Лазурный след. Путь ученого Яна Черского к разгадке тайн Сибири

Черский несмотря на то, что только прибыл, вошёл в эту жизнь без каких-либо трудностей. Он знал её превосходно и по прошлым годам, и при этом чувствовал себя прекрасно, старательная забота в госпитале сделала своё дело. Глаза перестали болеть, прибавил в весе, округлились запавшие щёки. Ланин, который также уже вернулся, принял его радостно и не смог скрыть под фамильярными шутками своей сердечности. Впрочем, и для других он был исключительно ласковым. Нужно заметить, что во всём батальоне что-то внезапно изменилось. Как если бы повеял другой ветер, и солдат почувствовал это тотчас же. Сперва шёпотом начали обмениваться своими догадками, потом дискутировать в закрытых кружках, наконец, начали умело выпытывать у унтер-офицеров и офицеров. И сразу грянула необычная весть: отличившимся солдатам штрафного батальона были присвоены звания!

Это была такая необычная новость, что сначала никто не хотел этому верить. Польские ссыльные не имели права на повышения звания, даже если перед восстанием служили в российской армии и были офицерами. Таким образом, усилились дискуссии, постоянно росли сомнения. Вплоть до того, что неожиданно кто-то из третьей роты намекал якобы, лишь бы отделаться, что будет произведён в сержанты. Часом позже похвалились подобно двое других. Перед вечером же Марущик, который пополудни вышел с Чекулаевым в патруль, придвинулся к Черскому и шепнул на ухо:

– Я получил взводного. А ты старшего сержанта, как единственный из целой роты. Объявят через несколько дней во время какого-то исключительного торжества. А какого? Чекулаев не знал ещё этого.

Они сразу вытянулись в струнку, потому что приближался Ланин с каким-то казацким офицером. Он был весёлый, сияющий, как солнце, постоянно показывал рукой на своих солдат. Когда проходил мимо Черского, похлопал его по плечу, как будто хотел публично выразить своё одобрение.

– Видишь! – шепнул Марущик, когда они несколько отошли. Подтверждается всё.

И действительно подтверждалось. На следующий день об этом говорили уже громко. Однако причины этой внезапной ласки никто назвать не сумел. Солдаты объяснили это по-своему: амнистия; ничего другого, только амнистия! Снова начали звучать вынашиваемые годами надежды, возродились мечты, забились чаще все сердца. Разволновался целый батальон, и бил теперь сильней сапогами в марше, ещё энергичней выполняя всяческие приказы. Как будто хотел возвестить свою радость и скрасить последние мгновения командованию.

Следующие дни начали действительно подтверждать эти предположения. Сперва кто-то принёс известие, что на торжества окончания лагеря прибудет какой-то сенатор. Потом – военный министр. И наконец, установили несомненный факт: приезжает Великий Князь Владимир!

Это было сюрпризом не только для солдат, но и для командования, поэтому сразу закипело, как в котле. Украшали город, казармы, лагерь, поспешно устанавливали трибуны, возводили триумфальные ворота, размещали верноподданнические надписи. Одновременно проводили неуставные учения. Для штрафного батальона снова наступили трагические дни, живо напоминавшие наихудшие рекрутские времена. Как цепом валили их на землю, вынимали из груди последнее дыхание и при малейшей оказии огревали кулаками.

Ланин ни на шаг не оставлял своей роты и, пожалуй, свирепствовал более всего. Зато уже в дни торжеств был неузнаваемым: потирал руки, улыбался, фамильярно шутил, хвалил всё и всех.

– Считайте меня дураком! – признался он неожиданно перед фронтом, – если Его Императорское Высочество не обратит на нас внимания. Парни, держаться крепко! Я вас поведу – Ланин! Старый солдат всё видит. И я вам говорю это, что вы самая лучшая рота!

И он не преувеличивал. Когда в полдень после показа разнообразнейших учений, упражнений, атак на штыках и артиллерийской пальбы начался парад, Князю Владимиру показалось сразу, что земля стонет, что под ударами солдатских сапог сгибается степь. Войско шло ровно, как один. В этой ровности выделялся, однако, решительно штрафной батальон, и опять среди него первая рота.

