- -
- 100%
- +
– Там золото прямо булькает, в этой Мангазее, так профессор очкастый говорил – шкварчит, как на сковородке! – Мой приятель смотрел на меня выпученными для убедительности глазами и руками показывал, как шкварчит золото.
А у доски уже стояла географиня и, приподняв очки, близоруко рассматривала восточное полушарие на карте. На нем еще на перемене Ромка Муха карандашом нарисовал верблюда с тремя горбами, который гулял по просторной Африке. Училка, взяв ластик, принялась сгонять животное прям в Атлантический океан, чтобы оно не мешало усвоению материала. В конце концов верблюд благополучно утонул в соленых водах или просто исчез, и урок начался.
– Горная система Альп захватывает Францию, Италию, Германию и даже Швейцарию… – наша педагогиня начала монотонно и нудно очередное географическое заклинание.
Но Генка и я не слушали учительницу, нам было не до этого.
– Это называется Мангазея, э… Как ее там? Златошкварчащая! Вот! Она такая древняя – старше нашей уборщицы Фаины! Город такой! Или страна! – Генка аж захлебывался от возбуждения. – Они в древности руду брали из Норильска, потому что там норы кругом, а в норах золотая руда бурлит!
– Ух ты! И надолго эти археологи к нам приехали?
– Не знаю, а еще мангазеки, ихние жители, из Воркуты уголь таскали, чтобы руду растопить. То есть расплавить. И они золота столько наплавили и накопили, ужас просто!
– И что?
– Как что? Золото же, оно тяжелое, а они там все амбары им набили, Мангазея тоже тяжелой стала, и они всем городом под землю провалились. Утопли, как Атлантида! Из-за жадности!
– Ничего себе!
– Ну да, а ты заболел и ничего не увидел!
– Шишкин! И что это ты такое интересное рассказываешь? Видимо, про Италию? – внезапно раздался противный голос географини, и она склонилась над нашей партой. – Вот сейчас нам Шишкин и покажет на карте, где эта самая Италия и есть!
Шишкин вскочил и замер по стойке смирно. Училка с доброй ненавистью смотрела на него иллюминаторами очков, прям как «Титаник» на айсберг.
– Марш к доске!
Шишкин понуро поплелся к развешанным картам и обреченно оглянулся на класс. Такого не могло быть! Неужели опять два? Сколько же можно! Все сразу зашептали: «Сапог!» Шишкин встал перед картой и стал неуверенно водить по ней указкой. И где тут тот сапог, кто его знает?
– Левее! Левее! Сапог! Сапог! – громко шептал весь класс.
Все стали высовывать ноги в валенках в проход и показывать на обувь, а Раскин даже снял валенок с ноги и поднял над головой. Географичка стояла спиной к классу и всего этого не видела, но подсказки не очень помогли.
Шишкин щурился на карту и осторожно водил указкой по морям и океанам, мысленно примеряя валенок к контурам на карте. Наконец, он остановил ее на Аравийском полуострове.
– Вот он, валенок, нашел, – счастливо сказал он и взглянул на географиню.
– Эх, Шишкин, сказала бы я, кто валенок, да проще тебе двойку поставить! – горестно покачала она головой и пошла к школьному журналу. – Правильно тебе ребята подсказывали – вот она, Италия, – как сапог, в самой середине Средиземного моря.
Шишкин посмотрел на Италию – и правда сапог, а потом на Аравийский полуостров – вылитый валенок. Он вздохнул и пошел на место.
– Что ж ты мне неправильно показывал, – буркнул он Раскину.
– Так зима же, все в валенках ходят! Где сапог-то взять?
Генка вдруг застыл и отрешенно поглядел на Женьку.
– Я знаю кто во всем этом виноват! – он стеклянно взглянул сначала на Раскина, потом на меня, а потом на двойку в дневнике.
– Кто? – хором спросили мы.
