаю, пап. Он врач, конечно, хороший…

– Ой, – снова сказала мама, – видела я твоего Снегирева несколько раз. Ничего особенного, – сварливо, по-стариковски добавила она. – Морда – бандитская. Глаза бегают, будто украл чего. – Саша был поздний ребенок, и родители были пожилыми людьми.

Хирург осуждающе посмотрел на мать. При нелюбви к Снегиреву, некоторых черт характера за ним признавать не хотелось. Особенно – его взгляд. Уверенный, тяжелый, будто обладавший реальным весом.

– Ладно, Саша, – с полуслова поняла она, – ладно, не буду на твоего Снегирева бочку гнать. Пусть решают другие. – Она с нежностью взяла его руку в ладони, – я всю жизнь мечтала, что мой сын станет таким. И, слава Богу, он оправдал надежды. Я самая счастливая мать.

Тем временем Санька Снегирев, не подозревая, что ему моют косточки – не икалось – приехал домой. В квартире царил обычный полумрак – закрытые жалюзи, не пускавшие внутрь солнечный свет и человеческий взор, отгораживали невидимым барьером хирурга от остального мира.

«Беглец, – устало произнес он, в задумчивости смакуя слово, – бег-лец».

Снегирев в доме не держал спиртное. Не мог остановиться, пока оно не оканчивалось. И не пил просто так. По поводу – от скуки. Чтоб куда-нибудь деть ненужное время. «Как жаль, что время нельзя положить в копилку до нужного момента», – раз за разом сокрушался хирург. И вспоминался старинный советский мультик, где неизвестный человек в волшебную копилку собирал ненужное время. И Углова, хирурга, которого Снегирев почитал за идеал врача: «Ушедшие дни не возвращаются»16.

Но, сегодня не хотелось участвовать в беседе с разумом – хотелось разум отключить до лучших времен. До утра. И причин, казалось, не было. Настроение не подводило, крася мир в серые краски. Одно слово – скука. Заняться нечем, придумывать развлечение – несносная мука. А от скуки аж голова у Сашки сдавливалась, будто распирало ее изнутри. Глаза мутнели.

Бесцельно покрутившись по квартире, быстро сгонял в магазин.

Не утруждаясь поиском собеседника и собутыльника, привычно налил в граненый, неизвестно как сохранившийся, на два пальца, разложил на столе закуску, опрокинул жгучий напиток.

В голове загудело на разные лады, заговорили голоса, возникавшие из картин прошлого, моделируя нелепые картины будущего. И вдруг, словно выкристализовавшись из мутного марева неведомых пучин мозга, встав в чистейшей, первозданной красоте, показалась красота любимого подводного, абсолютно другого, без интриганства, мира, в котором управляют дельфины вместо главных врачей, а гоняют по пучине сельдь и пеленгаса.

– А почему нет? – буркнул Саша. – Сто лет в отпуске не был. Катись оно все к чертям. Пусть творят, что хотят, умою руки… Зайду на глубину…

Чувствуя хмельную истому, разлившуюся по тему, Саша, не откладывая дело в долгий ящик, уселся за письменный стол, строчить заявление на отпуск. Бережно засунул в новенький, похрустывающий целлофаном, файл, и, чтоб в утренней спешке не забыть, отнес в машину.

Глава 6.

Слезная ночь.

Телефон – причина большинства неприятностей Сашкиной жизни – растрезвонился раньше, чем Снегирев успел накидаться до беспамятства, но, раньше прихода ночи. Темнота летнего вечера, сумерками бродившая на закатном западе, с нерасторопностью вальяжной дамы, просилась в гости. Напиваться в одиночку – любимый вариант приема внутрь – Снегирев предпочитал остальным планомерного уничтожения личности.

Звонки греховным колоколом сыпались из рога изобилия, дразня желанием запустить мобильный в стену, и, испытать радостное садистское удовольствие от уничтожения проклятия рода человеческого. Непрерывность говорила о суровой необходимости, а когда динамик заголосил персональным вызовом Чичурина, Саша, непрерывно поминая матерей рода людского, поднялся.

