- -
- 100%
- +
И да, желательно, ребёнок, чтобы мать уже заткнулась со своим родом и наследником.
Но ребёнка нет. Год, второй, врачи, анализы, больницы. Маша ходит по замкнутому кругу, себя грызет, меня пожирает своими немыми вопросами, будто я сейчас достану из кармана готовый ответ.
У самого уже все внутри переворачивается от этих разговоров. Мне ее по-своему жаль. Я вижу, что она старается. Вижу, что дом на ней, что она за мной бегает, что переживает, что все это не из вредности.
Но меня это тоже достало. Каждый месяц одно и то же. Надежда, потом пустота, потом ее красные глаза. А сверху мать, которая вдалбливает в меня: не можешь от одной получить ребенка — бери вторую. Будто я мешок картошки выбираю, а не женщину.
Я беру чашку, делаю глоток и вполуха слушаю Мадину. Она старательно рассказывает о себе, с блеском в глазах, явно понимая, зачем я здесь.
Про школу, про университет, про успехи, про спорт, про какие-то награды. Умница, красавица, комсомолка, блять. Полный комплект.
Я киваю в нужных местах, вставляю короткие «ясно», «понятно», «молодец», а сам считаю в уме деньги. Даже не рубли, а дыры, которые нужно срочно латать. Сколько нужно срочно закрыть. Сколько можно тянуть. Кому соврать. У кого попросить. Что продать без шума.
И именно поэтому я сейчас сижу за этим столом, а не посылаю всю эту постановку куда подальше. Я бы, может, и послал. В другой жизни. Когда у меня в кармане всё как по маслу, поставщики не ждут, ни один мудак не смотрит на меня через посредников с вопросом, куда делись его деньги, и мне не приходится глушить голову виски только для того, чтобы не думать до утра.
Вчера хоть напился и забылся. На несколько часов. А сегодня всё вернулось. И вернулось с лихвой. Голова тяжёлая, внутри злость, к вечеру надо что-то решать, а я сижу тут и слушаю про университетские медали. Такие пироги, ебать.
Телефон снова вспыхивает. Даже в таком режиме он, как назло, продолжает светиться. Я перевожу взгляд, вижу имя Маши и чувствую, как внутри нарастает злая усталость.
Да что у тебя там случилось-то, в конце концов? Я же не на неделю пропал. Если бы пожар, чья-то смерть, армагедец или что-то в таком духе, мать бы уже сама мне звонила. Как пить дать позвонила бы. А тут…
Значит, просто пишет. Просто хочет внимания. Просто хочет услышать, что я скоро буду. А я не хочу сейчас это читать. Потому что знаю: если открою ее сообщения, меня либо начнет бесить каждая строчка, либо накроет чувство вины.
А мне сейчас вот этого не нужно. Ну нет у меня сил ни на ее обиды, ни на ее вопросы. И, если честно, я злюсь еще и потому, что она не понимает простую вещь: если мужик молчит, значит, у него есть дела.
А не потому, что он обязательно кого-то трахает в чужом доме или крутит интрижки за спиной. Иногда у него в голове полный пиздец, и он не хочет, чтобы в этот пиздец кто-то лез.
Но Маша срать на это хотела, не умеет не лезть. Она баба хорошая, домашняя, верная, всё это правда. Но она не умеет держать дистанцию, когда надо. Субординации у нее нет с мужем. Нету, блять. Ей надо дописаться, достучаться, доебаться, вывернуть мне душу наизнанку и спросить, всё ли у нас хорошо. Да заебись все у нас, лучше не бывает.
Я отодвигаю телефон еще дальше. Мадина замечает это и улыбается. Наверное, думает, что я демонстративно игнорирую жену ради нее.
Пусть думает, мне сейчас плевать на ее думки. Она подливает мне еще чаю, пододвигает блюдце с лукумом, наклоняется ближе, и я машинально отмечаю, что от нее пахнет чем-то сладким, дорогим. Не приторно, а так, чтобы запах остался в носу. Она умеет себя подать конечно, это сразу видно.