– Мангазея! – громким шепотом выдохнул Генка и стал медленно собирать портфель. – Я тронул бронзовый глаз мангазейского шамана, и он меня проклял!
– Генк, – я попытался его успокоить, – да брось ты, ерунда это все! Какой глаз, какой шаман! Так же только в сказках бывает!
Вскоре раздался звонок, и все вышли в коридор. И тут к Шишкину и Раскину подходит учитель по физике, Лукьянов, ну, который Лукомор, и говорит:
– Шишкин, у тебя опять два за контрольную на прошлом занятии, а сегодня еще кол с минусом! Так и за полугодие можно два получить! Смотри, Шишкин!
Видно, очень он расстроился, что без рок-н-рольной музыки придется обходиться. Бедный Генка! Мы с Женькой молча стояли и смотрели на нашего друга.
– А может, это правда – проклятие Мангазеи? – не очень уверенно спросил я.
– А ты там, у археологов, еще раньше, ну, когда помогал им с экспонатами, ничего такого не сделал, случайно? – в голосе Раскина тоже тревога мешалась с суеверностью.
– По географии и литературе – два, по физике – кол с минусом, по истории – обругали, директор – наорал. А вчера еще Автодел, который химичку заменял, плохое поведение в дневник записал. Что делать? Куда идти? – не отвечая на наши вопросы, вздохнул Шишкин и побрел по коридору.
А ведь действительно, Генку со вчерашнего дня судьба мутузит. Я даже и забыл, что накануне как раз химичка заболела, и Автодел, так мы учителя по автоделу, Автандила Нугзаровича, называли, ее подменял. Он хоть и невредный был, как все грузины, но на Шишкина все равно наругался, за баловство. Это когда Автодел кислоту в аккумулятор наливал, а Шишкин… ох, лучше и не вспоминать.
Наверное, поэтому мы и остались стоять, глядя Генке в спину, и он в конце концов обернулся.
– А спрячусь-ка я в спортзале! А то опять отец шлангом от стиралки выпорет. Только никому… – Он вытаращил глаза и выразительно прикрыл рот ладошкой.
А потом приложил палец к губам, головой мотнул из стороны в сторону, развернулся и потопал дальше. А мы с Раскиным домой побежали.
Огненный глаз шамана
Генка решительно и в то же время осторожно прокрался по коридору до самого угла. За поворотом еще тише проскользнул мимо комнаты уборщиц, где старая техничка Фаина шмыгала чай из блюдца. И вот наконец-то высокая дверь в спортзал. Беглец от синего отцовского шланга оглянулся на тусклый свет в конце коридора, где еще раздавалось мягкое шлепанье валенок уходящих по домам учеников. Затем, выдохнув, потянул дверную ручку и просунулся в темную и поэтому казавшейся густой пустоту спортивного зала.
Вот здесь он и замыслил спрятаться. Столы с экспонатами все еще стояли тяжелыми рядами, и мальчик, робко положив на пол портфель, стал медленно бродить между ними. Экспонаты молчали. Генка тоже. Тишина начала звенеть и даже как будто вздыхать временами по углам. В конце концов он увидел стол, на котором, чуть блестя, лежал таинственный бронзовый глаз с дыркой посередине. Шишкин поднял овальную пластинку, и в отверстии что-то блеснуло.
– Ух ты! – сам себе сказал Генка и посмотрел в дырку.
Там двигалось какое-то изображение, как в телевизоре. Только было очень мелко – не разобрать. Тогда Шишкин приблизил бронзовый глаз к своему собственному правому, и тут вдруг металлический овал сам собой впрыгнул в глазницу. Генка от такого развития событий аж зажмурился, точнее левый глаз зажмурил. А в другом он увидел прямо перед собой маску из рыжего металла. Похоже, золота. Вокруг нее плескались красно-черные языки пламени, беззвучно и холодно. Он открыл левый глаз – в нем по-прежнему был спортзал, темный и пустой, а в правом – маска.