– Саша, руки в ноги и – в больницу, – обычно выдержанно – спокойный голос друга звенел напряжением. Волноваться Олег мог, но показывать – в минуты страшнейших передряг.

– Ты лучшего времени придумать не мог? – в голове туманилось, а глаза с трудом находили фокус.

– Мог – не получилось, – отрезал Олег.

– Случилось-то что? – с укором спросил Саша. Слова давались с трудом, тяжело слепливая звуки, глотка роняла их на пол.

– Лобовое. Автобус и КАМАЗ… Количество пострадавших неизвестно… Вызвали всех.

– Понял… Еду! – Снегирев, прижимая плечом телефон к уху, торопливо одевался. Голос друга стал размытым и бубнящим.

Приводить себя в порядок времени не было, как и прятать тяжелый выхлоп… Кого поломало – не заметят, кто понимает необходимость – сделают вид. Стряхивая тяжелый дурман, Снегирев взмахнул головой. Машина, чувствуя хозяина, привычно вздернулась, глухо тарахтя стартером, и, с усталой привычностью заезженной кобылки, попятилась задом из пяточка, куда пряталась ночами.

Ночной город – беззаветная и единственная любовь Саши Снегирева – светился яркими огнями. Подпиравшие небосвод клены и тополи, обвешанные веселыми гирляндами, разливая ласковый свет мягкого неона, топили улицу призрачным огнем. Город – парк, старая его часть, прилегающая к больнице, застроенная «сталинками» руками пленных немцев, которых в городе-герое осталось после войны – хоть отбавляй расстрельными командами НКВД, пропах неспешной вальяжной походкой старины, квартир с высокими потолками и деревянными полами, цветением зелени широких улиц. Прогони прочь быстрые, вечно спешащие иномарки, пусти по дорогам «победы» и «волги», разбавленные вездесущими народными «москвичами», и отличить старую часть города стало б невозможно. Пятидесято – шестидесятые годы прошлого столетия зашагают первомайскими демонстрациями по улицам, лозунгами прокладывая путь коммунизму в привычные сейчас анекдоты о Великой Потерянной Державе. Пожалуй, единственный миллионер города – вороватый мэр – при всем неуважении к нему Саши Снегирева, о внешнем лоске города заботился, рассыпая заботливой рукой подрядчиков по улицам памятники, напоминающие о славном прошлом более чем двух с половиной тысячелетней историей и туманным будущим.

Оставляя на асфальте черные следы скрипящих шин, Снегирев влетел на пятачок больничной стоянки. Порывисто распахивая дверь, тяжело вывалился из машины. Влажный воздух морского города прикоснулся к разгоряченной коже. Растирая лицо, уши, тщетно приводил себя в порядок, когда сзади, пробралось крадущееся такси. Тезка, Курицин, торопился неторопливо, видом воплощая принцип: «Опаздывает тот, кто торопится».

Свет в салоне потух, и Курицин без труда узнал грузную фигуру Снегирева – покачиваясь на нетвердых ногах, хирург воевал с непослушными телесами, легкие шумно гоняли воздух. Сомневаться о причине не приходилось.

– И тебя вызвали? – задал идиотский вопрос Снегирев вместо приветствия. Во времена возлияний Саша превращался в идиота, теряя человеческий облик, и феерическим фонтаном глупости выдавал в реальность поганые проявления характера, жутко ненавидимые и презираемые в других. – Прикроешь?

Больница встречала обычной дневной суетой в необычное, не дневное время. Людей выгнали всех, разбазаривая резервы. С утренней усталостью придет второй круг бесконечной смены. «Скорые» еще не прибывали, но персонал рангом пониже суетливо носился по коридорам. Распахнутые настежь двери приглашающе открывали чрева кабинетов, но вваливаться в них желания не было. Скупой свет пыльных плафонов, родившихся на заре расцвета коммунизма, соревнующихся в возрасте со Снегиревых, нещадно резал налитые кровью, не успевающие отдохнуть, глаза, мигал куцыми, расплывающимися от налета пыли, лампочками.