Не суетится, не ломается, не строит из себя недотрогу. Наоборот. Сидит с интересом, ловит мой взгляд, улыбается, задает вопросы, вроде бы невинные, но на самом деле с подвохом.
Что я люблю. Где бываю. Что думаю о семье. Хочу ли детей. На этом месте я едва сдерживаю усмешку. Конечно, хочу. Я не идиот. Мне нужен сын. Нужен кто-то, кто продолжит наш род. Нужен этот чертов наследник, о котором мать говорит как о святыне. Но я не хочу добиваться этого через торг, давление, через весь этот спектакль. И тут в голове всплывает еще одна мысль, совсем мерзкая: а вдруг мать права? Вдруг Маша так и не родит? Вдруг мы еще год, два, три будем мотаться по больницам, а в итоге ничего не выйдет?
Гоню эту мысль, потому что она сразу делает меня похожим на мать. А я не хочу быть на нее похожим. Но мысль есть. И в этом весь пиздец. Потому что одно дело — любить женщину. Другое дело — жить в доме, где каждый второй напоминает тебе, что одной любви для рода недостаточно.
Сижу, смотрю на Мадину эту и понимаю, что ничего к ней не чувствую. Вообще ничего. Не тянет. Не влечет. Не хочется ни взять ее за руку, ни притянуть к себе, ни продолжить этот вечер как мужчина, увидевший перед собой желанную женщину.
Я смотрю на нее и думаю: красивая, да. Ухоженная, да. Молодая, удобная, одобренная матерью, из хорошей семьи. Полный набор. А внутри пусто. И от этого вся эта ситуация бесит меня еще больше. Потому что меня толкают туда, куда я сам не иду. Иду не потому, что хочу, а потому, что меня прижимают к стенке.
А прижатый к стенке мужик — это хреновый мужик. Он злой, дерганый, у него крыша едет, и если его сейчас начать гладить, он либо оттолкнет, либо вообще сорвется на грубость. Я сейчас именно такой. Мне не до флирта. Не до новых браков. Мне бы сегодняшний вечер пережить и понять, что делать дальше.
Мадина встает из-за стола, обходит его и подходит ко мне. Я чувствую ее рядом, но не двигаюсь. Она наклоняется, и ее волосы скользят по моему плечу. Я поднимаю глаза. Она смотрит на меня так, будто уже все решила и просто ждет, когда я сделаю шаг.
В другой день, в другом настроении я бы, может, и оценил этот ход. Но сейчас я испытываю только раздражение от того, что меня трогают в тот момент, когда я думаю о тюрьме, долге и матери с ее условиями.
— У тебя такой манящий парфюм, — она медленно, без стеснения проводит рукой по моей шее и улыбается так, будто подает мне незатейливый намек.. — Пахнешь самцом. Хищник, а не мужчина.
Мои дорогие читательницы, поздравляю вас с праздником 8 Марта!❤️
Желаю вам крепкого здоровья, любви, сил, терпения, и всего самого светлого. Пусть рядом будут только те люди, которые ценят вас и берегут, а все невзгоды обходят вас стороной. Больше радостных моментов и ярких эмоций. И, конечно, пусть в вашей жизни всегда будет время для захватывющих историй.
Спасибо вам за поддержку, теплые слова, комментарии и любовь к моим книгам. Вы — мое вдохновение. С праздником! 💐
Ваша Алена
Глава 13
Адиль
Я приезжаю домой уже глубокой ночью, в таком состоянии, когда тело само идёт, а голова всё ещё где-то там, за тем столом, среди чашек, фруктов и ее улыбок.
Меня мутит не от алкоголя даже, а от мыслей. Они весь вечер жрут меня изнутри и сейчас жрут тоже. Выхожу из машины, захлопываю дверь, поднимаюсь по ступеням и сам не понимаю, что дальше.