– Назовите цифры координат места назначения! – неожиданно раздался голос прямо из маски, и ее губы слегка шевельнулись.
– Координаты ч-ч-чего? – боязливо переспросил Генка.
– Назовите цифры координат места назначения, – равнодушно опять проговорила маска.
Мальчик от такого поворота событий покрылся липким потом, и ему даже послышался легкий топот. Это по спине, похоже, побежали мурашки, а может быть, и кто-то побольше.
Но выбора не было. Маска жестким колдовским взглядом пустых глазниц лезла прямо в душу, и надо было что-то отвечать.
– Я хочу попасть в Мангазею, набрать золота и стать богатым! – неожиданного для самого себя и затаив дыхание вызывающе пискнул Шишкин.
– Назовите цифры координат места назначения! – бесстрастно и размеренно в очередной раз промолвил голос. Мальчик ладонью провел по мокрому лбу. Но страх внезапно прошел.
– Координаты… координаты… – стал бормотать Генка. – Да у меня двойка по географии, откуда я знаю?
– Назовите цифры координат… Назовите цифры координат… – безостановочно и ровно повторяла маска.
– Да ладно, ладно, пусть будет… как там, ширина, э-э…
– Широта, сколько градусов? – подсказал голос.
– Ага, градусы, как в треугольнике, там еще прямой угол был и другой – шестьдесят градусов! – обрадовался Шишкин.
– Шестьдесят градусов – принято! Северная или южная? – спросила маска.
– Опа! Да что ты докопалась! – смешавшись, проговорил Генка и наобум предположил: – Н-наверное, северная?
– Северная, принято, – равнодушно продолжил голос маски.
– И там же еще эта, не длинна, а как ее, долгина или длингота, ну, ты, железяка, подскажи давай! – возбужденно почти крикнул мальчик.
– Долгота, сколько градусов? – не меняя тона, среагировал голос.
– Точно, долгота, для нее будет, э-э, пусть будет другой угол! – Он махнул рукой. – Сколько там? Тридцать градусов, что ли… Этого хватит?
– Долгота – тридцать градусов, принято, – в голосе маски по-прежнему не было никаких эмоций. – Восточная или западная?
– А какая лучше?
– Восточная или западная?
– Ух, заладил, попугай бронзовый, восточная, водосточная. Или все-таки западная? – стал гадать Шишкин.
– Восточная или западная? – голос не сдавался.
– Да пускай восточная! Мне-то что! – махнул рукой Генка.
– Введите время, – проговорил голос.
– Нет, ну ты даешь! Да у меня же и по истории тоже тройка еле-еле, не помню я… – жалобно простонал двоечник.
– Введите время, – повторила маска.
– Вот же зараза! – Генка даже кулаком по коленке стукнул от досады. – Ну, ладно, чтоб давно было! Восемнадцатый век! Подойдет?
– Введите точный год. – Голос, казалось, ничто не могло вывести из себя. Хуже директора Хурси, честно говоря.
– Ну, ты замаял уже вконец, ты меня уже пятьдесят раз спросил!
– Принято, год 1750, введите день.
– Ох, как же я устал, – мальчик присел на корточки. – Отвянь, а, бронзулетка чертова! Ладно, сегодняшний день, вот сегодня какое число?
– Принято, – с налетом язвительности проговорила маска. – Год 1750, месяц март, число первое! Санкт-Петербург, смотровой плац Семеновского полка. – И с насмешливой ехидцей пояснила: – Будущая Пионерская площадь, между прочим. Вы на месте!