– Я должен ещё раз увидеть их, – Князь радостно покрутил головой. – Никогда ещё не видел такой прекрасной муштры. Остальные свободны. Пятый батальон: вернуть!

Адъютанты молниеносно передали приказы, батальон появился снова. Шёл он теперь ещё сильней, ещё чётче обозначая шаг, с каждым шагом взбивая пыль, действительно производя впечатление, что это идут не люди, а какой-то великан, под которым то и дело погружается грунт.

– Необыкновенно! – поднялся Великий Князь. – Остановить. Должен посмотреть их вблизи. Такой солдат встречается редко.

Он подошёл к шеренгам. Командир батальона соскочил с коня и сделал короткий рапорт. Князь пожал ему руку.

– Благодарю от имени Его Императорского Величества и своего, – торжественно произнёс он. – У вас, господин полковник, самый лучший батальон, какой я видел в России.

Это была великая похвала. Полковник покраснел.

– Очень ко мне благосклонны Ваше Императорское Высочество, – его голос задрожал от волнения. – Это будет самый славный день в моей жизни. Мог бы я просить вас о милости, чтобы в память этого дня батальон принял имя Вашего Императорского Высочества?

Князь был в прекрасном настроении. Он улыбнулся.

– Не знаю, полковник, ориентируешься ли ты в том, о чём меня просишь? – спросил он. – Батальон, который принимает моё имя, перестаёт быть штрафным батальоном. Но пусть так будет. Согласен. Знаю, что, наверное, не умалите моего достоинства, – окинул он взглядом шеренги. – Интеллигентные лица, – отметил он с одобрением. – Много ли у вас неграмотных?

– Ни одного, Ваше Императорское Высочество!

– Ни одного?.. Как это произошло?

– Учились в казармах, Ваше Императорское Высочество! Читать и писать умеют все.

– Ага!.. Ну, хорошо. Прошу представить мне офицеров. Им также полагаются слова одобрения. Умеют служить Отчизне.

Говоря так комплименты, он медленно двинулся вперёд, а за ним свита, генералы и адъютанты. Он охватил удовлетворённым взглядом грозную, массивную, крепкую в плечах, упругую, как струна, фигуру Ланина.

– Вот солдат! – похвалил он, приняв от него рапорт. – Видно с первого взгляда, что молодец, каких мало. И поэтому его рота самая лучшая из всех.

– При этом он самый лучший фехтовальщик на штыках во всей дивизии, – живо добавил полковник. – И более: и старых, и самых молодых, – добавил он весело, – кладёт на обе лопатки.

– Ну, ну! – Князь с одобрением пригляделся ещё раз к этой необычайной фигуре. – Действительно: глаза быстрые, как у волка, мускулы медвежьи, а энергия переливается через тело, как живое серебро. Его Императорское Высочество можете спать спокойно, когда имеете таких защитников.

– Давно служишь в армии?

– Тридцать лет, Ваше Императорское Высочество!

– Постоянно остаёшься мастером в фехтовании?

– Да, Ваше Императорское Высочество!

Ланин был взволнован этим отличием до глубины, кроме коротких ответов ничего более из себя не мог выдавить.

– Весной устраивали соревнования, – объяснил за него полковник. – Разумеется, свалил всех.

Князь похлопал Ланина фамильярно по груди.

– Крепкая, – подтвердил он с улыбкой. – Ничего удивительного, что бьёт всех. Нет недостатка воздуха в его лёгких. Если ты такой мастер и старый солдат, то примкни к роте. Покажи теперь мне своих солдат.

Князь приблизился к стоящим неподвижно солдатам.

– Ты перед этим уже где-то учился? – спросил он первого от края.

– В Ягеллонском университете в Кракове, Ваше Императорское Высочество! – раздался размеренный ответ.

– А ты?

– В Главной школе в Варшаве.

– А ты?

– В казармах…

– А ты?

– В Московском университете, Ваше Императорское Высочество.

Они прошли так вдоль целого батальона и вернулись. Князь до этой поры имел для каждого офицера, порой даже унтер-офицера, какое-то доброжелательное слово. Теперь, однако, он перестал улыбаться.

