Ленин и революция. Диктатура пролетариата и русофобия

Программа действий

В Берлине, куда Парвус по пути из Цюриха в Копенгаген заехал с отчетом, его вояж в Швейцарию расценили как несомненный успех. 6 июля 1915 года статс-секретарь германского МИДа Г. фон Ягов направил министру финансов З. фон Рёдерну письмо: «Для обеспечения революционной пропаганды в России требуется 5 000 000 марок. Поскольку эту сумму нельзя покрыть из имеющихся у нас фондов, я обращаюсь с просьбой к Вашему превосходительству предоставить эту сумму в мое распоряжение, отнеся ее к статье 6, раздела II чрезвычайного бюджета. Я был бы чрезвычайно признателен Вашему превосходительству, если бы Вы проинформировали меня о принятых мерах». 9 июля просьба была удовлетворена[34].

А тем временем Ленин взялся за дело. 26 июля 1915 года в газете «Социал-демократ» (№ 43) вышла его статья «О поражении своего правительства в империалистической войне», где говорилось: «Революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своему правительству. Это – аксиома. И оспаривают ее только сознательные сторонники или беспомощные прислужники социал-шовинистов. <…> А революционные действия во время войны против своего правительства, несомненно, неоспоримо, означают не только желание поражения ему, но на деле и содействие такому поражению»[35].

В августе Ленин пишет этапную статью «О лозунге Соединенных Штатов Европы», в которой отвергает краеугольное положение марксизма о том, что на излете капитализма социалистическая революция произойдет одновременно в нескольких самых развитых капиталистических странах, среди которых Россия не значилась[36]. Ленин же в своей статье, опубликованной в 44‐м номере газеты «Социал-демократ», сделал противоположный вывод: «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные массы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств»[37]. Такой страной Ленин признал Россию и взял курс на пролетарскую революцию в крестьянской стране через ее поражение в мировой войне.

Деревушка Циммервальд – колыбель Октябрьской революции

Свою пораженческую программу Ленин изложил в сентябре 1915 года на Циммервальдской конференции европейских социал-демократов-пацифистов, собранной по совету Парвуса германским посольством в Швейцарии для борьбы за европейский мир в интересах Германии[38]. Состав участников «орнитологической» конференции, кое-как разместившихся в местном отеле Beau-Séjour, всецело отвечал германским интересам. Два главных противника кайзеровского режима – Роза Люксембург и Карл Либкнехт – были нейтрализованы: Роза сидела в тюрьме, а Карла призвали в армию «без права отлучки». В конференции участвовал сонм германских агентов. Ева Фляйшхауэр – ведущий немецкий специалист по российским революциям и связям революционеров с Германией – по сему поводу пишет: «Министерство иностранных дел Германии и отдел IIIb[39] Верховного командования позаботились о присутствии на конференции, помимо немецких делегатов, неофициальных и тайных защитников интересов центральных держав, заслав проверенных иностранных агентов в ряд национальных делегаций»[40].

Ими являлись: близкий к Ленину швейцарский социалист Карл Моор (псевдоним в германской разведке Байер), финансировавший Ленина, а в конце 1917 года живший рядом с ним в Смольном[41]; глава румынской делегации, сподвижник Парвуса и Троцкого, Христо Раковский – австрийский агент, не позднее января 1915 года ставший платным агентом германского МИДа, а в 1919–1923 годах возглавлявший Украинскую ССР; большевичка Анжелика Балабанова – агент венского Евиденцбюро[42] и отдела IIIb германской разведки; доверенным лицом Эвиденцбюро являлся и Троцкий, который через парижскую газету «Наше слово» (ее финансировал из немецкого кошелька Раковский) вел прогерманскую пропаганду. Секретарем и спонсором конференции (за счет германского посольства в Берне) был известный швейцарский социалист Роберт Гримм, уличенный потом в работе на интересы Германии.