Снегирев нетвердой походкой, сторонясь людей, прошел к боковой лестнице. Навалился мрак коридора, с отполированными тысячами ног за десятки лет, ступенями. Свет, осторожно, с брезгливой скупостью, пробивался через узкие окна, светящие не в пространства, а торец лестничных пролетов – расстояние между этажами отмерялось тремя пролетами, а не как обычно, двумя – не стандарт, а окна ставились по старинке. Казус бездумности.

После снующей туды-сюды суеты приемного покоя, казалось, экстренная вымерла, типун на язык. Но, едва Сашка прошествовал по коридору, стараясь ступать бесшумно, кабинет заведующего открылся. Игорь Маратович собственной персоной, нетерпеливым взмахом руки выгоняя получивших задание сестер, выскочил из кабинета, демонстрируя проворность, заведующему отделением не свойственную.

– Саша, иди-ка сюда, – разглядывая в темноте, а, скорее, ощутив присутствие внутренним чутьем, прикрикнул зав. Напряженное лицо, со следами мрачной усталости, вытянулось, а потом выражение стало злым. Очень злым. – Снегирев, опять накидался? – Выхлоп шел тяжелый, от которого, принюхавшись, хотелось закусить. – Ты, часом, не о..уел?

– О.уел – не о.уел, – огрызнулся Снегирев, – я сегодня – выходной… Не нравится – могу уехать! – бросил вызывающе Сашка, хотя, уезжать не собирался, а остался, даже если б силой гнали прочь.

– Ну, что мне с тобой делать? – в бессилии воскликнул Игорь, обращаясь не к Снегиреву, а к себе или Господу Богу… И тот, и другой Сашкой уважались, конечно, в случае реальности Всевышнего.

– Не вели казнить, вели миловать, – дыхнул тяжелым смрадом Сашка.

Маратович брезгливо отвернулся.

– Совсем человеческий облик потерял…

Грохнула створка грузового лифта. Свет, призрачной пеленой рассыпаясь по широкому коридору, гулко отражающем звуки шагов в ночной темноте, играл легкими тенями. За столом, привыкнув к ночному бдению чутким сном, кемарила сестра. Звук, стряхивая легкую пелену тревожного отдыха, прикованный к Снегиреву взор светился вопросом. Саша пожал плечами – длинная ночь обещала растянуться в бесконечность.

– Снегирев! – заведующий, кипя праведным гневом, распаленным видом одурманенного, оттого нерасторопного Снегирева, отпихнул хирурга в сторону, принимая носилки, – вали в приемное, занимайся сортировкой!

Саша, получивший пощечину оскорбления, набрал полную грудь воздуха, готовясь разразиться возражением и, если понадобиться – бранью, проглотил подкатывающиеся к горлу слова – взгляд Маратовича грозил расправой сильнее обнаженного клинка.

– Понял, не дурак… Дурак бы не понял, – обиженно буркнул под нос и окунулся в суету приемного, кипевшей болью и страданием.

Первое, что увидел Снегирев – глаза. Огромные, лучистые глаза удивленного ребенка. Девочка, едва перемахнувшая порог младшей школы, и, если таскала утром в школу портфель, то к вечеру обязательно – за ухо в кровать – огромного плюшевого мишку. Внутри крутящегося калейдоскопа суеты она казалась центром спокойствия, равновесия вселенской драмы, застывшей в немом укоре печальной судьбы. Ее забыли. Оставили одну, отказав во внимании, закрутившись в круговороте необъятных и неотложных забот. Испуганно, но, по-детски бесстрашно, с уверенностью, что рано или поздно ее отыщут родители, девочка, напоминающая Мальвину, сбежавшую от Карабаса – Барабаса и удиравшей через лес, что платьишко растрепалось, распустившись на лоскутки, сидела на жестком, деревянном кресле, слишком великом для нее и неудобном. Тоненькие ручки, сложенные на худеньких, ссаженных коленках, обхватывали одна другую, глаза, светясь искристой радостью детства, подернулись тонкой, сдерживаемой пеленой боли, не пускающей срыва на горький, по-детски невинный и режущий сердце, плач. Одна рука, завернутая в свежий, не успевший высохнуть, гипс, неподъемной варежкой давила на хрупкие, готовые подломиться под тяжестью, ножки.