Мадина эта, черт бы её побрал, всё равно засела в голове. Не потому что я там с ума сошёл от её вида или уже собрался бежать за вторым никахом. Нет.
Просто она влезла в мысли своей близостью, своими глазами, тем, как смотрела, как ластилась, как будто уже всё решено и осталось только сказать «да».
И это бесит сильнее всего. Потому что у меня уже есть жена. Дом уже есть. Жизнь уже есть. Через три пизды, через жопу, нервная, порой изнуряющая, но все же моя.
И вот тащусь я сейчас по коридору и чувствую, что во мне всё в полном смятении.
С одной стороны Маша, с её слезами, больницами, надеждой, домом, привычкой.
С другой стороны деньги, долги, мать и эта чертова Мадина, за которой стоит решение моей проблемы. Не всей, но самой поганой её части.
И вот тут хоть башкой об стену бейся — красивым личиком проблемы не решаются. Тут или деньги доставай, или потом на тебя будут смотреть уже не через телефон, а через прицел.
Я иду на кухню попить водички, горло сушит так, будто песка нажрался. И в эту секунду мне плевать уже и на Мадину, и на Машины сообщения, и на всё остальное. Хочется просто воды и тишины хотя бы на пять минут. Ноги протянуть
Но тишины мне, видимо, никто сегодня не даст. Выкуси, Адиль. Выкуси.
На кухне основной свет не включен, только тусклая лампа над плитой и окно, в котором чернота. Мать сидит за столом в полумраке и капает себе что-то в стакан. В нос сразу бьет корвалолом. Настолько резко, что я даже забываю зачем шел.
— Что случилось, мам? — спрашиваю я и подхожу ближе.
Она поднимает на меня глаза. И я сразу понимаю — не про сердце сейчас будет. Про своё она, может, и капает, но сидит тут не из-за слабости. Сидит ждет меня. Сидит добивать. На больное давить ждет.
— А ты не понимаешь? — бросает тут же она. — Жениться ты должен, Адиль, жениться.
Я морщусь, отворачиваюсь к столешнице, беру стакан, но воду так и не наливаю.
— Ничего я никому не должен.
— Да что ты как баран в стенку уперся то? Я тебя не понимаю. — она заводится с пол-оборота, а я только зубы сжимаю. — Ради своей этой порченой девки. Она тебе жена, что ли? Только на бумажке насрано. Родить не может, дома толку с нее с гулькин хрен, а ты носишься с ней, как с писаной торбой. Ей-богу. Открой глаза, дорогой мой.
— Мама, хватит, — бросаю я, не оборачиваясь. — Я пытаюсь ее остановить, но она...
— Ты мне рот не затыкай! — рявкает она так, что у меня в висках стучит. — Благоверная твоя только наши последние деньги на свои больницы да обследования просаживает, а ты вместо того, чтобы думать, как с долгами раскидаться...
— Я решу, мам.
— Решишь? Решатель! — она уже подскакивает со стула, и по кухне сразу идёт этот её нервный шаг, туда-сюда, туда-сюда. — Много ты уже, сынок, нарешал. Так нарешал, что теперь не знаешь, куда спрятаться. Решит он. Чем решишь? Гордыней своей? Или любовью к бесполезной бабе, которая кроме картошки и стирки ничего дать не может? Чихать на нее надо, а ты до небес будто превозносишь. Окстись ты уже.
Я сжимаю стакан так, что пальцы вот-вот судорогой сведет. Ударить бы кулаком по столу, гаркнуть на неё, заткнуть наконец. Но я молчу.
Потому что вижу её лицо. Потому что знаю этот блеск в глазах. Потому что у неё и правда сердце ни к черту, и если она сейчас схватится за грудь и начнет валиться, виноватым в итоге останусь я.
Она это тоже знает. Прекрасно знает. И потому бьёт туда, куда надо. По больному. По Маше. По долгам. По моему тупому мужскому упрямству, которое сейчас вообще ничего не решает.
