Дикари не выбирают принцесс

7. Вересковый мед откровений

Поворачиваюсь к нему, не веря своим ушам, и окончательно теряюсь. Закрытые глаза, голова откинута на подголовник, как подтверждение того, что мне скорее всего послышалось, а Блад на самом деле ничего не говорил. Видимо после укола он практически сразу уснул. Или все же нет? Останавливаю машину, всматриваюсь – дышит спокойно, только скула дёргается каждый раз, как пробует пошевелить пальцами. Ему больно. Очень. Но показывать этого не хочет. И если бы не дергающаяся скула, я об этом даже не узнала и не догадалась. Хочет быть сильнее чем есть и не хочет, чтобы кто-то видел его таким. Пальцы тянутся прикоснуться. Хотя бы на мгновение. Чтобы забрать себе часть его боли, чтобы ему стало легче. Подушечки обжигает от горящей под ними кожи, а щека дергается сильнее. Костяшки сжатого кулака белеют от напряжения, но меня пугает не это. Я боюсь не его. Я боюсь себя, своих эмоций, своего тела, которое тянется к нему с каждой секундой все сильнее. Словно, пробившись на мгновение через окружающие Демона вихри, смогла прикоснуться к нему настоящему. Только какой он, настоящий, разобраться не могу. Мои пальцы баюкают его щеку, обжигаются о пухлые обветренные губы, а в легких сгорают последние капли кислорода. Все это время я не дышу. Боюсь того, что со мной случится, если вдохну хотя бы глоток воздуха. Двинувшись по подушке сиденья, прислоняюсь лбом к его виску и накрываю ладонью напряжённый кулак. В голове от запаха Демона путаются мысли, и я пьянею от таких острых и по-настоящему ярких до дрожи в коленках ощущений. Они впиваются в нервы, будоражат, толкают меня все дальше, уговаривают вдохнуть глубже. С осторожностью вдыхаю терпкий аромат до звёздочек перед глазами, обещая себе, что потом остановлюсь, но не могу им надышаться, тянусь к нему все ближе, пробую обжечься губами…

– Что ты делаешь?

Голос. Глухой. Звучит где-то глубоко, и внутри все сладко вибрирует в ответ.

– Что. Ты. Делаешь?

Все так же глухо, но уже требовательнее. Словно смотрит на происходящее со стороны и решил поинтересоваться, докопаться до причин.

– Не знаю.

Я на самом деле не знаю. Не хочу думать, не хочу сейчас впускать в свою голову эти мысли. Они обязательно начнут раскладывать все на атомы, закричат о правильности и о том, что можно, а что нельзя. Никогда. Ни при каких условиях. Только я хочу хоть раз попробовать сделать то, о чем возможно пожалею. Вдыхаю глубже, выдыхаю прислонившись лбом к его щеке. Перед глазами плывет и я закрываю их, открывая нараспашку душу. Чтобы он выморозил ее своим холодом, смял и выбросил без сожаления. Если захочет.

– Больно?

Спрашиваю одними губами, еле слышно. Он молчит, делая вид, что не услышал, а потом едва заметно кивает и, поддавшись, разжимает кулак, пропуская мои пальцы внутрь своих. Ощупываю подушечками грубые, шершавые бугорки на ладони. Настоящие, мужские. Улыбаюсь, вспоминая холеные пальцы Гордеева и липкие ощущения от их прикосновений. А сейчас – контраст и восторженное безумие, захлестывающее с головой. Расправляю его ладонь, вкладываю свою. Приятно. Голову туманит все сильнее, а на затылке кучкуются мурашки от одного лишь предвкушения, как его руки могут обнимать, не отпуская до тех пор пока он не выпьет меня своими губами до последней капли, а я не упаду. Пробую переплести пальцы. Не отталкивает, сжимает на секунду, которую хочется растянуть в вечность, и потом глухо спрашивает:

– Наигралась?

Одно единственное слово и ухмылка на лице. Отрезвляет так резко, будто он намотал мои волосы на кулак и со всей дури рванул вниз. Чтобы вернуть с небес на землю и там болезненно въесться своими ядовитыми шипами в каждую клеточку.