Видя – Снегирев увидел ее и, сдавленно улыбнувшись, приближается, мучимый приливом стыда, будто невинный ребенок, оказавшийся здесь вместо теплой домашней кроватки, понимает, что он смертельно пьян, и полный душевный раздрай пытает душу хуже дыбы, радостно посунулась вперед, готовая от радости, что хоть кто-то из взрослых заметил ее, заплакать, разжав твердо сдавленную полосочку губ, и больше не сдерживаться, понимая, что теперь она не одна перед лицом страдания, выпавшем на ее долю, большего, чем должно доставаться ребенку.

– Дядя, помоги мне, пожалуйста, – серьезно сказала, словно жаловаться ей запрещали, но стало совсем невмоготу. – У меня ручка болит… Мы в аварию попали…

– Маленькая, потерпи немного.

– Дядя, меня уже просили… не получается, – сказал она и как-то жалобно, совсем по-взрослому всхлипнула, сдерживая слезы.

– А родители где? – невпопад, теряя безапелляционное спокойствие видавшего виды хирурга, спросил Сашка. Он всегда расклеивался, наступив на пробку. Потаенная боль выходила приступами сентиментальности, растворяя накопившуюся злобу, прогоняя ее из души, чтоб опустевшее пространство наполнялось подлостью жизненных коллизий вновь.

– У меня нет родителей… Я в интернате живу…

Тучная фигура, наваливаясь тенью, зависла над головой.

– Санька, посторонись! Девочку в травму… Снимок готов? – пробурчал голос в пустоту, оставаясь без ответа. – Займись своими, – резко вернулся к Снегиреву. – Полна коробочка экстренных… Фу, ты хоть бы закусывал!

– Да пошел ты, – беззлобно отозвался Саша, отчаявшись оправдаться в неправедном деле.

– Дядя, не уходи, – попросила девочка, боясь пошевелиться, демонстрируя искреннюю беззащитность обиженного судьбой, брошенного ребенка. – Ты хороший…

– Маленькая… мне идти надо, – сказал Саша, чувствуя, как пила боли разрезает сердце. Воспоминание уткнулось в образ дочки, которая, по его измышлениям, так же оказывалась брошенной, живя с матерью и навязано любимым отчимом. И возник образ маленького его, тоже обделенного любовью, но одаренного высокими требованиями, такими, что в четыре года Сашку оставляли приглядывать за больной, пережившей третий инфаркт, прабабушкой, забывая, что в таком возрасте дети ходят в садик, чтоб играть с плюшевыми собаками и зайцами, а не греть на газу борщ для умирающего человека, желавшего не есть от пуза, а тихого спокойного умиротворения. – Тут еще детки есть… Им помочь надо.

Девочка обвела потускневшим взором приемный покой, едва замечая творившуюся суету. И, казалось, только заметила ее.

– Да, дядя, надо помочь, – принимая жестокую, обыденную реальность с нереальной для столь юного возраста осознанием, но, теряя последнюю веру в человеческую доброту, по крайней мере, для нее лично, согласилась девочка. Но, собирая в кулак тщедушную храбрость брошенного маленького человечка, настойчиво попросила, – а потом приди ко мне, принеси шоколадку… Я очень люблю шоколадку… Только у меня животик тоже болит… Сильно – сильно… Как ручка…

– Снегирев, черте что твориться! – Олицетворение Матери – Земли – Марина, немыслимыми путями проскользнувшая мимо Сашки, уже переодетая и готовая ко всем испытаниям грядущей ночи, выскочила из лифта, – Ты куда запропастился?! … В операционную – живо… Маратович рвет и мечет!