Тут все закрутилось у него перед глазами, как в кино, когда в обратную сторону мотают. Все быстрее, быстрее, а потом – бац, и стоп. Генка с налета даже с корточек свалился, и лбом об пол – бабах! И тишина…
Новобранец
Чувствует Генка Шишкин, что его трясет кто-то. Открывает он глаза и ничего понять не может. Сидит он на корточках на гарнизонном плацу, недалеко от него солдаты в чудной форме маршируют, а напротив самого Генки стоит невысокий сухонький офицерик с прутом в руке. Генка только успел пластинку с дыркой в кулаке спрятать.
– Ты кто?
– Я Шишкин.
Тщедушный военный брови согнул, губы сдвинул в точку и неодобрительно покачал головой. А потом прутиком Генкин костюмчик ковырнул.
– Недоросль Шишкин! Это кто ж тебе и в какой швальне мундир пошил? Отвечать!
Мальчик испуганно приподнялся и одернул пиджачок.
– Чего? Какой мундир? – чуть заикаясь, пробормотал он. – Да не знаю я ничего!
Военный аж в ладоши захлопал – так обрадовался. Было видно, что ему так давно уже никто не отвечал. А потом счастливо засмеялся. Хотя Генка ничего смешного и не сказал.
– Ага, немогузнайка! Прошка, розги неси, – звонко прокричал офицерик, – рекрута учить будем.
Мигом подлетел здоровенный детина в мундире с пуком прутьев и Шишкина хвать за шкирку. И преданными глазами своего начальника ест. Кивнул, зубом цыкнул и поволок мальчонку в сторону.
Через секунду новоявленный рекрут уже лежал на расстеленной рогоже, ничего не понимая.
– Это мы завсегда рады стараться, Александр Васильевич, – басом пророкотал детина и зычно гаркнул на Шишкина: – Скидавай портки казенные, неуч! Эх, задам тебе, недотепа, ума, да в заднюю калитку!
Все, что сейчас происходило, никак не умещалось в Генкиной голове. Еще минуту назад он сидел в пустом гулком зале и разговаривал с маской из бронзового глаза. А теперь его, очевидно, приготовились пороть. То есть вместо шланга от стиральной машины теперь прутьями стегать будут!
– Детей бить нельзя! – заверещал Генка. – Я в ювенальную юстицию на вас жаловаться буду!
Тут он закрутился угрем и попытался под рогожу занырнуть. Только Прошка командиру своему сухощавому подмигнул и хлоп – ладонь штрафнику на спину. Того, как капусту гнетом, в землю вдавило. Только рот успел захлопнуть с перепугу.
– Жалуйся, жалуйся, Шишкин! – добродушно грохотнул верзила, а сам уже другой рукой Генкины штаны стягивает. Было тут от чего перепугаться – без штанов-то еще страшней!
– Дяденька, я больше не буду! – пискнул Шишкин. – Я же новенький, научи меня, как надо!
Прошкин начальник вокруг рогожи обошел, наклонился к пацану и хмыкнул. Затем выпрямился, одну руку – в бок, а другой прутиком Прошку отогнал.
– Новенький?
– Новенький, очень новенький, – взвизгнул Генка, – совсем новый!
Ему страшно захотелось, чтобы военный ему поверил. Он вскочил на четвереньки и стал отряхиваться, чтобы показать начальству свою новую школьную форму.
– Ладно, по первому разу прощаю, – усмехнулся офицерик. – Прошка, покорми отрока щами да мигом его назад на плац, я сам его учить буду!
Щелкнул каблуками двухметровый детина, улыбнулся во всю ширь и погладил Шишкина по голове. А лицо такое доброе-доброе, как у деда Мазая, что зайцев от паводка спасал.
– Пойдем, хлопчик, – как ни в чем не бывало сказал Прошка, а затем поднял за шкирку несчастного рекрута. Так они и пошли с плаца – очень большой и совсем маленький.
– Ты запомни на будущее, малец, – наставительно пробасил на ухо Шишкину великан конвоир, – Суворов немогузнаек не любит, мигом горячего под хвост подсыплет.
– Суворов? А он кто? Вот этот? Это твой командир? Тот самый Суворов? Или не тот самый?