Наигралась…

Отстраняюсь, хватая губами воздух и задыхаясь от слепой ненависти и подступающих к горлу слез. Я так хочу ударить его по губам, влепить пощечину, а потом выскочить из машины и бежать как можно дальше, что даже заношу ладонь для удара. Только в последний момент вижу кривую ухмылку и смеющиеся глаза. Наигралась!? Наигралась!? Вместо пощёчины вцепляюсь ему в загривок и впиваюсь в эти ухмыляющиеся губы поцелуем. Кусаю их до крови, чтобы потянулся ответить, и потом со всей силы отталкиваю от себя.

– Теперь точно наигралась. Ненавижу тебя!

Включаю передачу и до самого его дома гоню, как сумасшедшая.

Ненавижу! Ненавижу!!!

Грохнув дверью, выскакиваю из машины. Дрожащими от нервов пальцами достаю из сумочки телефон, чтобы вызвать такси и впервые в жизни матерюсь вслух, когда с пятого раза не могу попасть в нужную иконку. Все это время Блад наблюдает за мной, ещё и смеётся, услышав ругательство. Уровень взбешенности в один миг взлетает до небес.

– О-о-о, – тянет Демон, – Принцессы, оказывается, знают плохие слова.

– Принцессы много чего знают! – огрызаюсь, выбирая среди доступных для заказа машин что-нибудь нормальное. – Скажи спасибо, что не услышал чего-нибудь посерьезнее.

– М-м-м… – достает с заднего сиденья свою сумку, кладет ее на крышку багажника и ставит машину на сигнализацию. – Пошли, принцесса.

– Никуда я с тобой не пойду!

– А мне показалось, что ты сама приехала ко мне.

– Вот именно, что показалось!

Смеётся в ответ, только и сам никуда не уходит. Боковым зрением вижу, как достает из кармана сигареты и зажигалку, закуривает и опирается задницей о крыло, будто собрался стоять до победного. Яркий огонек на конце сигареты вспыхивает никуда не торопясь, я психую, что единственный «Лексус» сейчас занят и его придется ждать неизвестно сколько, а из свободных машин есть только пара «Фокусов» и неизвестная мне «Дача». Последний отметается сразу, а в памяти всплывает поездка в прокуренном салоне «Форда», что тоже автоматически вычеркивает их. Бронирую «Лексус» и сквозь зубы рычу – приблизительное время ожидания не пятнадцать минут и даже не полчаса. Час. Ненавижу!

– Что, нет подходящей по статусу кареты? – вопрос сопровождается едким смешком, и у меня окончательно срывает тормоза.

– Представь себе. В такую дыру нормальные автомобили не ездят.

– У-у-у… Позвони папочке. Пусть пришлет водителя.

– Сама как-нибудь разберусь без твоей помощи.

– Как в клубе?

А-р-р-р!!! Поворачиваюсь, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, только в голову ничего не приходит, а Блад щелчком отправляет окурок в сторону урны, закидывает сумку на плечо и, схватив меня за локоть, тянет к подъезду.

– Пошли, принцесса. Покажу как живут простые смертные. Даже чаем напою пока твоя карета едет.

– Здесь постою! – дёргаю рукой, но проще ее отпилить, чем вырваться. – Отпусти!

– Естественно отпущу. Не хватало мне только разборок с твоим принцем-защитничком. Прискачет на своем коне тебя выручать, а я не в форме. Как он, кстати? Оклемался?

– Нормально! Хочешь, позвоню ему, и сам убедишься?

– Да ладно!? – смеётся, – Один что ли приедет? А как же его гвардейцы? Или на этот раз сможет без них справиться?

– Представь себе!

Он хохочет в голос и мотает головой, но и я сама понимаю, что, даже если Гордеев и решится приехать и сцепиться с Демоном, снова получит по лицу. Блад не особо церемонясь вталкивает меня в подъезд и подталкивает в спину к лестнице. На втором этаже открывает обитую потрескавшимся и выцветшим дерматином дверь:

– Милости прошу в мою пещеру, принцесса. Можешь даже обувь не снимать, чтобы не испачкаться.