— Мадина эта наши проблемы решит, у них семья обеспечена на семь наших жизней — продолжает она, уже не сбавляя. — Тебе только плевое дело сделать. Неужели ты не можешь понять?! Она в тебя влюблена по уши. Я это вижу. И мать её это видит. Ради такого мужа, как ты, они готовы. Ты хоть понимаешь, что мать её твои долги покроет? Или хочешь, чтобы тебя прибили из-за твоей гордыни и нежелания сделать так, как положено? И опустили нас в собачье дерьмо лицом? Недолго осталось, милый мой, недолго.
Я поднимаю на неё взгляд. И вот от этих слов меня уже прошибает до костей.
Не от «вторая жена», не от «традиции», не от её вечного «род должен продолжаться».
А от того, что она это вслух произносит. Прямо в лоб. Без красивых оберток. Твои долги покроют. И всё. Вот она суть этого цирка.
Не невеста. Не традиции. Не род. Сделка, мать её. Самая обычная сделка. Девка в обмен на мои проблемы.
Мадина — как красивый конверт с деньгами, который я должен взять и сделать вид, что всё тут священно и правильно.
И от этой мысли меня тошнит. Потому что я не мальчик, которого женят. Я взрослый мужик. У меня жена дома. У меня имя есть. Достоинство какое-то, ебаный в рот. У меня свое хозяйство. А стою я сейчас на кухне и молчу, потому что правда в том, что я реально задолжал.
Да, сука. Есть такой момент. И люди там не из тех, кому можно сказать «подождите еще недельку».
Мать пилит дальше. Говорит, что мы погрязнем в клоаке . Что Маша только картошку чистит и тряпками машет, как прачка да помощница на кухне, и больше от неё никакого прока. Что от жены нужен толк. Что мужчине нужен наследник, а не только тарелка супа. Что дом стоит, ресторан крутится, а дальше что? Кому это всё?
Слушаю и понимаю, что она не просто злится. Она уже всё решила. У неё в голове эта картинка давно сложилась: Маша не рожает, я в долгах, Мадина влюблена, её семья при деньгах. Всё. Пазл идеален.
Кроме одного — меня. Кроме того, что я не хочу. И кроме того, что, как бы я ни злился на Машу, как бы ни уставал от её слёз, больниц и бесконечных разговоров, у меня всё равно внутри сидит понимание: она моя.
Да. Я к ней привык, прирос, черт возьми. Я знаю, как она ставит мои чашки, как гладит рубашки, как дом ведет, как ждет меня, как смотрит, когда я прихожу, как радуется. И вот этого всего не выбросишь одним махом, не сотрешь чужими духами и длинными волосами.
Но и мать, зараза, права в одном. Выбора у меня особо нет.
И вот эта мысль бьет хуже всего.
Я отворачиваюсь к окну, смотрю в темноту двора и думаю, в какое дерьмо сам себя загнал. Если бы не этот долг, я бы сейчас и разговаривать на эту тему не стал.
Послал бы всех к чертовой матери, сел бы в машину и уехал с Машкой куда подальше. Даже если она опять будет пилить со своими вопросами и обидами. Даже если она тоже не сахар. Но с ней хотя б все понятно.
А здесь я стою, как загнанный бык, и считаю варианты. Один херовее другого. И самое мерзкое, что в голове все равно всплывает лицо Мадины.
Не сказать, что я уже готов. А потому, что мозг, сука, цепляется за простое решение. Долги закроют. Мать заткнется. Люди отстанут. Жизнь не развалится на глазах. Да, ценой второй жены. Да, ценой Машиных слёз. Да, ценой того, что я сам себя уважать перестану. Но мозг всё равно это крутит. Потому что когда тебе дышат в затылок реальные проблемы, мораль начинает шататься, надламываться.
— Я не хочу этого, — говорю я наконец, больше себе, чем ей.