– Ничего удивительного, что у вас нет неграмотных, – произнёс он язвительно. – Достаточно набралось этих образованных маменькиных сынков…

Пошёл он дальше в молчании, окидывая время от времени взглядом неподвижные шеренги. Снова остановился у первой роты.

– Парни как дубы, – произнёс он в задумчивости. – Как они в штыковом бою? – обратился он к Ланину с вопросом.

– Как дьяволы, Ваше Императорское Высочество! Ведь это первая рота!

Капитана охватило самомнение. Произнёс он на этот раз несколько больше, но, по-видимому, именно это пришлось Князю по душе.

– Догадываюсь я, что обучаешь их хорошо, – добродушно покачал он головой. – Слышал, ты был чемпионом в фехтовании. Наверное, до сих пор бился только с офицерами. А есть более молодые? Очевидно, с ними не пробовал?..

Ланин почувствовал себя сильно задетым этим подозрением.

– Ваше Императорское Высочество! – воскликнул он, задетый за живое. – Какой был бы из меня командир, если бы я не проверил возможности своих солдат? С каждым бился!

– Следовательно, они могут сравниться с тобой несмотря на то, что значительно моложе? Ведь они в большинстве своём поляки. Большие преступники, без сомнения, но народ воинственный…

Князь как будто забыл о своём высоком звании. Обращался к нему доброжелательно, свободно, как к равному себе. Ланин прыснул со смеху!

– Ваше Императорское Высочество, извините меня, пожалуйста, – произнёс он, размахивая пренебрежительно рукой, но поляк так годится для штыка, как, извините за сравнение, вол для кареты. Ведь даже в этой их песенке сказано: «Саблей отберём!» Следовательно, они саблей и постоянно саблей, а сегодня уже сабля несущественна. Штыки – это основа! Кто их побил? Наши царские штыки! Раз, другой, третий, а они не умеют извлечь из этого урок. Всё время саблей, и поэтому снова сидят в Сибири. Тупой народ, Ваше Императорское Высочество!

Он разболтался так, что Князь смеялся, а с ним весь генералитет. Капитан почувствовал, что сосредоточилась на нём всеобщая симпатия, и потому воодушевлялся всё больше.

– В моей роте имеется такой, который является чемпионом среди солдат, как я среди офицеров, – говорил он живо. – Но что из того? Выдерживает десять минут, выдерживает полчаса и в конце концов теряется. Считал когда-то, что набью ему руку, и он станет равным мне. К сожалению, поляк! Среди своих может первенствовать, со мной не может сравняться. А почему? Потому что вбивали ему в голову с детства: «Саблей отберём!» И парень оглупел.

Князь от большого веселья начал хлопать его по плечу.

– Покажи мне его! – воскликнул он. – Если это тоже мастер, а не может справиться с тобой, несмотря на то что в два раза моложе тебя, то я должен увидеть его. Это который?

– Пан Черский! – весело загудел Ланин, переставая уже считаться со всем. – К Его Императорскому Высочеству!

Князь окинул внимательным взглядом стоящего перед ним солдата.

– Гм… – пробормотал он, внезапно утратив весёлость. – И ты утверждаешь, что он также не сможет превзойти тебя?

Капитан презрительно скривил губы.

– Поляк, Ваше Императорское Высочество, – ответил он. – Бьётся отлично, потому что я обучал его больше, чем других. Однако у него не хватает таланта. Другое дело российский человек: глаз как у волка, как Ваше Императорское Высочество соизволили отозваться обо мне.

Князь подбоченился.

– Знаешь, что, капитан? – произнёс он в хорошем настроении. – Доставь мне удовольствие! О том, что у поляка нет таланта, никто до сих пор не обратил моего внимания. Возьми его в оборот. Дай мне взглянуть, какая существует между вами разница.

Ланин пришёл в восторг. Никогда он даже не мечтал, что смог бы показать себя перед обличьем Великого Князя. Он увидел внезапно перед собой уже не только погоны майора. Когда чуть позже стоял он перед трибуной, готовый к поединку, на его лице было столько счастья, что приковал он к себе внимание всех.