– Животное! Дикарь!

Я сыплю, кажется, самыми точными эпитетами, но они отскакивают и лишь сильнее веселят Демона. Кивает на каждый, соглашаясь, скидывает сумку на пол, куртку на вешалку и с полочки достает тапочки, которые ставит к моим ногам.

– Сама решай ждать здесь, в моей берлоге, или на улице в одиночестве. Кухня там, если надумаешь попить чай, – рукой показывает направление куда уходит, стянув кроссовки.

И я теряюсь. Запутываюсь в своих эмоциях окончательно и бесповоротно. Вид простых тапочек с потёртыми от времени задниками, громкое тиканье часов в комнате, шум воды из крана и ехидная ухмылка в машине – качели, сошедшие с ума. А меня на них раскачивает все сильнее. Так, что не успеваю понять, что со мной происходит и как себя дальше вести, как реагировать на все происходящее. Снимаю туфли, засовываю ноги в тапочки и иду. Только не на кухню, а в комнату. Щелкаю выключателем и качели ухают вниз, чтобы взмыть ввысь по новой. Расправленный диван с небрежно наброшенным пледом вместо покрывала. Кресло. Старое и скорее всего скрипучее, но, наверное, удобное, если до сих пор его не выкинули. По правой стене стоят какие-то рамы, прислоненные одна к другой, и я осторожно разворачиваю одну, чтобы посмотреть, что это. Картина. Осенний парк. Яркие листья, кованые фонари, на скамейке, расчищенной от листвы, старичок читает газету. На следующей одинокое дерево в поле, и на одной из его нижних веток полощется что-то вроде платка или воздушного шарфа. Будто его сорвало с чьей-то шеи порывом ветра и унесло. Сердце екает, а пальцы тянутся к следующему полотну. Отодвигаю, рассматриваю, запутываясь все сильнее. Демон рисует? Оборачиваюсь, замечаю в углу сложенный мольберт и картонную коробку. В ней краски и перетянутые резинкой кисти. Все ещё не веря, трогаю их, пытаясь сложить в одном человеке такие разные стороны. Художник и боец. Как такое может совмещаться? Или все же может? На табуретке, выполняющей роль тумбочки, скомканные наушники и CD-плеер. За стеклом окна, на балконе, кресло-качалка и наполовину заполненная окурками пепельница на подоконнике. Рядом с ней темное пятно от кружки и сломанный карандаш.

– Решила осмотреться?

Дергаюсь, застигнутая врасплох, поворачиваюсь и никак не могу поверить, что Демон рисует. Днём работает официантом, вечером участвует в боях без правил, а потом рисует.

– Это твои картины? – спрашиваю, взглядом показывая на рамы.

– Мои. Что-то смущает? – привалившись плечом к косяку, смотрит смеющимися глазами на мое изумленное лицо и сам же отвечает. – Меня нет.

– А как же бои?

– И что? Разве одно может мешать другому? Пошли, чайник вскипел.

Я киваю, иду следом за Демоном на кухню, сажусь на уголок точной копии табуретки из комнаты и молча наблюдаю за тем, как он достает кружки, разливает по ним заварку и кипяток, а потом ставит на стол двухлитровую банку с медом и ложку с длинной ручкой.

– Угощайся. Ничего другого к чаю все равно нет.

Смотрю вокруг на предмет пиалки или вазочки. Демон смеётся, сует ложку чуть не до середины банки, подчерпывает ею мед и протягивает мне.

– Не икра, но что-то и мы едим ложками.

Его откровенно забавляет мое замешательство, в серых глазах сверкают смешинки, когда я приоткрываю рот и пробую угощение. Сладкий вкус меда в начале и горечь послевкусия. Странное сочетание, но оно мне нравится.

– Что это?

– Вересковый мед, принцесса.

– Вкусный.