Вот такой гадюшник являла собой «орнитологическая» конференция, где собрались компания опытных германо-австрийских агентов и мало на что способных европейских говорунов. На фоне всей этой серости выделялся своей решимостью лидер российских большевиков, который шокировал всех заявлением, что Россия должна проиграть войну ради свершения мировой социалистической революции через восстание народов против своих правительств. Но поднимать народы на восстания евро-социалисты не захотели, обвинив Ленина в том, что он подставляет их всех под тюрьму. В итоге на конференции была принята умеренная (центристская) резолюция и учреждена Интернациональная социалистическая комиссия, призванная выработать общую платформу по прекращению войны и установлению всеобщего мира без аннексий и контрибуций, и правом народов на самоопределение и социалистический выбор.

Но Ленина и его единомышленников сия «пресная бумаженция» не устроила, и они создали особую группу – Циммервальдскую левую, выступавшую за захват власти через поражение своих стран в войне, превращение империалистической войны в гражданскую и разрыв с большинством «социал-шовинистического» II Интернационала[43]. Так как немецкий, швейцарский и скандинавские члены этой группы левых радикалов никаких революций в своих странах совершить не могли, то создана была эта группа во главе с Лениным, Зиновьевым и Радеком под сенью германских и австрийских спецслужб с прицелом на революцию в Российской империи – через ее развал и поражение в войне. Ленинский радикализм шокировал даже Троцкого, который указал, что «желать поражения России, значит желать победы Германии». На что Ленин едко заметил, что Троцкий «запутался в трех соснах», и пояснил: «Во всех империалистских странах пролетариат должен теперь желать поражения своему правительству»[44].

Про германское правительство Ленин промолчал. Но сразу после Циммервальдской конференции он предложил программу действий, сулившую Германии победу и желанный мир в случае захвата большевиками власти в России. Кескюла передал ее германскому послу в Берне Ромбергу, а тот 30 сентября 1915 года отправил в Берлин рейхсканцлеру Т. фон Бетман-Гольвегу секретную докладную, где говорилось:

«Эстонцу Кескюле посчастливилось с выяснением условий, на которых русские революционеры, в случае победы революции, были бы готовы заключить с нами мир. Их программа, по данным известного революционера Ленина, содержит следующие пункты:

1. Установление республики.

2. Конфискация помещичьих земель.

3. Восьмичасовой рабочий день.

4. Полная национальная автономия.

5. Предложение мира, без оглядки на Францию, но при условии, что Германия отказывается от аннексий и контрибуций.

К пункту 5 Кескюла замечает, что “это условие не исключает отделения от России национальных государств, которые стали бы служить в качестве буферных государств”.

6. Русские армии тотчас же покидают Турцию, и таким образом – отказ от Константинополя и Дарданелл.

7. Русская армия вступает в Индию»[45].

По сути, Ленин через Кескюлу предложил свои услуги Берлину в осуществлении его стратегических планов, обещая в случае прихода к власти заключить желанный для немцев сепаратный мир «без оглядки на Францию», отказаться от претензий на черноморские проливы и Константинополь, «покинуть Турцию» и даже вторгнуться в Британскую Индию! Со временем Ленин выполнил все пункты этой программы, кроме последнего[46].

Война, революция и деньги

Тезисы по непримиримой борьбе с царской Россией, ранее изложенные Лениным в манифесте «Война и российская социал-демократия» и других работах, теперь приобрели практический смысл. Ленин и Кескюла ожидали благоприятной реакции, но руководство Германии скептически отнеслось к заманчивым ленинским предложениям, переданным с нарочным в Берлин. Там по-прежнему делали ставку на националистические сепаратистские движения по окраинам Российской империи и организацию, говоря современным языком, «цветной революции» внутри России, нацеливая на это Парвуса[47]. Но «цветной революции» в январе 1916 года не получилось. В Берлине разочаровались в Парвусе и временно прекратили его финансировать. Ленин получал лишь через Кескюлу небольшие суммы из германского посольства в Берне на издание своего бульварного листка «Социал-демократ». А летом 1916 года прервалась и его связь с Кескюлой, который вместе со Штайнваксом переключился на Скандинавию, борясь за развал Российской империи через независимость Финляндии и Прибалтики и поддержку выступающих за это политических сил[48].

