Один соверен другого Августа

По вышеуказанным причинам профессор не отказывал всем желающим присоединиться к геологической практике студентов-первокурсников, знакомя, таким образом, закоренелых горожан с естественной средой гор. В этом году набралось до двух десятков студентов и примерно столько же туристов – опытных и новичков, с семьями, компаниями и одиночек. Волнующей подробностью почти всех походов под руководством профессора стало подавляющее преобладание в них женщин. Из-за этого эффекта сама собой образовалась система «гаремов»: одному юноше, мужчине (или как кто-то сострил по льстивой аналогии – «султану»), доставались в «наложницы» от двух до четырех (больше не выдержит ни один здравомыслящий «султан») девочек, женщин. Во время похода этот «бахчисарай» проживал в одной палатке и кормился у одного «котла». Само слово «гарем» и весь набор пряных восточных частностей придавали участникам похода едва заметную сексуальную игривость, когда запреты чужой культуры кажутся сказками из «Тысячи и одной ночи».

– Еще раз убеждаюсь в своей теории двоичности женской природы! – однажды хрипло выкрикнул во всеуслышание Алико. Он намеренно тогда сошел с тропы и, пропуская вперед медленную вереницу навьюченных туристов, зычно провозглашал:

Леночка, сколько раз ты меня сегодня называла султаном? Не помнишь? Тогда я скажу: чуть меньше Маринки – ты 14, а она – 17. Я сегодня вечером точно буду настоящим султаном. Вы мне это внушили! Но как только дело дойдет до моих прав на гарем, то… ладно. Да успокойтесь вы! Просто эксперимент! От слова «султан» аж пищат, и причем всем «гаремом», а по одной – так у нас равноправие! Не… ну точно буду сегодня настоящим султаном!

Девочки в цепочке дружно засмеялись, так как знали, что Алико не только иконописец, но и мхатовец, и институты султаната сквозь призму его двояковыпуклого амплуа «мцыри-казановы» лишь переливы актерской самодеятельности.

Туристический «гарем» оказался удобным изобретением, позволявшим строго распределять функции участников похода: «султан гарема» несет тяжелый рюкзак с общими продуктами, строит на ночь «бахчисарай»-палатку, разжигает «семейный» костер и охраняет свой «гарем» от соседних «султанов» и голодных «стай хищников». Последние были немногочисленными и малознакомыми группами разновозрастных самцов-чужаков, воспользовавшихся благодушным гостеприимством профессора и снарядившихся в этот поход с одной только целью – приобрести трофей в форме разбитого и брошенного женского сердца. А если повезет, то и двух. Впрочем, по опыту Август знал и о появлении в походах «амазонок», редких одиноких ночных охотниц, которые иногда просыпались в «наложницах» под влиянием то ли света ярких звезд на небе, то ли дыма костра.

Но чаще выстраивалась такая вечерняя мизансцена на привале: «наложницы», побросав у «дворца» свои рюкзаки-косметички, готовят для своего «султана» и, возможно, его гостей вечерний суп-кашу из консервов, макарон или крупы, а их «повелитель», устало бросив последнюю охапку дров, бахвалится перед соседями своим домостроем.

Очень редко в естественном ходе походной жизни, как и общечеловеческой истории, случались уже нешуточные революции. Истоки мятежа могли уходить за рамки походной жизни, и тогда умильная восточная сказка превращалась в неожиданный русский бунт, как известно, практически лишенный какого-то бы ни было смысла и жалости. И в одно прекрасное утро «султан» мог просто превратиться в одинокого бродягу с пустой палаткой, а соседний «падишах» уже заводил себе гроссбух для учета располневшего числом «гарема». Возникала такая вот смоделированная смесь восточных деспотий и современных демократий в условиях, близких к первобытно-общинному строю.

Вообще-то всем известно, что чем меньше нас, тем больше нам. Но мало кому известно, что если долго работать и терпеть, то тогда будет – чем больше нас, тем больше нам. Это бывает, когда одного человека становится очень много, то есть открывается у него тьма тьмущая разных достоинств и талантов, и к нему тогда проще обращаться во множественном числе. Но чаще бывает, когда только коллективно можно набрать приличное количество выдающихся черт. В обоих случаях и человек, и группа людей становятся очень самостоятельными, а значит, неуправляемыми. Вот так случалось и с женщинами в походных крымских «гаремах» чем больше их было, тем раскованнее они себя вели, и тем сложнее было новоиспеченному «султану» чувствовать себя нормальным деспотом. Может, славянки по духу и решительнее восточных женщин, но все же чувствовалась некая их готовность подчиниться судьбе и примерить на себя семейный уклад в таком своеобразном общежитии на природе. Августу казалось, что «гарем» – прозорливый мужской «подарок» женщинам, в том его сакральном ракурсе, что надолго задержал их в клетке своей природы и защитил свой род на пару тысячелетий от жесткой конкуренции.