Слово непроизвольно срывается с моих губ. Его глаза вспыхивают ещё до того, как успеваю понять причину. Искрят так, что в голове взрываются и начинают непрерывно мельтешить повторяющиеся слайды с вечеринки, где я говорила ровно это же, вдохнув его запах.

– Тогда ешь. Если вкусно.

Горло перехватывает от пристального взгляда серых глаз, только мне непонятно что именно Демон имеет в виду: мед или все же что-то другое.

8. Босиком по тонкому льду

Я спустилась к завтраку разбитая и невыспавшаяся. Ночью мои мысли все же по полной отыгрались за то, что произошло в машине, а потом ко мне, задремавшей, в сон прокрались пронзительно-цепкие серые глаза Демона, его обветренные полные губы и руки. Теперь уже они изучали мое тело, ласково пробегали пальцами по коже, целовали ее так, словно пробовали свои ощущения и с жадностью впитывали ответную реакцию, упивались ею, а я не могла, не хотела им противостоять. Вместо того, чтобы отталкивать, сама тянулась к ним навстречу, разрешая делать все то, что они хотели сделать. А когда внизу живота нестерпимо вспыхнуло, и голодные губы вдохнули мой вскрик, оставляя после себя привкус верескового меда, проснулась рывком, не понимая где я и дыша так, словно пробежала несколько километров без остановки. Все мое тело било ознобом, низ живота горел огнем, а мозг лихорадило. Я открещивалась от собственного сна, в котором точно сошла с ума, и до утра боялась надолго закрыть глаза и снова уснуть. Там, во сне, Демон ждал меня с хитрой улыбкой на губах и нескрываемым намерением продолжить свои исследования. А я это чувствовала. Чувствовала и боялась того, что снова разрешу ему все.

– Доброе утро всем. Аль, можно мне кофе?

– Со сливками и послаще, Лизонька?

– Нет. Хочу черный. Самый черный и крепкий, – сказала и уселась на ближайший стул, подогнув под себя одну ногу.

Придвинула корзинку со свежеиспеченными пирожками, чтобы выбрать с яблочной начинкой, и настороженно подняла взгляд. Если до моего появления на кухне мама с папой о чем-то говорили, то сейчас повисла какая-то тревожная и гнетущая тишина. Все смотрели на меня с немым удивлением, и от этих взглядов сразу стало как-то некомфортно и почему-то до ужаса стыдно. Будто и Аля, и родители увидели все, что мне снилось, и сейчас начнут ругать. Все вместе и потом обязательно по очереди. Я плотнее закуталась в халат, словно так смогла бы спрятаться от немого, пока ещё не озвученного, но уже надвигающегося осуждения, и запоздало пожалела, что вообще решила спуститься. Взяв кружку с кофе и первый попавшийся под руку пирожок, поднялась, чтобы побыстрее улизнуть в комнату, и не успела сбежать. В очередной раз.

– Лизунь, ну-ка постой! Ты как себя чувствуешь? Ничего не болит? Может позвонить Якову Павловичу?

– Мам, не надо. Просто не выспалась и настроения что-то нет.

Перспектива сидеть дома и ждать приезда семейного врача, который все равно не поможет, мягко говоря не радует, только мамина ладонь уже трогает мой лоб, а на лице и в голосе все отчётливее проявляется волнение:

– Миш, все же позвони Яше! Господи, да у нее щеки горят! И глаза ее мне не нравятся! Как бы не простыла… И где успела? Аленька, дай мне ложечку я гланды посмотрю. Лиз, давай-ка, открывай рот.

– Мам, да не простыла я!

– Дочь, не спорь с матерью.

О-о-о, нет… Только препирательств с папой мне не хватало для полного счастья. Вздохнув, послушно открываю рот. Высунув язык, тяну «а-а-а»… А мама хмурится все сильнее и сильнее:

– Ничего не понимаю.

– Ольга Сергеевна, разрешите я погляжу.

Теперь уже Аля командует, что мне делать, смотрит горло, ощупывает миндалины, даже пульс меряет:

– Нет, простудой тут даже не пахнет, Ольга Сергеевна. Наверное, зачиталась вчера или в интернете до утра просидела, – заглядывает мне в глаза так, будто говорит, чтобы я побыстрее соглашалась, и, увидев мой неуверенный кивок, качает головой. – Ну вот! – вздыхает, – Вот дурная ты голова, Лизавета! Сейчас бы Якова вызвали, а ты… Э-э-эх! Баламутишь людей почем зря.

– Да там сериал просто новый вышел… Решила посмотреть одну серию, и как-то затянуло… незаметно, – я судорожно вспоминаю названия последних, о которых слышала, и ляпаю, опережая вполне резонный вопрос, – «Зомби возвращаются в полночь».

– Лиза!

Мама, всплеснув руками, уже сердится, папа с улыбкой хмурит брови, а Аля, перекрестившись, крутит пальцем у виска:

– Ой дурная! На ночь-то такое кто смотрит!? – и обернувшись к родителям разводит руками. – Я бы после пяти минут этих зомби до утра глаз не сомкнула, а она весь сериал… Может интернет ей отключить, чтобы ересь всякую не смотрела?

– Алевтина, твоя радикальность здесь абсолютно ни к чему, – папа, как всегда, заступается за меня. – Любые запреты ни к чему хорошему не приводят. Даже наоборот, только повышают интерес к запретному.

– Михаил Васильевич, я, конечно, вас очень уважаю, как дипломата, но воспитатель из вас… – Аля смеётся, когда папа укоризненно качает пальцем на оставшийся не произнесенным намек.

– Алевтина Гавриловна, не подрывайте родительский авторитет в глазах ребенка!

– Ой-ой-ой! То-то я понять не могу, что это девке двадцать один годик стукнуло, а она все кошмарики по ночам смотрит вместо того, чтобы спать, как все нормальные люди.

– Посмотрела, больше не будет. Да, Лиз?

– Не буду, – мотаю головой, мысленно выдохнув.

– Вот и хорошо, – поднявшись из-за стола, папа теперь уже мне грозит пальцем, а глазами смеется. – Лучше оставь кофе, выпей чаю с мятой и иди досыпай, ребеночек.

– Хорошо, пап.

Спать абсолютно не хочется, но проводив родителей, поднимаюсь в свою комнату и забираюсь в постель. Несколько минут лежу с открытыми глазами и резко их закрываю, услышав звук открывающейся двери. Аля подходит, опускается на край кровати и с укоризной произносит:

– Открывай глазоньки, обманщица. Вижу же, что не спишь.

Обреченно вздохнув, усаживаюсь, не поднимая лица.

– К этому своему ездила, да?

Киваю.

– Ох, вот говорила я, что Сабринка тебя с панталыку сбивает, а ты не слушаешь…

– Я сама. Она не знала.

– Сама. Еще лучше, – придвинувшись ближе, берет мою ладонь в свои и осторожно гладит. – Не обижайся только, Лизонька. Ты же умная девочка, красивая. Не то что эта твоя макаронина ядерная. У нее-то в голове ветер один, и тот свищет, зацепиться ни за что не может, а ты куда? То в клубы эти едешь, как оборвыш какой, то как вчера… Ох… Да не дуй ты губы, дурная. Я же не ругаюсь. За тебя, кровиночку, переживаю. Вот уже и Мишеньке с Оленькой врать начала. И чем тебе Дима не угодил?

А я тихонько всхлипнула и прижалась к женщине, пряча лицо у нее на груди:

– Алечка, я не знаю. Он на меня так смотрит, что сбежать хочется. Вчера еще Андрея отпустить уговаривал, а я не могу, – мотаю головой и реву. – Такси вызвала и уехала.

– К нему?

– Угу.

– Ох ты чудушко мое глупое.

Ладонь Алевтины мягко гладит меня по волосам и спине, а я всхлипываю и никак не могу остановиться. Реву, без вины виноватая, и сама себя ругаю. За то, что сбежала от Гордеева, за такси и машину Демона, за его квартиру, мед и сон. Аля только вздыхает, слушая мои рваные признания и все гладит и гладит голову.

