Ах, эта проза Жизни!

История Баси

Не было ни грома – он уже отгремел, ни молний – они уже отсверкали.

Просто лил дождь.

Из серого, мрачным-мрачного неба, с гулким шумом – по кронам деревьев, и на асфальт – c искромётно лопающимися бульками изливались на всё сущее потоки воды. Дождь шёл ровненький-ровненький, не косой, и не с запахом, а шёл он строго перпендикулярно к поверхности земли, которая мгновенно на моих глазах взбухала от обилия влаги.

Ненастье налетело так внезапно, гром и молния возникли так сразу близко – прямо над головами прохожих, что никто из них не успел даже зонтик открыть или выбрать дерево пораскидистей, чтобы укрыться от мгновенно, вслед за прогремевшим громом и сверкнувшей молнией, хлынувшего грозного, бьющего наотмашь, но теплого июльского ливня.

Незадолго до этого, я, устав от своего цоканья по клавиатуре компьютера в попытке хотя бы что-то выудить из запасов творческого вдохновения, подошла к окну своей съёмной квартиры на втором этаже, и бездумно уставилась на пышную зелень кудрявой берёзки за окном, дабы глаза мои на ней отдохнули. Потом взгляд мой, так же бездумно, опустился на зелёную траву во дворе и оживился, то есть – я оживилась, – заметив чёрную, с лоснившейся на солнце шерстью, дородную таксу. Именно дородную, потому что туловище у неё было и так приземистым из-за коротких, как у всех такс, ножек, но помимо этого – ещё и плотным, а проще говоря, хорошо упитанным: на фоне небольшой головки, увеличенная от хорошего питания средняя и задняя часть её туловища выглядели очень внушительно! Брюшко её почти касалось травы, чуть приминавшейся под смешными кривенькими (от природы!) её ножками. Такса вышагивала не торопясь, чуть переваливаясь, видимо, и привыкнув никуда не торопиться. Рядом с ней, так же неспешно, шла сухонькая пожилая женщина, изредка любовно, с ласковой улыбкой обращая свой взгляд на собачку. Они шли в одном темпе.

«В возрасте, наверно, собачка, – подумала я. – Однако! Ей бы похудеть не мешало, чтобы ходить легче было».

И в этот момент грянул гром. И сразу вслед за ним сверкнула молния.

«Совсем рядом гроза, – забыв о собачке и её хозяйке глубокомысленно констатировала я. – А ничего беды не предвещало. Ни ветра, ни угрюмости в небе даже не возникло до этого».

Мои мысли прервал очередной раскат грома, прямо в лицо мне сверкнула молния, я зажмурилась, успев заметить, как прохожий во дворе опрометью кинулся к ближайшей парадной.

«От греха подальше надо окно прикрыть и из розеток штепселя повыдергать».

С этим я отошла от окна, которое, конечно, плотно прикрыла, и справившись с розетками, включила в комнате верхний свет – так сразу потемнело на улице. Но гроза, так же внезапно как прибыла, так же внезапно и убыла. Только дождь, теперь уже не неистовый, а шумный, но будничный, правда, от этого не становившийся менее обильным, никак не унимался. Он перешёл в ту свою стадию, когда вот так вот обыденно и утомительно будет долго шелестеть по кронам деревьев и стокам уличных труб, изливаясь из них на поверхность земли нескончаемым потоком.

Я снова подошла к окну, чтобы открыть его и подышать озоном – внизу, под моей кучерявой берёзой, на зелёных ветках которой я успокаивала до грозы усталые мои глазоньки, сидела та самая дородная такса. Выглядела она… Я почувствовала, как на лице у меня расплывается улыбка – настолько уморительным было это зрелище.

Толстая попа собачки плотно сидела на земле, кривенькие (от природы!) лапки она удобно поместила перед собой, разведя в стороны, как это делают балерины, маленькую головку спокойно расположила поверх всего этого устройства, и взгляд её был устремлён прямо перед собой, будто в голове у неё рождались в этот момент сложные мыслительные процессы. Кажется, философские… Прямой дождь лупил по плотной кроне дерева, не дававшей пробиться его струям под само дерево, кругом стояли огромные лужи, а такса сидела себе преспокойненько и, словно размышляя (типа – у природы нет плохой погоды), дышала озоном. В это же самое время, напротив таксы, почти в луже, так как рядом с деревом не было сухого места, стояла её хозяйка – та самая пожилая сухонькая женщина – без зонта, и умоляюще, но по-прежнему ласково, смотрела на собачку. До меня, сквозь шум дождя, донеслись слова женщины – она побуждала собачку вместе с ней идти домой.