«Швейцарского страдальца» в Берлине упорно не замечали, и у него настал период безденежья. В письме Г.Е. Зиновьеву, написанном между 8 и 13 сентября 1915 года, он буквально стонет: «Денег нет, денег нет!! Главная беда в этом!»[49] Видимо, от безденежья Ленин написал тогда свою программу поражения России, которую Кескюла передал в Берлин, где намекает германским кураторам: денег дайте, денег дайте, я сделаю всё! Но денег почти не давали, и Ильич после роскошной парижской квартиры влачит жалкое существование. В письме Г.Л. Шкловскому от 9 ноября 1915 года он пишет: «Хорошо бы 2‐ое издание [брошюры] двинуть, пока набор лежит, но мы без денег»[50]. 14 декабря Ленин пишет своей сестре Марии: «У нас скоро прекращаются все старые источники существования, и вопрос о заработке встает довольно остро»[51]. А в письме А.Г. Шляпникову в сентябре 1916 года признается: «О себе лично скажу, что заработок нужен. Иначе прямо поколевать ей-ей! Дороговизна дьявольская, а жить нечем»[52].

С Лениным немцы работали. Он участвовал во «2‐й Циммервальдской» конференции европейских социал-демократов, состоявшейся в конце апреля 1916 года в швейцарском горном поселке Кинталь[53]. На конференцию, организованную швейцарскими социалистами на деньги германского посольства в Берне, приехали 43 делегата из разных стран, которые сытно ели, вволю пили и много говорили. А за кулисами спектакля два германских агента-инкогнито (полагаю, Штайнвакс и Кескюла) на встречах с российскими делегатами готовили революцию в России. В Кинтале был обговорен текст печально знаменитого Приказа № 1, который появился сразу после Февральской революции и разложил русскую армию[54]. Ленин участвовал во всем этом, но его держали на голодном пайке, а когда Кескюла и Штайнвакс убыли в Швецию, то он, похоже, остался вообще без денег, стал впадать в отчаяние, и тут…

В конце 1916 года парижское детективное бюро «Бинт и Самбен»[55], которое являлось представительством российского Департамента полиции за границей и вело слежку за революционерами, зафиксировало странную активность российских эмигрантов. За ними усилили наблюдение. Из донесений филеров стало известно, что 16 (29) декабря Ленин собирается поехать в Берн[56]. По распоряжению Департамента полиции парижская агентура установила за ним круглосуточную слежку и получила отчет о полуторадневном пребывании Ленина в германском посольстве в Берне 28–29 декабря.

Согласно отчету, ранним утром 28 декабря 1916 года Ленин покинул свою цюрихскую квартиру на Шпигельгассе «с маленьким чемоданчиком в руке» и поехал поездом в Берн. Там он снял номер в гостинице «Франция», вышел оттуда в половине одиннадцатого утра и направился, петляя и озираясь, в германское посольство в Берне. В 11.30 он вошел в здание посольства, находился там целый день, заночевал и вышел 29 декабря в 16 часов; «очень торопясь», вернулся в отель, а «через четверть часа вышел из отеля и поездом возвратился в Цюрих»[57].