Были в походе и одинокие тихие, самодостаточные палатки – просто мужчины и просто женщины плохо знакомых Августу участников похода. Профессор иногда водил группы до сотни человек, так что неудивительно, что многие участники похода так и не успевали близко познакомиться.

Распределение по «гаремам» было как самостоятельным, так и принудительным: для тех, кто шел в поход без своей компании. Профессор Бектусов произвольно прикреплял за одиноким «султаном-неофитом» таких же свободных «наложниц». Имея врожденные задатки учителя и проповедника, он не ограничивал себя изложением сугубо естественнонаучных доктрин, а имел просветительское намерение обозначить современной самонадеянной молодой поросли контуры будущих проблем взрослой жизни. Девочки и мальчики, совместно проходя первые трудные шаги по извилистым горным тропам, уже тогда могли физически ощутить бремя семейной жизни через унылое трение лямок рюкзака на плечах, когда несешь не только свое, но и общее хозяйство «гарема». И как модель семейных вечеров – первые споры и ссоры у почему-то не разгорающегося и вечно тухнущего костра, падающей внезапно палатки, сломанной на ней молнии или подгоревшей недосоленной каши на ужин.

Профессор часто принимал у себя в университетском кабинете повзрослевших и глубоко семейных бывших «султанов» и «наложниц», с благодарностью и смехом вспоминавших свои первые навыки взрослой жизни в туристических палатках. Август был свидетелем непосредственного соединения судеб в походах по Крымским горам, и как подтверждение гениального открытия – счастливая улыбка профессора Бектусова на коллективных фотографиях, с подписью внизу: «Нобелевский лауреат по общеобразовательному туризму профессор Бектусов со своими воспитанниками».

Пройдя за шесть лет всеми возможными маршрутами Крыма и собрав гигабайты воспоминаний и фотографий сотен разных туристов-«смайликов» на фоне красочных морских и горных видов, Август к этому году сам себя чувствовал скорее горной достопримечательностью, вроде какого-нибудь водопада, каньона или скалы, чем восторженным первооткрывателем. Он заранее завидовал охающим от впечатлений, спотыкающимся новичкам и думал, что придется напрягаться и как-то мимикрировать в групповом восторге от зрелища в общем заурядного водопада, не такого уж глубокого каньона и совсем не похожей на Екатерину II скалы. Единственное, что могло взбудоражить чувства и разбудить задремавшего первопроходца внутри, и Август это знал наверняка, было появление Ее – женщины. Но и в самом фантастическом сне Август не мог представить себе такого развития сценария.

Направляясь через лагерь к спуску, ведущему на галечный пляж, Август решил поприветствовать профессора вблизи, и как бы между прочим выяснить все-таки причину утреннего шума, разбудившего его. Руководитель практики вставал, как положено командиру, раньше всех. За две недели горной жизни его ранние гудки к подъему стали привычными, и теперь, после завершения учебного процесса, он издали, будто потеряв свой утренний рожок, грустной фигурой у потухшего лагерного костра напоминал безработного возле закрытой биржи труда. Подойдя ближе, Август убедился в ошибочности первого впечатления: профессор никогда не сидел сложа руки. Знакомая, как музейный экспонат, укрупненная очками ширококостная голова склонилась над бумагами. Здесь, на природе, можно было подойти и фамильярно хлопнуть профессора по плечу и, не почувствовав там шести десятков годков и звона научных наград, брякнуть что-нибудь приятельское. Потом, согреваясь «кипяточком», расслабиться в эфирах внимания и остроумия. Восемь лет назад для бессеребряного витязя Августа профессор вырос камнем на распутье.

В те годы распутица была единственным показателем качества жизни в стране. И Авик, как многие, ощупью брел по бездорожью жизни, ища среди раскисшей жижи случайных встреч и событий ровную колею. И вот, как в сказке, посреди дикого поля стоял камень. При приближении профессор оказался сакральным мегалитом, фантастическая сохранность и мощь архитектуры которого и без иероглифов вразумляла путников. Занимаясь всю жизнь исследованием минералов и горных пород, он незаметно приобрел черты каменности и в характере, и во внешности. Замещение структурой камня особенно коснулось лица, которое было конгломератом несоразмерных обломков, сцементированных человеческой плотью. Грани голубоватых кристалликов глаз искрились где-то далеко за окатанной галькой носа, который, казалось, был случайно выплеснут волной на гранитные скулы и плиту подбородка. Август прочитал на профессорской скрижали свой дальнейший маршрут. И вся его последующая жизнь круто развернулась и пошла, как связка альпинистов, в гору.