– Бася, – умоляла она таксу, – пойдём домой, детка. Смотри, дождь какой, а я без зонта и в домашних тапочках. Ну, пойдём домой, дорогая.

Такса никак не реагировала. Она продолжала философски взирать на бушующую природу, и невооруженным глазом было видно, что мольбы хозяйки её совсем не тревожат. Ни один мускул не вздрагивал на её лице, ни разу она не сморгнула, пропуская мимо ушей стенания хозяйки. Более того – такса продолжала, как бы сама с собой, умиротворённо и безучастно сидеть, плотно устроившись толстой попой на всё ещё сухом, несмотря на усиливающийся дождь, участке земли под деревом.

Мне сверху она напоминала маленькую пирамиду. На верхушке этой живой пирамиды помещалась изящная головка. Дальше, постепенно утолщаясь книзу, шло туловище с солидным животиком и подпиравшееся, как было сказано ранее – передними лапками, развёрнутыми чуть в стороны друг от друга, отчего вся эта картина становилась ещё комичнее, а в основании этой пирамиды помещалась толстая, распластавшаяся по земле попа с обрубочком хвоста – сбоку.

Чем закончилась вся эта история, не знаю, поскольку постояла я так у окна, с улыбкой глядя на сюжетную картинку из жизни любящей хозяйки и её собачки, и пришлось мне все-таки вернуться к компьютеру и призвать вдохновение…

Потом ещё несколько раз встречала я эту парочку – сухонькую пожилую женщину и её любимицу – упитанную таксу. Неизменно такса вышагивала самостоятельно, без поводка, чуть впереди хозяйки, а сама хозяйка тихонько шла за собачкой, куда бы та её ни вела.

Прошёл год. И вот я снова здесь, в этом городке, и снова – в этой съёмной квартире на втором этаже. По-прежнему в окна мне смотрит кучерявая листва берёзы, по-прежнему во дворе зеленеет трава-мурава, какую уже не встретишь во дворах мегаполиса, и по-прежнему я мучаю компьютер в поисках вдохновения – ведь приезжаю я сюда именно за вдохновением – вдали от города большого, вдали, как говорится, от суеты его…

Ох, и люб же мне он, этот городок! Тихий, зелёный, наполненный лёгким дыханием листвы и речной свежести. Спокойные лица горожан, приветливые дети и молодёжь, здоровающиеся с тобой при встрече, хотя видят тебя впервые, воспитанные мужички (даже если навеселе) – всегда пропустят тебя вперёд и дверь перед тобой откроют (фантастика!), женщины – тоже не будут пытаться пройти вместе с тобой в одну дверь или, как бы не видя тебя – ничуть не посторонятся на узкой дворовой дорожке. Красота соборов и церквей, прелесть излучины тысячелетней (как минимум!) – реки, простота шестидесятилетних, а то и – семидесятилетних ухоженных частных домиков в тени яблонь и груш. И главное (лично для меня) – ни собак тебе голодных бродячих в парке поблизости от твоего дома, ни вереницы собачников с собаками три раза в день в любую погоду и в любое время года под твоим окном в сторону того же парка, ни задранных собачьих лап на клён – тоже прямо под твоим окном – в желании пометить, якобы свою территорию, ни присевших по большой нужде домашних питомцев с трепетно взирающими на них хозяевами и хозяйками, когда же питомец облегчится – тоже, кстати, прямо под твоими окнами! Здесь, в этом небольшом городке, редко где можно было встретить одиноко выгуливающих своих небольших собачек собачников.

И ещё – в свой первый приезд сын окрестил этот спокойный городок столицей Котов. Их здесь везде полно! И все они гладкие и ухоженные. И главное – ленивые и вальяжные. Кошка может лениво распластаться на капоте чьей-то машины и дремать, ухом не ведя в отношении прохожих. Или развалиться на скамейке под солнышком, подставив своё пузо его жарким лучам, и так, в блаженном забытьи, оставаться часами, а отдыхающие будут очень осторожно присаживаться рядом, умильно улыбаясь такой домашности картины и замирать рядом, только бы не спугнуть кошку и хотя бы чуть-чуть вкусить от неё умиротворенности. И, повторюсь, какой-то неимоверный покой в городке, наверное, тоже – и, в связи с этим кошачьим царством – чувствуется.

И лето в этом году удалось! Не то что в прошлый мой приезд. Погода прекрасная день за днём, «без перерыва на обед». Жара даже иногда начинает утомлять. Но есть же речка! И озеро! Вот где красота для отдыха тела! Вода в речке прозрачная-прозрачная, а в озере – холодная-холодная – студенец называется. Разморишься на солнышке и горячем песочке – шасть в воду! и блаженство тебе обеспечено. Поначалу, конечно, вздрогнешь от холода водного, зато потом, если сразу из воды не выскочишь на берег, таким теплом, даже жаром, можно прямо сказать, каждая клеточка тела наполняется, что плывешь ты, как разогретый изнутри утюг (фигурально выражаясь), и жаром так и пышешь вовне! Можете не верить, но вот чистую правду вам говорю – ну, по моим ощущениям, конечно. Однако я же о себе и излагаю.

В такую погоду, конечно, много не напишешь: для этого есть пасмурные дни. А в солнечный – дома не усидеть.

И вот бросив писанину в очередной раз, не обращая внимания на призывы совести писателя, которому надо для свежести мастерства (судя по рекомендациям мастеров литературы), не менее сорока тысяч печатных знаков в день кропать – это с пробелами, без пробелов чуть меньше – я собралась на пляж. И пошла.

И получила там то самое наслаждение, которое вот только что чуть выше вам описала.

Потом в обратный путь, к дому, собралась. Идти надо немного через городок, по улицам, мимо магазинов всяких и ларьков. Так уж тут озеро и пляж речной расположены.

Ну, собралась, рюкзачок за спину забросила и, не отпуская от себя далеко своё блаженство от полной разморенности после пляжа (так обычно, после бани хорошей с парилочкой себя чувствуешь), плавно побрела домой вдоль этих самых магазинов.

…Так. Как же мне сейчас позаковыристей описать свой стресс?

Ну, вы уже поняли, что я вся разморённая, разнеженная, плыву, фигурально выражаясь, вдоль витрин и дверей магазинов, предвкушая уже прохладу комнат в квартире, вазу с холодными (из холодильника, хотя так не рекомендуют врачи) фруктами, пузырящейся в хрустальном бокале минералкой и томной тихой музычкой из чувствительных колонок.

И вдруг!

На меня с визгливым лаем набросилась черная кривоногая такса! Откуда она выскочила, я даже не успела заметить.

А та, видя, что я испугалась, сильнее наскакивать начала, ближе к сандалиям моим подбирается, и вижу, по глазам её вижу – не шутит! Глазёнки маленькие, жёлтенькие, злобой так и расстреливают! Хвост – обрубочек толстенький – вверх пружинисто так, по-боевому поставила, лапками кривенькими, (от природы), переступает, и прёт, извините, на меня как танк!

Кругом оглянулась я – никого. Жара же – кто из дома сейчас по магазинам пойдёт? И вижу тут, чуть пробежать – впереди дверь магазинчика одного открыта – проветривается, значит.

«Ну, – думаю, – только там моё спасение. Заскочу в магазинчик и дверь прикрою. А там продавец дальше с собакой этой злобной справиться поможет».

Подумала так и сиганула в дверь спасительную. Дернула, закрыть хотела, а она, эта дверь, оказывается, на верёвке к колышку на улице привязана от сквозняка – не закрывается. Потому впрыгнуть-то в магазинчик я впрыгнула, а дверь – настежь. Но всё равно – какое-никакое спасение – в магазин-то пёс, думаю, не полезет!

Напрасно я так подумала…

– Бася, фу! – раздался женский голос из-за прилавка.

Я ведь с улицы солнечной заскочила, впотьмах ничего не разглядеть. И тут этот голос. Но я не на голос смотрю, а к двери оборачиваюсь, а там… такса в магазин вслед за мной заскакивает, исходя злобным лаем! Я к стенке с чипсами прижалась и замерла – бежать уже некуда дальше. В сумраке помещения вижу силуэт – за прилавком женщина стоит, на меня смотрит и, кажется, улыбается, а такса в этот момент пару раз злобно будто чихнула, гавкнула, и, заворчав, у выхода из магазинчика и уселась, то есть – не выпущу, говорит.

Зрение прояснилось моё, смотрю, женщина-продавец что-то успокаивающее – по её жестикуляции и мимике видно – мне говорит, а у меня уши заложило от пережитого. Смешно вам это слышать, но вот если бы вы в таком блаженном состоянии ума и тела находились, как я перед нападением собачки, тоже, небось, от внезапного перепада эмоциональной кривой сверху вниз, оторопели бы.

– Не бойтесь вы его. Ничего он вам не сделает. Это он так магазин сторожит – всех прохожих облаивает.

Это я уже слышу.

Женщина – точно, улыбается – ей смешно. Такса, злобно глазками сверкая, пристально за мной наблюдает. Я не знаю, что делать. Боюсь пошевелиться.

…Придётся мне всё-таки вам некую историю рассказать дополнительно, чтобы вы совсем меня уже за сумасшедшую не держали – собачку маленькую испугалась, ха-ха. Это вам «ха-ха». А у меня случай такой был. И не один.

Первый в детстве раннем приключился.

Тогда мне было лет пять, и дружила я с девочкой из соседнего двора. У неё собачка совсем махонькая была – какой породы, не помню. Ну, совсем махонькая. Пушистенькая такая. Забавная. Играла с нами в догонялки и просто вместе с нами с радостным лаем по двору носилась. Конечно, я её не боялась. И так было до тех пор, пока один раз я ни решила ей конфетку дать. Что бы вы думали та махонькая, забавная сделала? За руку меня кусила. И прилично так кусила – до сих пор на кисти у меня шрамик в два сантиметра белеет. И чуть-чуть – и вену бы мне вспорола зубками своими махонькими.

Вот такой случай.

После этого инцидента собак вообще я бояться не стала. Только одну эту собачонку. Больше с ней не играла и не бегала по двору. Скучнее стало, зато безопасней. И мама мне строго-настрого наказала к собачке этой не приближаться.

– Если та к тебе подскочит – стань и стой, не шевелись пока она не отскочит.

Так вот и гуляла я во дворе с тех пор…

Это вот первый случай. С годами забылся, только шрамик остался, напоминал.

Повзрослела, собак не боялась, любила даже, умилялась на маленьких, уважала больших.

Теперь о втором – судьбоносном случае.

Тогда мне было уже… короче – много лет. Взрослая совсем, даже умудрённая. В возрасте, словом.

И была у меня подруга славная, старинная. Жила она в огромной квартире в центре Петербурга, в квартире с высокими лепными потолками, с позолотой на лепнине и т. д. И держала у себя щенка. Кавказца. Маленького такого, пушистенького. Совсем игрушечного. Этот щенок часто сидел у неё на коленях, любил покусывать ей руку (зубки точил, видимо, для… ну ладно, сами дальше поймёте для чего), и смешно жмурил чистые непорочные глазки, когда собирался подремать.

Этого кавказчика любила и я. А почему не любить? Ведь чистой воды игрушка пушистая. И он ко мне тоже симпатией пылал. Играл со мной, по квартире большой за мной гонялся – веселились мы так.

И вот настал тот день… Подруга собиралась встречать гостей и ей понадобилась моя помощь: салатов накрошить, мясца порезать, картошечку почистить. Как обычно перед гостями. Я пришла ей помочь.

Кухня у неё тоже – огромная, столы мраморными (экологичными вечными) плитами выложены, шкафчиков дубовых с ящичками всякими – целая стена по стене.

Ну и стоим мы с ней – она у раковины фаянсовой – овощи моет, я рядом – на доске мраморной эти овощи режу. Тут же вокруг нас кавказец этот игрушечный прыгает – покусовничать чего-нибудь всем своим видом наивным выпрашивает. Сжалилась я над ним, наконец.

– Танька, – говорю, – дам я ему колбаски, пусть пожуёт. А то ведь готовить не даст.

– Ну, дай немного, – Танька мне отвечает, – только немного. А то снова от диатеза чесаться начнёт.