Прошка брови сгустил и только головой по сторонам поводил. Как конь на водопое. Как будто Генка что-то плохое спросил.
– Здрасте, приехали! Он самый известный полководец! – покачал усами великан, – Суворова не знаешь? Ну, узнаешь еще!
Пришли они в столовую избу, а Прохор и говорит, что за стол чистым садиться надо. И все приговорками разными разговор усложняет. То «мытье – не мука, а к столу – наука!», то «чистая вода – для хворобы беда!». Прямо как литераторша перед контрольной за четверть. Но выбора у Генки не было, потому что розги, как и стиральный шланг, маячили где-то недалеко, и их еще никто не отменял. По крайней мере в этом месте.
– А где ванная-то? Как руки мыть?
Прошка, как жираф на муравья, посмотрел с двух метров на Шишкина и гаркнул:
– Скидавай одежу! Сурьезно мыться будем!
Шишкин аж подпрыгнул. Вот еще не хватало! Голым, что ли, за стол садиться?
– А зачем одежду-то снимать?
Только такого верзилу вопросом не перешибешь. Грудь колесом выкатил, усы расправил и опять приговорку – бац!
– Так Суворов велит – кто закалит дух, тот осилит двух! Вот мы сейчас и тебя, малец, закалим и помоем заедино.
Сказал и с себя мундир и рубаху стянул. Пришлось и мальцу всю школьную форму снимать. Он даже валенки скинул на всякий случай и под лавку сунул.
Вывел затем Прошка Шишкина в одних трусах на крыльцо, а там на лавке ушат, полный воды. Генка палец в воду вставил – мамочка моя, а она вся насквозь ледяная. А детине это нипочем – взял он ушат за деревянные уши и вылил половину прямо на голову. Сначала себе, с кряканьем и присядкой, а потом вторую половину и на рекрута новоявленного – бултых! Все до донышка! Завизжал Генка, подпрыгнул, как тушканчик, к небу и назад – в избу. А глаза зажмурены. И как с перепугу об косяк звезданется…
Заверещал он, руками замахал и… очнулся в спортзале на полу, а вокруг него одноклассники столпились и с испугом смотрят, а над ним Лерка Малютина с первой парты склонилась с лейкой для цветов и воду на лицо ему льет. Как будто он грядка какая!
– Ты сдурела, что ли, Малютина! – закричал Генка и вскочил. И сразу за лоб схватился. А там, на лбу, у него ярко-красная волдырина наливается. Наощупь так с пол-яблока будет, если не больше.
– Это я тебя нашла, Шишкин, – с улыбкой сказала Малютина, – ты об шведскую стенку шишку себе набил.
И опять стала воду лить прямо на лоб. Генка выхватил у нее лейку и отбросил в сторону. У него и так уже за спину затекло, а она все льет! Но девочка не успела обидеться, потому что что-то привлекло ее внимание внизу, под ногами.
– Ой, а тут монетка! – вскрикнула Лерка.
Она наклонилась и подняла с пола какую-то блестящую бляшку. Это был бронзовый глаз шамана, который выпал из Генкиной глазницы и валялся теперь рядом с ножкой стола.
– Дай сюда, Малютина, это не твоя! – крикнул Шишкин и выхватил глаз из Леркиных рук. Она чуть надула губы, но он быстро приложил холодную пластинку к багровому бугру на голове. Так мама всегда ему говорила, чтобы пятак медный прикладывать, когда он себе шишки набивал.
После школы Генка шел домой вдвоем с Женькой Раскиным. Болтали о том и сем, и вдруг Генка и говорит:
– А ты знаешь, где я сегодня оказался?
– Где?
– Прямо у Суворова в войске!
– Да, хорошо ты в спортзале в темноте об шведскую стенку саданулся! Почти до Швеции долетел!