В это время Черский был сосредоточен в себе, внешне безразличный ко всему, какой-то тихий и неказистый, несмотря на то что на голову превышал его ростом. Он стоял, напрягшись, как струна, и только его глаза незначительно бегали. Он видел Великого Князя: тот снова занял прежнее место. В некотором отдалении от него, за кольцом стражи, были размещены на лавках семьи городских сановников и офицеров, чиновники и вся омская знать. Несколько далее за ними собралась в кучу огромная толпа гражданского населения. Наклонялись там друг к другу, что-то нашёптывали на ухо, удивлялись. Несомненно, захватило всех врасплох это появление перед трибуной двух молчаливых фигур. Фамилия Ланина перебегала из уст в уста, потому что многие знали его. В то же время Черский был для большинства одним из тысячи солдат. Отнеслись, следовательно, вначале к его присутствию как к отличию, как к акту какой-то благосклонности, могущей представить сюрприз во время сегодняшних торжеств. Только когда ему вручили учебный карабин, начали медленно догадываться об истине. Некоторые стали серьёзней. Однако большинство дало выход естественному в этой ситуации возбуждению и весёлости. Этого ещё не было в Омске: капитан должен был биться с обычным солдатом и, причём в присутствии Великого Князя!

Командир гарнизона наклонился, что-то сказал, Князь вежливо кивнул головой. Охватил внимательным взглядом фехтовальщиков.

– Начинать! – отдал он приказ так чётко и громко, как будто хотел, чтобы его услышали все.

Черский повернулся и принял предписанную уставом стойку, Ланин в этот момент сделал то же самое. Раздались гулкие «браво», потому что получилось это так одновременно и плавно, как будто действовал в них один мозг.

– Отлично, отлично, Черский! – обрадовался Ланин. – Так следует перед Великим Князем. Сразу видно, кто тебя учил.

Он отбил, ткнул с прохладцей, проворно побежал вперёд. Многократно лязгнуло оружие.

– Хорошо, – громко похвалил он. – Будь внимательней с плечом.

Он зашёл справа, зашёл слева, очертил круг. Подпустил близко к себе и сразу погнал вперёд. Он был как искра, что блеснёт внезапно, ослепит и исчезнет, чтобы через мгновение прыснуть в другом направлении. Переливалась в нём стихийная энергия, ноги топали, как в танце. И разговаривал он всё веселей. Его слышали все. Он давал добрые советы, подшучивал, поучал, набирал всё больше фантазии. Показывал редкие повороты, то снова применял удары, о каких обычный солдат не имеет никакого понятия. И ни на момент не терял необычайной упругости.

Это был красивый бой, увлекающий скоростью, поэтому постоянно раздавались рукоплескания. Не только для него. Черский бился так же прекрасно. Ланин не смог коснуться до него ни разу, и это наконец начало его удивлять. В казармах не было такого случая. Он несколько замедлил темп, пригляделся к нему внимательно; замкнутое в себя посеревшее лицо казалось мёртвым. Единственно в нём жили и блестели, как обычно, глаза: пронизывающие и бдительные, как у каждого фехтовальщика.

– Ну, Черский, – просиял он снова, – свёртывайся живей! Ты ведь лучше других поляков.

Он должен был отскочить, потому что чуть не получил в горло. Его охватил гнев.

– Ага, это польский удар, пане Черский! – воскликнул он, – В таком случае я тебе отвечу российским. Вот так! Штыком…

Он бросился, как молния, но проткнул только воздух. И только в последний момент удалось ему отклонить плечо, потому что тот таким же способом наотмашь вернул долг.

– Не для меня эти польские штучки, не для меня… – отскакивал он в течение некоторого времени, чтобы перевести дух. – От этого отклонился, получишь другой. Вы всегда саблей, а мы…

Его слова замерли на губах. Что-то сейчас изменилось в этих двух вонзившихся в него неподвижно огоньках. Рядом с чуткостью заметил он в них неожиданно незнакомый ему до сих пор, совершенно другой блеск: как угроза бунта, как предвестник ярости. Он быстро раскалился, начал жечь, как огнём. И наконец превратился в тихую, но беспощадную, ужасающую холодом угрюмость.