— А кто тебя спрашивает, чего ты хочешь, любовь моя? — сразу отрезает мать. — Мужчина не хотелками живёт. Мужчина делом живет. Или ты собрался и дальше любоваться своей Машей, пока тебе двери вынесут и голову проломят? Приди в себя, ради всего святого. Приди!
Я усмехаюсь от отчаяния. Вот умеет же она. Одной фразой так врезать, что в груди потом всё ходуном ходит.
Потому что да, я уже и сам думаю об этом. Что если не решу сейчас, то потом ко мне придут уже не с разговорами. И что тогда? Тогда Маша увидит всё это. Тогда уже не получится делать вид, что я просто поздно с работы прихожу. Тогда весь этот дом узнает, насколько я в жопе.
Мать садится обратно, берет свой стакан с каплями, пьет и смотрит на меня поверх него.
— Подумай головой, Адиль. Хватит жить сердцем и жалостью. Жалость мужика не красит. И уж никак не вытянет тебя из этой задницы.
Я стою молча, обтекая ее словами. И это молчание меня самого бесит. Но спорить здесь уже не о чем. Все доводы я сам себе тысячу раз привел. Да и все отмазки тоже. И против каждой теперь стоит одно простое слово — деньги.
Я провожу ладонью по шее, по лицу, будто могу так стряхнуть весь этот вечер, и в голове снова всплывает Мадина. Её взгляд. То, как она стояла рядом. Как трогала меня, будто уже имеет право на это.
И я, против воли, думаю: а ведь и правда не такая страшная она. Даже совсем не страшная. Красивая девка. Ухоженная. Смотрит на меня, как на подарок судьбы. И если бы жизнь была другой, я бы, может, даже не стал ломаться. Не стал бы, конечно.
Даже с одной этой мысли мне становится мерзко.
Потому что это уже начало.
Потому что именно с таких мыслей всё и начинается. Сначала «не такая страшная». Потом «может, это выход». Потом «надо было сразу согласиться». А потом ты просыпаешься и понимаешь, что сам загнал свою жизнь в мясорубку.
И всё же я стою посреди кухни, пропахшей корвалолом, слушаю мать и понимаю, что у меня на руках дерьмовая колода карт.
И ни одной хорошей, которая сыграла бы без последствий, в ней нет.
Глава 14
Адиль
Я захожу в спальню уже на взводе. Голова гудит так, будто внутри кто-то долбит молотком. После кухни, после матери, после её слов, после этого корвалола, от которого до сих пор свербит в носу, после всей этой давки, которая навалилась за один вечер, мне хочется только одного — чтобы наконец-то в этом доме замолчали.
Хоть на пять минут. Хоть на один грёбаный вдох. Но, конечно, как только я переступаю порог спальни, сразу понимаю, что и здесь мне покоя не будет.
Маша не спит. Лежит не раздетая до конца, не укутанная, не расслабленная, а вся натянутая, как струна. Растянулаь на кровати, смотрит на меня так, будто всё это время не моргала.
Глаза распахнутые, в них тревога, обида, ожидание. У меня от одного этого взгляда внутри всё сразу переворачивается. Потому что я знаю этот ее вид. Она сидела и ждала. Не просто не спала — ждала.
Слушала каждый шорох, каждый звук во дворе, каждое движение в коридоре. И вот я стою в дверях, а она уже готова вывалить на меня всё, что у неё накопилось за этот вечер. Весь свой непосильный груз. И сил у меня на это нет. Вообще нет. Ни на слезы, ни на вопросы, ни на очередное «где ты был», ни на этот ее дрожащий голос, от которого я обычно либо злюсь, либо чувствую себя последним мудаком.
— Адиль… — она поднимается, делает шаг ко мне. — Ко мне… мне сказали…
— Закрой рот, — отрезаю я сразу, грубо, резко, так, что сам слышу, как это звучит.
Она замирает. Но, конечно, не замолкает.