Женька засмеялся, но это не было обидным. Кто же поверит в такую ерунду. Такое только в сказках, да и то не всегда.
– Не, точно, и он меня чуть розгами не высек! – Генка старался быть убедительным и даже показал, какое место ему Суворов собирался высечь розгами. Но это не сработало. Раскин залился хохотом еще пуще и покрутил пальцем у виска. Сначала своего, а потом и Генкиного.
– Это у тебя глюки были, как в компьютере, – он сделал рожу, чтобы показать, какие бывают глюки в компьютере, – они могут запросто опять повториться, так мой отец говорит.
Но Генке было не до смеха. Суворов и Прошка в его видении были самыми настоящими, да и розги тоже. И он отмахнулся.
– Да ладно!
– Точно тебе говорю, он всегда компьютер перегружает, когда тот у них на работе глючить начинает.
Генка насупился. Ему очень не хотелось признавать, что все это был сон или тем более иллюзия. Так ведь и за сумасшедшего могут принять. Ему сразу пришло в голову из литературного Горького: «Рожденный ползать – ползет в психушку». Ой-ей-ей!
– И что делать?
– Может, тебя тоже, это, перегрузить?
– Как это?
– Давай я тебя портфелем по голове стукну, и все сразу же переустановится!
Такого он от своего друга, Женьки Раскина, чуть ли ни самого лучшего, не ожидал. Но Раскин уже загорелся. В позу встал и портфель на вытянутой руке назад отвел. Чтобы с размаху и надежно.
– Я тебя самого сейчас перегружу между глаз! Тоже мне, друг называется.
– Да ладно, не боись, я не сильно!
Не успел Генка сообразить, как Женька Раскин размахнулся и шмяк Шишкина по голове, тот и сел на снег. Звезды из глаз у него посыпались, в мозгах трясение, так что он и глаз боится открыть.
Пленный физик
– Ага, так тебе понравилось?
Раскрыл глаза Шишкин, а перед ним опять Прошка стоит и простыню махровую держит. Схватил он Генку и давай тереть и приговаривать:
– Кто ж тебе такую гулю на лоб посадил?
– Кто-кто, сначала сам об косяк, а потом друг мой Женька, портфелем, – буркнул Шишкин, а потом извернулся волчком и выскочил из Прошкиных объятий. – А как я сюда опять-то попал? Без бронзового глаза? Без координат и времени!
Но вся эта белиберда про глаз и координаты Прохора не интересовала. Ему Суворов приказал недоросля накормить – значит, надо выполнять. Приказ есть приказ. Великан добродушно расправил усы и подтолкнул пацана к двери в столовую избу.
– Крепко же ты, малец, головой-то приложился.
Генка стал молча одеваться и в мозгах его творился полный сумбур. Вот же Раскин, зараза! Так ведь не должно было случиться! Пластинку же никто в глазницу не вставлял. Более того – шаманский амулет лежал у Генки в кармане, и он же даже с маской не поговорил. А ведь хотелось спросить, куда это она его заслала. Да и вообще, что это такое с ним творится. Шишкин полез в карман за бронзовой пластинкой и похолодел. Бронзовый глаз шамана исчез! Да неужто он здесь навсегда застрял? А двойка по физике за полугодие? Ее же исправлять надо!
Прошка разливал по глиняным чашкам шипящий свекольный квас и что-то говорил, но мальчику было не до него. Он стал шарить по всем закоулкам своего костюмчика, даже в валенки заглянул. Амулета не было нигде…
– А ты, часом, не эту бронзулку сыскать хочешь? – Детина-солдат крутил в могучих пальцах заветную вещицу.
– Да! – только и выдохнул с облегчением новый рекрут Суворова.
– Держи, да смотри опять не оброни, – осклабился Прошка. – Поди, от дедов досталась, такую цацку беречь надо, как зеницу. Она на зеницу-то и похожа по всему.