Что делал Ленин полтора суток в германском посольстве в Швейцарии, до сих пор неизвестно. После Октябрьской революции отчет о его визите, как и другие важные документы бюро «Бинт и Самбен» хранились в его архиве. В 1920‐е годы советское правительство выкупило через доверенное лицо этот архив у Бинта[58], и с ним в Москве «поработали». После развала СССР докладная Бинта про Ленина была найдена, но…

Вот что пишет об этом исследовательница архива Бинта З.И. Перегудова: «Под сообщением подпись “Бинт”. Однако форма сообщения, бумага, машинка, оформление документа, а главное, подпись убеждают в том, что мы имеем здесь дело с явной фальшивкой. Видимо, стремление придать большую убедительность версии о том, что Ленин был “германским шпионом”, было настолько велико, что подвигло кого-то из тех, кто работал с материалами архива Бинта, на такую явно топорную фальшивку… Документ был сфабрикован уже после смерти Бинта»[59].

Бинту незачем было хранить фальшивый документ, да еще со своей фальшивой подписью, он бы настоящую поставил. Архив Бинта еще при его жизни оказался в Москве, где отчет о посещении Лениным германского посольства сфабриковали, заменив подлинник грубой фальшивкой. Это очевидно, как и цели этой манипуляции. Фальшивку состряпали не для того, чтобы изобличить Ленина, а наоборот. Но наличие фальшивки доказывает существование подлинника, упомянутого в архивной описи, а анализ контекста событий не оставляет сомнений в том, что визит Ленина в немецкое посольство имел место.

К концу третьего года войны Германия стояла на грани военной и гуманитарной катастрофы. Экономика была разрушена, население, даже при карточной системе, голодало. Немцы прозвали тот год «брюквенным», потому что самой распространенной едой миллионов простых людей была брюквенная похлебка. И вот 12 декабря 1916 года германское правительство передало державам Антанты через нейтральные государства высокопарное предложение о мире, где говорилось:

«Самая ужасная война, которую история когда-либо видела, свирепствует скоро в течение двух с половиною лет в большей части света. Эта катастрофа, которую не могли сдержать узы совместной тысячелетней цивилизации, грозит человечеству в его наиболее ценных достижениях. Она угрожает превратить в обломки духовный и материальный прогресс, который составлял гордость Европы в начале двадцатого столетия.

Германия и ее союзники, Австро-Венгрия, Болгария и Турция, показали в этой борьбе свою непреодолимую силу. Они одержали значительные успехи над своими врагами, превосходившими их численностью и военным материалом. Ряды их войск непоколебимо стоят перед непрекращающимися нападениями неприятельских войск…

Для защиты своего существования и свободы своего национального развития четыре союзные державы были принуждены взяться за оружие… [Но] они держались всегда того убеждения, что их собственные права и обоснованные притязания не стоят ни в каком противоречии с правами других наций. Они не имеют целью разгромить и уничтожить своих противников.

Руководимые сознанием своей военной и хозяйственной силы и готовые продолжить, в случае надобности до крайних пределов, навязанную им борьбу, но воодушевленные одновременно желанием предупредить дальнейшее кровопролитие и положить конец ужасам войны, четыре союзные державы предлагают немедленно приступить к мирным переговорам. Предложения, которые они представят на этих переговорах и которые будут направлены к тому, чтобы обеспечить существование, честь и свободу развития их народов, составляют, по их убеждению, подходящую основу для восстановления длительного мира»[60].

Николай II в своей Ставке в Могилёве. 1916

На германский запрос тут же откликнулась администрация США. Президент Вудро Вильсон направил главам воюющих стран свои предложения, в которых уведомил, что «наступило время получить от всех воюющих ныне держав соображения как об условиях, на которых война могла бы быть закончена, так и о формах, которые, по их мнению, могли бы быть признаны в качестве действительной гарантии против ее возобновления или недопущения подобных конфликтов в будущем»[61]. Вильсон хотел прозондировать почву по этому вопросу. Лондон и Париж встретили германскую мольбу холодно. А Николай II издал 12 (25) декабря в Ставке приказ по армии и флоту, в котором говорилось:

«Среди глубокого мира, более двух лет тому назад, Германия, втайне издавна подготовлявшаяся к порабощению всех народов Европы, внезапно напала на Россию и ее верную союзницу Францию, что вынудило Англию присоединиться к нам… Проявленное Германией полное пренебрежение к основам международного права, выразившееся в нарушении нейтралитета Бельгии, и безжалостная жестокость германцев в отношении мирного населения в захваченных ими областях, понемногу объединили против Германии и ее союзницы Австрии все великие державы Европы.

Под натиском германских войск, до чрезвычайности сильных своими техническими средствами, Россия, равно как и Франция, вынуждены были в первый год войны уступить врагу часть своих пределов… Путем напряжения всех сил государства разница в наших и германских технических средствах постепенно сглаживалась. Но еще задолго до этого времени, еще с осени минувшего 1915 года, враг наш уже не мог овладеть ни единою пядью русской земли… и перешел на всем нашем фронте от нападения к обороне. Силы его, видимо, истощаются…

И вот Германия… чувствуя свое ослабление… внезапно предлагает объединившимся против нее в одно неразрывное целое союзным державам вступить в переговоры о мире… При этом она стремится для создания ложного представления о крепости ее армий использовать свой временный успех над Румынией, не успевшей еще приобрести боевого опыта в современном ведении войны… Ныне, окрепшие за время войны союзницы… имеют возможность приступить к мирным переговорам в то время, которое они сочтут для себя благоприятным. Время это еще не наступило, враг еще не изгнан из захваченных им областей. Достижение Россией созданных войною задач, обладание Царьградом и Проливами, равно как создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей – еще не обеспечены. Заключить ныне мир значило бы не использовать плодов несказанных трудов ваших, геройские русские войска и флот. Труды эти… не допускают и мысли о мире до окончательной победы над врагом»[62].

В отличие от Ленина, боровшегося за поражение России в войне с тевтонами, государь-император до последних дней своего царствования не допускал даже мысли о мире до полной победы над врагом! Получив холодное молчание Антанты и жесткий ответ русского царя, Берлин встал перед дилеммой: либо потерпеть разгромное военное поражение, либо попытаться любым путем вывести из войны кого-то из врагов. Реальной казалась возможность «свалить» через революцию Россию. Тут в Берлине вспомнили (не могли не вспомнить!) про Ленина с его «пацифистской» программой, и через три дня после «отлупа» Николая II кайзеру Вильгельму русские агенты зафиксировали появление Ленина в германском посольстве в Берне. Логическая связь этих событий очевидна, и потому информация о посещении Лениным 28–29 декабря немецкого посольства в Берне, изложенная в подлинном отчете бюро «Бинт и Самбен», представляется правдивой.

Немцам позарез нужно было поражение России, а Ленину позарез нужны были деньги. Это обусловило взаимную заинтересованность сторон, хотя надежд на скорую революцию в России, а тем паче на мировую революцию, «под руководством пролетариата против власти финансового капитала, против капиталистов», у Ленина тогда не было. В «Докладе о революции 1905 года», адресованном в январе 1917‐го молодыми швейцарскими социалистам, он признал: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции»[63].

Уныние, да и только! И тут случилось «февральское чудо»: в Петрограде произошла революция, свергнувшая русскую монархию и открывшая для России двери в новый мир и новое будущее. Ленин истерично возбудился от таких известий, он рвется в Петроград, ищет способ прорваться туда и не находит. И тут ему на помощь, по совету Парвуса[64], пришли германские покровители, которым Ленин наконец-то всерьез понадобился.

Дело в том, что после Февральской революции, которая стала для Берлина полным сюрпризом, начался процесс дезинтеграции Российской империи, чего и добивалась Германия, но Временное правительство выступало за продолжение войны, что Берлин никак не устраивало. Немцам нужно было иметь в Петрограде свое марионеточное правительство, которое подписало бы с Германией сепаратный мир. И тут они вспомнили про «пораженца» Ленина, который выступал за военное поражение и развал России и называл ее защитников социал-шовинистами[65]. Большевистская партия и ее вождь были единственными в России пораженцами, так что ставить в большой «русской игре» можно было только на них. И в Берлине эту ставку сделали. Об этом свидетельствует уже визит Ленина в германское посольство в Берне в самом конце 1916 года, а после Февральской революции фигура Ленина стала безальтернативной.

«Пакт» Бетман-Гольвега – Ленина

25 марта 1917 года статс-секретарь германского МИДа[66] А. Циммерман сообщил через офицера связи МИД в Главную штаб квартиру (Ставку Верховного командования):

«Имперский посланник в Берне прислал следующую телеграмму:

“Федеральному советнику Бундесрата Гофману доложили, что находящиеся здесь видные русские революционеры желают вернуться в Россию через Германию, так как они боятся ехать через Францию… Пожалуйста, пришлите инструкции на случай, если запрос такого рода будет сделан мне. Ромберг”.

Поскольку в наших интересах, чтобы влияние радикального крыла русских революционеров возобладало, мне кажется желательным разрешить революционерам этот транзит. Поэтому я бы поддержал получение разрешения. Прошу Ваше превосходительство информировать Главное командование армии и попросить его высказаться на сей счет. Циммерман»[67].

25 марта из Главной штаб-квартиры пришел ответ: «Верховное командование уполномочило меня ответить следующее: транзит русских революционеров в специальном поезде с надежным эскортом не возражает. Организацию дела можно поручить IIIb в Берлине и МИДу»[68].

Напомним, IIIb – это особый отдел германской военной разведки, которому, наряду с МИДом, поручили проведение этой спецоперации, в которую был вовлечен и Генштаб.

5 апреля 1917 года помощник статс-секретаря Буше сообщил германскому послу в Берне: «Генштаб согласен. Переезд границы в Готмадингене. Нужный офицер будет сопровождать поезд от Готмадингена до Засница. Передача в Готмадингене осуществляется представителем МИД, назначенным там же. Никаких паспортных формальностей на границе. Багаж будет опечатан. Безопасный транзит гарантируется… Дальнейшие детали о времени поездки последуют позже. Предварительно в субботу вечером в Готмадингене будут готовы два экспресс-вагона второго класса»[69].

Был намечен маршрут переправки: Цюрих – Готмадинген – Берлин – Засниц – Стокгольм – Петроград. Курировал операцию лично главнокомандующий Восточным фронтом генерал Эрих Людендорф. Потом он признал: «Посылая Ленина в Россию, наше правительство принимало на себя особую ответственность. С военной точки зрения это предприятие было оправданно, Россию нужно было свалить»[70]. Берлин был так заинтересован в этой «инъекции чумы» (фраза Черчилля), что если бы шведские власти отказали Ленину и К° во въезде в страну, то германское Верховное командование готово было «переправить их в Россию через линию фронта», как диверсантов[71].

После согласования условий переезда и оргмероприятий, 9 апреля 1917 года в три часа пополудни 32 «переселенца»[72] во главе с Лениным выехали из Цюриха до пограничной станции Готмадинген. Там они пересели в опломбированный вагон, и в сопровождении швейцарского социалиста (циммервальдца) Фрица Платтена и немецких офицеров отправились дальше в путь[73]. Поездка проходила «очень слаженно», путешественники остались «весьма удовлетворены предупредительностью германского правительства». «Засланцы» пели революционные песни, покурить выходили в туалет, а Ленин выписывал «билеты» на его посещение. Утром 11 апреля спецпоезд со спецвагоном прибыл в Берлин. В столице Германии поезд простоял, перемещаясь с вокзала на вокзал, около 20 часов, что было очень странно, так как до этого эшелон пропускали вне очереди. И здесь произошло событие, которое привело Ленина с его идеологией «пораженчества» к закономерному финалу. Обстоятельства случившегося еще в 1950‐е годы изучил и осветил немецкий историк Вернер Хальвег в цитируемой нами книге о возвращении Ленина из Швейцарии в Россию. Вот что ему удалось узнать.