Карабин замелькал у него перед глазами. Ланин отскочил. И с той поры у него уже не было ни минуты отдыха. Черский гнал его, как сильный вихрь, гуляющий по безбрежной степи и бьющий одновременно со всех сторон. Он прогнал его под самую трибуну, повернул назад и снова бросил к трибуне. Теперь он показывал всё, чему его научили в казармах. Оружие летало, как живое, и сразу обнаружилось, что это не тот самый скромный солдат, который до этого бился неплохо, но большей частью только отбивал удары. Внезапно он как бы вырос, увеличился во много раз, набрал колоссальной силы! Теперь он атаковал, сейчас он диктовал темп. И предупреждал всё выразительней, что на этом поле он будет победителем.

Ланин побагровел, его глаза налились кровью. Он постоянно защищался, ускользал, петлял, но чувствовал, что скоро не хватит ему дыхания. Его охватил страх, ведь на него смотрели тысячи людей. Великий Князь, наверное, презрительно сжимал губы. Распадалась вся его карьера… Его бьёт обычный солдат, царский невольник!..

Охватил его страшный гнев, лицо озарила дикость. Он коварно присел, отбился и внезапно завертел прикладом.

Это был жестокий удар, и такой быстрый, что человеческая мысль не смогла бы успеть за ним. Ланин не раскрывал его никому, держал на чёрный день. И был убеждён прекрасно, что это будет концом боя. В это время голова Черского отпрянула, как оттолкнутая пружина, как будто подхватил её порыв ветра, созданный оружием, и счастливо избежала разбития. Но вот свалился уже следующий удар, и третий, и четвёртый.

На трибунах, на лавках, в толпе воцарилась смертельная тишина. Командующий дивизией склонился уху Великого Князя.

– Он убьёт его… – шепнул командующий дивизией.

Князь не отрывал глаз от редкого зрелища. Ланин уже не бился, а безумствовал, в нём чувствовалось звериное ожесточение. Было видно, что сейчас у него не идёт речь о победе; перед собой он нёс только смерть.

Командующий дивизией склонился сильней.

– Рассердился старик, – молвил он, потрясённый этой картиной до глубины. – Наверное, убьёт, я очень хорошо знаю его. Может, лучше прервать этот бой…

Князь нетерпеливо взмахнул пальцами.

– Не нужно! – вспыльчиво ответил он. – Пусть убьёт. Ну, ну… – заинтересовался он живо. – А это что?..

Черскому наконец удалось остановить эту ярость. Карабины ещё раз перекрестились с грохотом, коротко ещё столкнулись двукратно, но затем он ринулся вперёд. Ткнул раз и другой, свернулся калачиком. И внезапно ударил собой, как ядром: капитан завис на мгновение в воздухе и свалился. Его безвольное тело покрылось тучей пыли.

Князь наконец поднял голову. Взглянул на командующего дивизией.

– Вот и получил, чего хотел, – произнёс он безразлично. – Штыком в брюхо! Российский удар… А утверждал, что поляки не имеют таланта в штыковом бою.

Он встал, словно намеревался дать знать об окончании торжества. Командующий дивизии протянул ему какие-то бумаги в папке.

– Согласно приказу мы приготовили список солдат, повышенных в звании, – быстро произнёс он. – Возможно, Ваше Императорское Высочество сможете подписать его, чтобы мы смогли сейчас публично огласить это новое доказательство монаршей милости?

Князь окинул взглядом разложенные листы бумаги.

– Нет, не подпишу… – ответил он в раздумье. – Такие унтер-офицеры, как хотя бы этот Черский, нам не нужны.

Он взглянул на поле боя, несколько солдат как раз поднимали Ланина; он всё ещё был без сознания. Князь передвинул взгляд несколько дальше. Черский стоял по стойке «смирно» и неподвижным взглядом охватывал трибуну.

– А что прикажете сделать с ним, Ваше Императорское Высочество? – спросил в замешательстве командир дивизии. – Ланин может умереть после такого удара…

Князь усмехнулся.

– Даже Нерон награждал жизнью гладиаторов, которые побеждали в честном бою, – ответил он. – Пусть возвращается в свою роту.

– Ланин погубит его, если выздоровеет, – в голосе командующего дивизии чувствовалось всё большее беспокойство. – Может, перевести его в другую роту?..