– Это глаз! – крикнул Генка. – Бронзовый глаз, который археологи нашли!
– Архи кто? Церковные, что ли? – Прошка наморщил лоб. – Архиерей – знаю, архидиакон – тоже знаю, даже архиепископ – знаю. Большой человек! Архивологи – нет, не знаю.
– Да не важно это! – огрызнулся Генка, запихивая свою диковину в карман.
– Еще как важно! – нахмурился солдат. – Раз духовники им одарили – оберег это, от вражьей пули тебя стеречь будет, когда в атаку пойдешь. Да и от штыка с сабелькой охранит! А ты – не важно!
Шишкин молча дохлебал щи, закусывая ароматной краюхой, выпил залпом квас и встал. Что делать дальше, было совершенно неясно, и он вопросительно посмотрел на великана.
– А теперь ступай к Александр Васильевичу, не резон тебе по военной части ротозеем шляться! Когда солдат шеей крутит – только воду мутит! Так что давай! – Прошка махнул рукой по направлению солдатского плаца. – Рад, поди, под руку самому Суворову попасть?
Генка со вздохом кивнул. А куда деваться-то? Только на плац идти не очень хотелось. Там, как заводные, вышагивали солдаты в зеленых мундирах с обшлагами, в высоченных кожаных сапогах и с диковинного вида ружьями. Поэтому он чуть замешкался и добавил:
– Н-не знаю! Он ведь и выпороть может! Мне бы лучше в Мангазею, за золотом…
Но его новый наставник вдруг стал серьезным и даже посуровел:
– Ну, нерадивому солдату и хворостины не жалко, а вот толковому – честь и хвала, понял, молодец?
Молодец опять только кивнул. А что тут скажешь?
– А честь, она дороже золота! – продолжал Прошка, подняв указательный палец, совсем как классная руководительница на родительском собрании. – На самом деле голову-то беречь надо, ум для солдата, он как Москва для России, главней некуда. А ты портфелем по лбу – прям умора.
Генке не хотелось идти маршировать, он как раз за это и не любил физрука со своей физкультурой, и он тянул время.
– Да это не я, это Женька. Ну, я ему еще в лоб-то засвечу, когда вернусь!
Солдат встал, облизал ложку, затем миску и протер кусочком хлеба чашку из-под кваса. Генка понял, что здесь так моют посуду после еды, и проделал то же самое. Прошка одобрительно наблюдал за всем этим, а потом добродушно добавил:
– В лоб засветить – это святое дело, мозги светлей станут! Просвещение называется! – Он вышел из-за стола и подтолкнул Шишкина к выходу. – А теперь беги на плац, там тебя Александр Васильевич уже ждет!
– А можно я домой?
– Не, сначала учение, а уж потом как Суворов решит! Марш отседа!
На плац Генка побежал трусцой, да не рысью. Все-таки боязно, кругом солдаты маршируют, делают артикул ружьями и колют соломенные чучела блестящими штыками. Страшно, но жутко интересно. Он и про золото мангазейское позабыл. А тут вдали вдруг как бахнет что-то. И сразу дым клубами. Это же пушки бахают! Генка аж присел со страху. А потом достал волшебный глаз из кармана, посмотрел в дырочку, а глаз-то не работает – через дырку только солдат и видит.
– Что ж, ты, бронзулетка противная, сломалась, я же домой хочу!
Но глаз молчал. Пришлось Генке дальше идти, и он поспешил к группе офицеров, разодетых, как попугаи в зоомагазине, в яркие разноцветные мундиры, шапки и шляпы с перьями, и у каждого сбоку шпага в кожаных ножнах.
– Здрасте, дяденька, – немного фамильярно проговорил он Суворову, который сидел за столом и рассматривал карты. – А вы тут главный?
Суворов, тот самый сухонький офицерик с прутком, встал со складного стульчика, исподлобья взглянул на Генку, а потом резким голосом прикрикнул: