Метро 2033: Увидеть солнце

Возвращение сказки

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

К какому жанру литературы отнести книги «Вселенной Метро 2033»? Вроде бы это фантастика – но такая антинаучная, что все ревнители классической фантастики непременно возмущаются, когда читают эти романы. Правильно и официально жанр называется «постъядер»: описание постъядерного – то есть послеатомного апокалипсиса – мира.

Почему же у этого крохотного ответвления фантастики или фэнтези – столько читателей? Я задал этот вопрос себе и тут же понял, что знаю ответ. Секрет в том, что романы «Вселенной Метро 2033» на самом деле – новые сказки.

Нет ничего зазорного и постыдного ни в том, чтобы читать сказки, ни в том, чтобы их писать. Сказка – первая литература, с которой мы сталкиваемся в своей жизни, – сначала слушая ее, потом – читая самостоятельно.

Сказки превращают наш скучный мир в волшебный, раздвигают его границы и размывают грани реальности. Они позволяют каждому мальчику и мужчине ощутить себя настоящим героем, спасителем, рыцарем в сияющем доспехе, а каждой девочке и каждой женщине – на время погружения в книгу превратиться в прекрасную принцессу – желанную и недоступную. Когда мы вырастаем, верить в сказки становится как-то глупо, вроде как не по положению, а читать их – неудобно. И только когда мы начинаем читать сказки вслух уже собственным детям, мы открываем их для себя заново. Верить в детские сказки мы уже не можем, и это мешает погружению в них. Но желание заново пережить хотя бы немножко то, что мы когда-то испытывали, слушая сказку на ночь, остается с нами на всю жизнь.

Так вот. Романы серии «Вселенная Метро 2033» – настоящие сказки, только для взрослых. Одно допущение: случилась ядерная война, радиация породила чудовищ, а мир снова стал диким и неисследованным. И все: мы готовы в это поверить снова.

Вселенная Метро – это вроде бы наш, узнаваемый мир. Наши города – Москва, Петербург, Ростов, Киев, а теперь – в романе Сергея Москвина «Увидеть солнце» – еще и Новосибирск. Но это мир, измененный мрачным волшебством. Населенный чудищами, полный опасностей, непригодный для обитания.

В этом мире нельзя путешествовать автостопом и летать в Турцию в отпуск. Каждый шаг за ограду своей деревни или за кордоны родной станции метро может обернуться рискованным приключением и даже смертью. В этом мире каждый из нас вынужден превратиться в героя, чтобы сражаться или умереть. И, в отличие от нашей тихой жизни, в нем все чувства всегда накалены до предела. Получается, что именно там, в сказке, во Вселенной Метро, жизнь – настоящая, а наша обыденная жизнь в сравнении с ней – скучна и сера.

Сергей Москвин в своем эпосе «Увидеть солнце» рассказывает нам именно такую сказку – мрачную, страшную, взрослую. Читаешь ее запоем, верить не хочется – а веришь. И быстро забываешь, что это – сказка.

Потому что случись что – так все и будет.

Дмитрий Глуховский

Увидеть солнце

Пролог

Пепельно-серое небо в черных росчерках сажи равнодушно взирало с высоты на руины разрушенного города, выжженного пламенем атомного пожара. Всего каких-то два десятилетия назад – ничтожный срок по историческим и геологическим меркам – и небо, и город под ним были совсем другими. В городе бурлила жизнь. Каждый день на его улицы выходили толпы людей, а на дорогах выстраивались бесконечные вереницы автомобилей. Парки, школьные дворы, парковочные и детские площадки, тротуары и уличные переходы наполнялись многоголосым гулом. А внизу, под землей, яркие нарядные вагоны стремительных метропоездов разносили десятки тысяч пассажиров в разные части города по линиям метро. По ночам, особенно ближе к рассвету, жизнь в городе затихала, но никогда, ни на одно мгновение не останавливалась совсем. Дневные толпы спешащих на работу и возвращающихся домой людей сменяли шумные, зачастую подвыпившие компании. Темноту расцвечивали яркие неоновые вывески ночных клубов и работающих до утра баров, кафе и ресторанов, многометровые плазменные рекламные панно. А над этим переплетением артерий жизни простиралось бескрайнее небо: черное ночью, золотисто-розовое на рассвете, багрово-алое на закате и бледно– или ярко-голубое ясным солнечным днем. Порой небо затягивалось молочно-белыми облаками, а иногда лиловыми тучами, из которых в зависимости от времени года на город проливался дождь или валил густой с тяжелыми рыхлыми хлопьями снег.

Но в один день все изменилось. Город, вмещающий более полутора миллионов жителей, исчез с лица земли, как сотни и тысячи других городков и мегаполисов по всему миру. В одно мгновение населяющие их люди превратились в пар, в развеянный огненным вихрем радиоактивный пепел. Лишь немногие сумели спастись, укрывшись от испепеляющего жара бушевавших на поверхности ядерных взрывов в подземных казематах. В самом крупном городе Сибири, в долине реки Обь, спаслись лишь несколько тысяч человек. Они пережили катастрофу в городском метро. Первые дни, месяцы и даже годы они еще продолжали надеяться, что мир когда-нибудь снова станет таким, как прежде, – таким, каким они его знали. Но выбирающиеся на поверхность смельчаки – те немногие, которым посчастливилось вернуться назад, рассказывали только о хмуром неприветливом небе, потерявшем извечную свою голубизну, и о мрачных развалинах города, заселенных кошмарными чудовищами. Уходили годы, а вместе с ними и питающая людей надежда.

Для переживших катастрофу жителей Новосибирска их новым миром стало метро. Они превратили бывшие станции в города-крепости и дали им новые названия, которые подходили для теперешней жестокой жизни. Но за два десятилетия, минувшие с момента катастрофы, люди так и не смогли вернуть привычный уклад жизни. Будущего не было; оставалось думать о прошлом. И жители Новосиба жили утраченным, бесконечно вспоминая потерянный мир и исчезнувших навсегда близких.

Одних это приводило в отчаяние, у других пробуждало тоску, у третьих – неукротимую жажду мести.

Вынырнувший из подземного перехода старик был из числа последних.

Старик тяжело закашлялся и, оттянув нижний край резиновой маски своего изношенного противогаза, выплюнул под ноги вязкий сгусток крови. За последний месяц он уже три раза выбирался на поверхность. Схваченная им в прошлый раз доза радиации почти наверняка была смертельной, но старика это не пугало. Он не собирался возвращаться назад. Он боялся только одного – умереть прежде, чем успеет выполнить задуманное.

Сейчас старик понимал: он плохо подготовился к своей финальной экспедиции. Не позаботился о запасном фильтре для противогаза, решив, что пробежать этот последний квартал можно и со старым. Однако за тот час, что он просидел в переходе, дожидаясь заката, изношенный фильтр забился настолько, что каждый новый вдох давался с трудом. Старик даже не был уверен, какой воздух больше отравлен радиоактивными частицами: тот, что он вдыхает через фильтр, или тот, что снаружи, но снять и выбросить противогаз все-таки не решился. Ошибся он и в выборе времени, чересчур рано покинув метро: на поверхности было еще слишком светло и нельзя было сделать ни шага без риска оказаться сожранным одним из чудовищ, обшаривающих городские развалины в поисках пищи. Впрочем, такой риск существовал всегда, а с наступлением темноты на смену дневным хищникам приходили ночные – еще более ужасные.

Выбравшись из перехода на пустынную улицу, старик воровато огляделся. Со, наконец, село, и тьма начала сгущаться, подкрадываясь со всех сторон. Старик встряхнул свой фонарь – за этот фонарь он отдал последние оставшиеся у него патроны, но не рискнул его зажечь. Свет привлекает ночных монстров, поэтому даже опытные и хорошо вооруженные сталкеры стараются по возможности не пользоваться фонарями. Что уж говорить про дряхлого пятидесятипятилетнего доцента, который большую часть своей жизни провел за столом с микроскопом и лабораторными пробирками.

Прокравшись к разрушенному зданию, от которого, по дьявольской иронии, осталась только фасадная стена, старик трусцой побежал вперед, но, не сделав и десятка шагов, остановился и снова закашлялся. Нет, с забитым фильтром о беге не стоит и думать. А ведь до Катастрофы он считал, что находится в отличной физической форме. Хотя чему удивляться? Тогда ему было всего чуть за тридцать. Он совсем недавно получил доцента, став самым молодым обладателем этого звания в лаборатории. А потом все рухнуло. Хотя по сравнению с неизмеримым горем тех, кто в одночасье потерял всех своих близких, ему, как бы ужасно это ни звучало, повезло: жена и десятилетняя дочь выжили. В тот день, когда на город обрушились пробившиеся через противоракетную оборону ядерные боеголовки, они, как и еще несколько тысяч горожан, укрылись в метро. Они спаслись, чтобы погибнуть месяц назад.

Это произошло тогда, когда он, старый дурак, решил, что все, наконец, устроилось и отныне у них все будет хорошо, насколько это может быть у людей, живущих под землей в бетонных пещерах и уже более двадцати лет не выбиравшихся на поверхность. Накануне он получил у руководства Сибирского Союза – содружества четырех станций Дзержинской и Ленинской линий, вид на жительство с пропиской на Сибирской для всей семьи: жены, дочери и шестилетнего, долгожданного, внука. Сибирская в силу своего главенствующего положения в Союзе была богатой и обеспеченной станцией, по праву считаясь самым спокойным и безопасным местом в метро. Помимо электричества, поставляемого с Проспекта и Маршальской, как вскоре после Катастрофы сами жители стали называть станции Красный Проспект и Маршала Покрышкина, где были установлены гидрогенераторы, питающиеся от грунтовых вод, жители Сибирской могли позволить себе лучшие продукты и лучшую одежду. Жить здесь считали за счастье, но вида на жительства удостаивались немногие – руководство Союза крайне настороженно относилось к иммигрантам.

Тем не менее старик получил его, причем не только для себя, но и для трех членов своей семьи. Взамен он продал руководству Союза свои знания – и их было достаточно, чтобы потребовать вида на жительство даже для пяти человек, но муж его дочери, отец его внука, погиб четыре года назад, когда мальчику не было еще и двух лет.

Дочь тогда от горя места себе не находила. Старик тоже попереживал, но не слишком сильно – зять никогда не нравился ему. В прежнем мире его горделивая дочь даже и не взглянула бы на такого. Но Катастрофа загнала под землю, перемешала меж собою и склеила таких разных людей, которые раньше и не встретились бы друг с другом. И вот дочь его влюбилась в этого непутевого типа, и ребеночка от него прижила.

Мальчишка родился на удивление здоровым и крепеньким. Старик души не чаял в своем внуке. До его рождения он и не подозревал, что еще способен радоваться и улыбаться. Увидев кроху, первый раз взяв его на руки и прижав к груди, старик поклялся, что сделает все возможное и невозможное, но добьется для своих близких лучшей жизни, какая только возможна в метро.

На это ушло шесть долгих лет, шесть лет упорного труда в научном центре Союза. Но работа стоила того. Теперь в его кармане лежали паспорта четырех новых граждан Сибирской, младшему из которых еще не было и семи.

Оставалось последнее и самое опасное – добраться с семьей до заветной станции. Из-за обрушения туннеля небольшой отрезок пути (совсем короткий, меньше одного квартала) лежал на поверхности. Можно было подождать, когда специальные бригады расчистят туннель, но никто не знал, сколько на это уйдет времени: несколько дней, неделя или месяц, и жена с дочерью решили рискнуть. Они предложили, а он согласился. Пройти нужно было всего ничего. Даже шестилетний ребенок своими маленькими шажками преодолел бы это расстояние за несколько минут, а уж взрослый – тем более.

Все закончилось гораздо раньше.

Едва они поднялись на поверхность, как их атаковали гарпии – гигантские крылатые твари, ужас всех выбирающихся из метро. Чудища появились внезапно. Едва дочь заметила в небе три почти неразличимые на фоне серых облаков движущиеся точки, как те стремительно спикировали вниз, превратившись в жутких чудовищ с загнутыми, как восточные кинжалы, и такими же длинными когтями и еще более ужасными оскаленными пастями. Не прошло и секунды, как твари уже взмыли ввысь на своих огромных кожистых крыльях, унося в когтях захваченную добычу – трех самых дорогих старику людей.

Детский противогаз, который он раздобыл для внука, все равно оказался велик для шестилетнего ребенка и, когда гарпия сгребла мальчика своими лапами, слетел с головы мальчишки. Холодный воздух городских развалин прорезал пронзительный детский крик. Потом этот крик будил старика каждую ночь, выдергивая его из забытья, где он раз за разом переживал гибель своей семьи. Он бежал за гарпиями, пока не упал без сил на усеянную колотым булыжником мостовую, но чудовища так и не вернулись за ним. Им вполне хватило пойманной добычи. Худой, запыхавшийся от бега и раздавленный горем старик был им просто не нужен. Он никому не был нужен.

Старик не помнил, как вернулся в метро, как не помнил первые дни после трагедии. Целую неделю он пребывал в какой-то странной одури, пока у него не появилась цель. Последняя цель в его несправедливо затянувшейся жизни. Почти месяц ушел на подготовку, и вот сейчас до цели осталось менее одного квартала.

Старик миновал развалины жилого дома, настороженно озираясь и лавируя между перегораживающими проезжую часть остовами мертвых автомобилей, наискось пересек улицу и вскарабкался на кучу щебня, но, оказавшись на вершине, застыл на месте, пораженный увиденным. Перед ним простиралась выжженная равнина, в которую превратилась центральная площадь города, и в центре этой равнины возвышалось гнездо ненавистных чудовищ, которое те устроили в руинах оперного театра, считавшегося до Катастрофы главным символом и визитной карточкой Новосибирска.

От некогда красивейшего здания с величественной колоннадой, увенчанного легким, словно парящим в воздухе, куполом остался лишь выщербленный железобетонный каркас. Поддерживающие портик монументальные колонны не выдержали удара взрывной волны, а уникальный шестидесятиметровый купол треснул и обвалился.

Сейчас руины цирка напоминали пробитый и обглоданный человеческий череп.

Наверное, именно так в воображении художников и поэтов должно было выглядеть обиталище тварей, порожденных адовой бездной. Однако к происхождению настоящих гарпий сатана не имел никакого отношения. Крылатых чудовищ, равно как и всех других монстров, заполнивших развалины и подземелья Новосибирска, породили сами люди. Последняя развязанная ими мировая война, перепахавшая континенты ядерными взрывами, чудовищная радиация и поднятые в воздух тонны сажи и пепла обезобразили облик планеты. И этот обезображенный мир породил таких же безобразных обитателей, для которых люди стали всего лишь добычей. Но загнанная в угол, лишенная всего, что ей было дорого, жертва еще способна дать хищникам последний смертельный бой. И этой ночью гарпии, а вместе с ними и все остальные живущие в окрестностях монстры убедятся в этом.

Неловко перебирая ногами по осыпающимся камням, старик слез с кучи щебня и заспешил вперед. Забитый пылью фильтр хрипел, как прохудившиеся меха изношенного аккордеона, хотя, может быть, это хрипел сам его владелец. «Ничего, – успокоил он сам себя, – осталось всего ничего: пересечь площадь, и я на месте. Лишь бы какая-нибудь тварь не сцапала по пути…»

В другое время план старика заведомо был обречен на неудачу. Но краткий промежуток времени после заката, даже не часы, а минуты, давал надежду. Опытные сталкеры рассказывали (а прежде чем решиться на свой отчаянный бросок к гнезду гарпий, старик выслушал немало таких рассказов), что закат – это то время, когда утолившие голод дневные хищники возвращаются в свои норы, а ночные еще только собираются на охоту. Похоже, сталкеры были правы – он так и не встретил на пути ни одного монстра. Или это гарпии подъели вокруг своего гнезда всех прочих тварей? Тем хуже для них.

Старик еще помнил другую площадь перед театром: цветные афиши, свет огней, толпы зрителей у входа и ровные ряды оставленных на парковке автомобилей. Сейчас перед его взором предстали лишь ржавые скелеты разбитых и перевернутых машин, заляпанные лепешками помета обитающих по соседству крылатых тварей.

Поскользнувшись на одной из таких смердящих лепешек, старик не удержался на ногах и упал, разорвав о косо висящую дверь соседнего автомобиля свой прорезиненный плащ. Прежде такая неприятность его бы сильно расстроила, но сейчас не имела никакого значения. Старик снова поднялся на ноги, поправил на спине сползший на бок рюкзак и упрямо зашагал вперед, к развалинам театра, за многие годы превращенным обитающими внутри гарпиями в мрачную бесформенную громаду.

Вот она – его конечная цель, финиш рискованного маршрута и финал заканчивающейся жизни. Все пространство перед театром оказалось усеяно бетонными глыбами – надо полагать, обломками портальных колонн, уничтоженных ударом взрывной волны двадцать лет назад. Старик равнодушно взглянул на это нагромождение камня. Перебраться через него или обойти не было никакой возможности – не стоило и пытаться. Но в этом и не было необходимости. Остановившись перед завалом, старик снял с плеч рюкзак и поставил его перед собой, потом стянул с головы противогаз и, широко размахнувшись, с наслаждением отшвырнул его прочь. Стылый воздух ворвался в легкие, обжигая внутренности могильным холодом. Но старик был рад уже тому, что может свободно сделать вдох. Долго дышать он все равно не собирался. Тем не менее, следовало спешить.

Старик расчехлил рюкзак, открыв находящуюся там запечатанную стеклянную колбу. Этот резервуар только на вид казался хрупким, а в действительности мог выдержать удар кувалдой или выпущенную в упор автоматную очередь. Именно поэтому он и сохранил законсервированное внутри содержимое.

Старик поднял глаза к обвалившемуся куполу театра, откуда одна за другой взлетали крылатые твари – гарпии все-таки заметили его! – и принялся торопливо отвинчивать тяжелую крышку из толстого бронированного стекла. Наконец та отделилась от колбы, и старик с облегчением столкнул ее на землю. Внутри шевельнулся, словно почувствовав свободу, мохнатый черный клубок. Заметивший это движение старик судорожно сглотнул и, чтобы не видеть того, что находилось внутри распечатанной колбы, снова поднял глаза к небу. Там кружило уже не менее десятка крылатых чудовищ. А сколько еще находится в гнезде?!

– Всех до единого, – с ненавистью пробормотал старик и, стиснув зубы, просунул руку в отверстие колбы.

В тот же миг его лицо исказила гримаса боли. Еще через секунду старик закричал и выдернул руку из колбы. Но теперь это была уже не та рука, что еще секунду назад. Пальцы и кисть до запястного сустава покрывала подвижная масса, состоящая из множества переплетающихся черных волокон. Эти волокна стремительно росли, все выше и выше поднимаясь по руке человека.

Не переставая кричать, он отчаянно замахал рукой, но черную массу это остановить не могло. За считаные секунды паутина переплетающихся нитей добралась до его плеч, опутала голову и шею, накрыла лицо. Рвущийся из горла отчаянный крик вмиг оборвался. Старик зашатался на подгибающихся ногах, из последних сил взмахнул руками, превратившимися в толстые шевелящиеся паутинные коконы, и рухнул на усеянную каменными обломками растрескавшуюся землю. Через минуту его тело напоминало один рыхлый ком густой черной шерсти. А в темнеющем грязно-сером небе продолжали кружить гарпии, не решающиеся спуститься к странной добыче.

Часть 1

Власть тьмы