— Нет, ты послушай, сюда кто-то приезжал, какой-то мужчина, он…
Я уже даже не вникаю. В голове фоном шумит так, что слова пролетают мимо. Кто-то приезжал, кто-то сказал, что-то видел, что-то случилось.
У меня в эту секунду только одно желание — заткнуть всё это. Все голоса сегодняшнего дня. Мать. Мадину. Свои мысли. И теперь еще и Машу. Я делаю еще шаг, хватаю её за талию и прижимаю к себе так резко, что она ахает.
— Я сказал, замолчи.
Она пытается ещё что-то сказать, но я не даю. Впиваюсь в её рот поцелуем — жадно, зло, с тем напором, от которого она сразу теряется. Не нежно. Не с нежными раскачкой. Мне сейчас не до нежностей. Мне нужно, чтобы она перестала говорить. Чтобы перестала задавать вопросы. Чтобы перестала смотреть на меня так, будто сейчас заглянет мне в голову и увидит весь этот сраный бардак.
И она быстро сдается.
Вот в этом вся Маша. Она может ждать, писать, переживать, доводить меня своей тревогой, но стоит мне прижать её к себе — и она тает. Я чувствую это сразу. По тому, как ее пальцы цепляются за мои плечи. По тому, как она сначала напрягается, а потом начинает отвечать. По тому, как подаётся ко мне всем телом, будто и правда скучала так, что весь вечер жила только этим моментом.
Я валю ее на кровать, и внутри на секунду становится легче. Потому что вот это — моё. Вот это я понимаю. Без слов, без объяснений, без чужих советов.
Моя жена. Моя кровать. Мои руки на её теле. Сбрасываю с неё ночнушку, и у меня внутри вспыхивает жадное, злое неистовое желание. Похоть. Страсть.
Нет, не потому что я вдруг весь такой романтичный муж после тяжёлого дня. Нет и нет. Потому что я хочу забрать свое. Взять ее и ощутить под собой. Хочу, чтобы хоть на несколько минут в голове не было ни долгов, ни матери, ни второй жены, ни чужих условий. Только мы. Только ее грудь под ладонями. Только то, как она вздрагивает от моих прикосновений и сразу тянется ближе.
Я целую ее в шею, лицо, плечи, чувствую, как она вся пылает от ожидания. И меня в этот момент пробивает какой-то дикой смесью — яростью, голодом, усталостью и этим странным облегчением.
Маша ждала меня. Маша любит меня. Это видно. Это, сука, чувствуется подкоркой. Она вся для меня сейчас — распахнутая и доверчивая. В ее прикосновениях нет подвоха. Нет расчёта. Только эта её вечная преданность, от которой мне то душно, то легче.
И в какой-то момент меня накрывает мысль, что именно это меня и держит до сих пор. Не больницы. Не жалость. Не привычка. А вот это. То, как она смотрит на меня. То, как тянется. То, как дрожит вся, как осиновый лист, подо мной от того, что я пришёл к ней. Что я здесь. Что я её.
Между нами вспыхивает такая жадная, нервная близость, что у меня на несколько минут и правда вылетает всё остальное из головы.
Её руки по мне — как лекарство, которого мне сегодня не хватало. Как бальзам на измотанную душу. Она касается меня так, будто пытается собрать обратно по кускам. И я, чёрт возьми, позволяю.
Беру её со всей этой накопившейся за день жаждой, со всей своей злостью, с этим бешеным желанием хоть где-то перестать думать.
Она задыхается, всхлипывает, цепляется за меня, и я понимаю, насколько она сегодня была на нервах. Насколько она реально ждала. Насколько вся эта ее тревога, которую я вечно хочу заткнуть, сейчас выливается в эту жадность, в то, как она льнет ко мне, будто я единственное, что у неё есть.
А потом всё схлопывается.
Она, запыхавшаяся, обессиленно падает на свою сторону кровати. Я — на свою. Лежу, глядя в потолок, и несколько минут просто прихожу в себя. В груди тяжело, виски стучат, тело отпустило, но в голове легче не стало. Ни черта. Ни на грамм. Я думал, что вот сейчас возьму свою жену, выжгу этим всё, что накопилось за вечер, и станет проще. Но нет. Стало только тише снаружи. А внутри — всё тот же костер.
Маша рядом. Я слышу, как она переворачивается, как пытается восстановиться, как, наверное, уже думает, что вот теперь-то можно будет поговорить. Но я не скажу сейчас ни слова. Ни одного.
Я поднимаюсь, натягиваю штаны и иду на балкон.
Открываю дверь. Выхожу. Закуриваю.
Ночь. Черным-черно. Лишь где-то вдали редкие огни. Дым тянется вверх, растворяется, а я стою и чувствую, как меня начинает реально накрывать.
То ли алкоголь до конца не выветрился. То ли усталость. То ли мать своими словами так влезла под кожу, что теперь от них не отмыться. Голова гудит. Не в переносном смысле. Реально гудит, будто внутри трансформатор водрузили.
Я делаю глубокую затяжку и в этот момент понимаю самое мерзкое.
В голове вспыхивает образ Мадины.
Не Маши.
Не то, что только что было в спальне.
А Мадины.
Её руки.
Её прикосновение к моей шее.
Её голос, когда она стояла рядом и смотрела так, будто уже знает, что со мной делать.
Я застываю с сигаретой в пальцах и сам от себя охреневаю.
Какого хера?
Я только что был с женой. Только что взял свою женщину, проник в неё, овладел ей, прочувствовал, как она дышит, как тянется ко мне, как любит меня — это же видно было, сука, во всём. А у меня сейчас в голове всплывает не она, а та, чужая.
Я снова затягиваюсь, жестко, до горечи во рту.
И, чем дольше стою, тем честнее приходится быть с самим собой.
Да.
Я возбудился из-за Мадины ещё там, вечером.
Не только потому, что она красивая.
А потому, что она вела себя так, как умеют наши женщины, когда хотят мужчину зацепить.
Без лишних прикрас. Без глупой болтовни. Всё у неё в крови. В движениях. В том, как подала чай. Как подошла. Как коснулась. Как смотрела снизу вверх. Как пахла. Не этими дешевыми сладкими духами, а чем-то таким, что вползает под кожу и потом сидит там. Жасмин. Точно. Жасмин на коже. И под этим запахом — она сама.
Обольстительная, молодая, упругая. Черные густые волосы, которые скользнули по моему плечу. Эти глаза. Большие, тёмные, полыхающие. И эта её фраза. Про самца. Про хищника.
Чёрт.
Я сжимаю зубы и делаю ещё одну затяжку, доходя до фильтра.
Меня реально ведёт от этой мысли.
И я сам от себя в ахуе.
Потому что это уже не просто «красивая девка». Это уже не просто «мать давит». Это уже тело помнит. Член помнит. Башка помнит. И это самое херовое.
Я стою на балконе, закуриваю еще одну и понимаю, что меня рвет на две части.
С одной стороны — Маша. Моя жена. Дом. Привычка. Преданность. Её руки на мне только что. Её глаза. То, как она ждала меня. То, как от одного моего прикосновения готова всё забыть и простить.
А с другой — этот вечер. Мадина. Её запах. Её нежные руки. То, как она за мной ухаживала. Сразу видно — нашей породы. Всё знает, стерва. Все традиции. Всё как надо. Такая в дом войдёт — и мать будет на неё молиться. И если уж совсем честно, не только мать. Любой мужик оценит.
И вот от этой своей честности мне хочется самому себе въебать.
Потому что это уже начало скользкой дорожки, с которой не свернуть.
Сначала ты думаешь: «Ну красивая».
Потом: «Ну не такая уж и плохая».
Потом: «Ну если бы не обстоятельства…»
А потом стоишь ночью на балконе после своей жены и дрочишь мозг на чужую девку.