– Он меня сю-ю-ю-у-уда послал, – констатировал факт Сашка, растягивая в обиде слова.

– Передумал, – отрезала сердобольная Марина, переживающая человеческое страдание живее Снегирева, но каждую секунду оставаясь профессионалом до мозга костей. – Живее, живее!

– Маленькая, зовут тебя как? – поворачиваясь, спросил Снегирев.

Детеныш на глазах ожил, будто стал больше, превращаясь из сбитого в кучку комочка в живое существо, маленького, но человечка, понимая – интересуются им не ради праздного любопытства:

– Маша… Маша Малютина…

– Маша, сейчас тебя отведут в палату, а я освобожусь и принесу шоколадку. Хорошо?

– Хорошо, – живо согласилась девочка, и послушно соскочила с кресла, собираясь идти вслед за сестрой, – только, дядя, я вкусные шоколадки люблю, с орехами… Принесешь?

– Принесу, – вымученно улыбнулся Сашка, – только ты врачу не забудь сказать за животик. Хорошо? … не забудь! – крикнул вдогонку, а девочка еще раз обернулась, кивая и широко, но, как-то грустно улыбаясь.

– Неужели, в Снегиреве человек проснулся? – Марина без злобы, с изрядной долей жалости, то ли к девочке, то ли врачу, спросила Сашку, но, тут же поморщилась. – Пьяный?

– Бессмысленно отрицать очевидное.

– Обидно, в тебе жалость на трезвую голову не просыпается.

– Марина!

– Что «Марина»?

– И ты туда же?

– Именно я… Живо давай! – толкнула Снегирева в спину, прекращая сотню раз изъезженный, набивший оскомину, разговор. И тут же запричитала совсем по-бабьи, – ужас-то какой, ужас… Автобус с детьми… и – всмятку… надо ж такое… И так без родителей живут, Богом обиженные, а тут… – и всплескивая руками, побежала вперед, обгоняя нерадивого врача.

Слова, простые, как медный Советский пятак, больно резанули по сердце, изрезанному тысячами мелких, но не рубцующихся ранок, Снегирев закусил губу, примеряя на себе шкурку брошенных, ибо чувствовал себя таким же: ненужным и обездоленным. Вкоренившаяся мысль о ненужности и бесполезности, преследуя с самого детства, когда для родителей Сашка был в хорошее настроение игрушкой, в плохое – бесполезным и бессмысленным придатком, на который можно накричать и при случае ударить, а главное – слепить нечто, что не удалось вылепить из себя, ломая желания и наполняя голову всевозможными «нельзя» и «надо», черной полосой протянулась через всю жизнь, отравляя и без того не слишком радостное существование. Сашка никогда не чувствовал себя достойным. Ведь достоинство должно вбиваться, нет, впитываться с молоком матери, с примера отца, с пеленок, тогда оно реально и достижимо. А откуда ему взяться, достоинству, если с младых ногтей приходилось бояться: матери, готовой наказывать за малейший проступок, учителя, который по коридору бегать не велит. Пример брать не с кого – отец после развода пропал и больше не показывался, перебравшись с одного, южного, теплого, края безграничного Союза в другой, северный. Домой придешь, лучше соврать, чем признаться, что на помойку полез и штаны порвал, а вырос, в люди вышел – бойся жалобы, какой бы вздорной она ни была. Раз солгал, другой – какое уж там достоинство! И остается лежать в темноте ночью, признаваться себе и каяться в подушку или, что еще хуже, но эффективнее, заливаться горькой.

– Александр Борисович, – официальный тон Марины оторвал от мыслей, настолько глубоких и потаенных, насколько неприятных, – вы мыться собираетесь? Операционная готова…