– Ох, дурная ты все же у меня. Симпатичный хоть?

– Угу. Очень. Хочешь покажу?

Чувствую кивок и, смахнув слезы, тянусь за телефоном. Ищу на нем запись вчерашней трансляции и показываю начало.

– Вот он, – пальцем касаюсь экрана и нечаянно попадаю на полосу прокрутки.

Видео резко перескакивает вперёд, а там… Демон и его соперник месят друг друга с такой жестокостью, что Аля вздрагивает и испуганно прикрывает рот ладонью.

– Господи! Господи ты мой! Ой, мамочки! Что ж вы творите-то! – она зажмуривается каждый раз, как начинается безумная мясорубка внутри клетки, и вскрикивает, когда в правое плечо Блада прилетает несколько ударов, и его рука падает вниз.

Я не видела этот момент и знаю, что потом бой продолжится, а Блад в нем победит. Только сердце все равно замирает, сбивается с ритма и начинает колошматиться, как сумасшедшее от звука гонга. Останавливаю запись, но Аля забирает у меня телефон и перескакивает по полосе прокрутки, приближаясь к концу боя. Выдыхает с облегчением, увидев рефери, поднимающего левую руку Демона, и дергано крестится.

Несколько минут она молчит, а потом откладывает мобильный на постель и начинает нервно смеяться, мотая головой.

– Алечка?

– Ой, Лизка, – хохочет все сильнее, показывая пальцем на экран телефона. – Это с ним что ли Дима подрался? – я киваю, а Алевтина снова заходится от хохота. – Хоть бы придумал что-нибудь правдоподобное, заступник. Я-то думала, что ты приукрасила, а теперь… – оттерев выступившие слезы, взмахивает ладонью и после смотрит на меня пугающе-серьезным взглядом. – Не услышишь ведь все равно, но скажу. Не езди ты к нему больше. Не пара тебе такой, Лиз. И Дима не пара, и этот тоже. Вскружит голову, поиграется пока не сломает и выбросит.

– Аль…

– Не говори ничего, по глазам вижу, что слышать этого не хочешь. Только где ты, а где он? На нем одном свет клином сошелся?

– Не знаю.

– Ох и глупая ты у меня все же…

Она вздыхает, я отвожу глаза в сторону. Может и глупая, только Гордеев мне не снился ни разу.

Я замираю, сжимая в руке пакет с пирожками. Аля ничего не сказала, когда собирала их, лишь покачала головой. Только меня тянуло сюда. Так, что не было никаких сил остаться дома и думать о чем-то другом. Вызвала такси, стараясь не смотреть в сторону стоящей в дверях кухни женщины, и поехала. Поднялась на второй этаж и поднесла палец к кнопке звонка, а внутри головы война, в которой нет победителя. Будто меня располовинили, и одна часть кричит бежать домой и быть благоразумной, а другая, наоборот, требует нажать на кнопку. Обе по-своему правы и неправы одновременно. Но даже намека на решение нет и не будет, хоть монетку кидай. С верхнего этажа доносится щелкающий звук замка, я вздрагиваю, а за дверью раздается короткий звонок. Вот и нашлась монетка. Сердце стучит в груди на приближающиеся шаги и практически выпрыгивает наружу от колючего взгляда серых глаз. Буравит меня им, не впуская внутрь квартиры, а я поднимаю пакет с пирожками и шепотом произношу:

– Вот. Аля испекла.

– Вкусные?

– Да.

К щекам приливает кровь от единственного слова, в котором подтекста в тысячу раз больше. За спиной шаркают приближающиеся шаги. Уши вспыхивают огнем от стыда.

– Владик, здравствуй.

– Добрый день, Мария Санна, – отвечает на приветствие, не отводя от меня глаз.

– Выходной сегодня что ли?

– Угу.

– И то хорошо. А я вот до аптеки пошла, потом в парк. Смотрю за окном погода хорошая. Вот думаю – чего сидеть, пойду погуляю…