Всякий раз, подходя к профессору, Август подспудно ожидал увидеть, как на клинописной табличке, какие-то новые указатели, стрелочки и знаки.

Гордей придет, и мгла уйдет! Гордей Лукич, как вам моя версия этого солнечного утра? – задорно, как горнист, выдал приветствие Август. Вчера было пасмурно, и ему было приятно прибаутками напоминать профессору мотивы его далекой родины.

Профессор происходил родом из далекого Пермского края, где в таежных лесах середины XX века еще были живы патриархальные и частью старообрядные нравы и обычаи и где тогда часто встречались Фокии, Елисеи, Матвеи и Луки с Гордеями.

– Да, порядок будет… – пробурчал профессор, не отрываясь от бумаг.

– Вы и тут все хлопочете? – сказал Ава, намекая на вечную занятость профессора в последнее время.

Гордей Лукич как послушный ученик оторвался от бумаг, и коллекция минералов на его лице повернулась к Августу на обозрение. Галька носа выветрилась до красного, и слегка шелушились от солнца и ветра шпаты щек.

– Занят, бездельник мой дорогой, ой занят… Такие же проходимцы, как ты, написали беллетристику, приходится обнаучивать ея… – он вздохнул устало. – Нашим благодетелям с ГОКа отчет готовлю. Может, и пойдут у них тальки. Да надо еще подготовить отчет по анновскому гранату. Домой вернемся, там некогда будет. Вот показываю вам, бездельникам, пример, а вы… Взял бы и писал здесь автореферат, у тебя ведь защита осенью! – профессор никогда не выпускал воспитательских розог из рук.

– Так дысь… осень-то, поди, аж после лета будет. А как тут летом думать о защите? Тута надо… быть наготове, ловить момент! Как грится, каждый солнечный квант в яблочко! – Август улыбнулся игриво, и профессор разгадал намек.

– А… стреляешь все? Эт тоже нужно. Что ж, наши дамы – достойная цель. Как выставят мишени поутру, с яблочками, дынями да арбузами из своих прелестей, захочешь не промажешь. Вроде прицелился точно, и… шарах дуплетом! И… пропал совсем. Так что я бы на твоем месте все же построил для начала защиту – из-за укрытия и стрелять спокойнее.

– Боже мой, профессор, – Ава сделал круглые глаза и почесал затылок для иллюстрации своей безграмотности, – я сейчас схожу за блокнотом. Такие тезисы нужно запротоколировать.

– Хм, эти тезисы записывай, не записывай, все равно придется тебе да и всем остальным снайперам вроде тебя проходить на практике. Так уж пошло от Адама. Это Евино племя… э, ну да ладно уж… не отвлекай меня, чертенок! – профессор говорил достаточно эмоционально, играя тембром в тон содержимого беседы. Его легко было завести на разговор, часто переходивший в монолог-проповедь, и он иногда сам обрывал себя на полуслове, вздыхая: «Старею, болтлив стал, как радио». На этот раз он решил вместо экскурса в истоки человеческой греховности ограничиться житейским примером.

– Значит, было как-то прошлым летом… Я рассказывал уже кому-то. Ты не слышал? Да про этих греховодников на пирсе? Мы проходили мимо Солнечногорского и на ночь остановились там прямо на пляже. Я утром проснулся раньше всех, как обычно полюбовался восходящим солнцем с берега и уже хотел пройтись по пирсу, запечатлеть, так сказать, мгновения бесчеловечности, да раз – вижу… хорошо хоть, первый заметил там парочку в костюмах Адама и Евы. Голые попы сверкают в утренних лучах! Эти бесстыдники вот прямо там, на пирсе, голышом вдвоем… – и выдержал целомудренную паузу. – А так бы, если бы и не заметил, не знал бы, что и делать. Хорошо – они меня не видели. Мне было неудобно больше, чем им там, на пирсе. Я уже шел назад, а тут наши девочки вылезли из палатки. Пришлось крикнуть громко, чтобы этих развратников спугнуть.

Гордей Лукич, рассказывая всякие истории, использовал их как отдых. Передохнув, он всегда резюмировал беседу чем-нибудь полезным, в зависимости от ситуации. Чаще всего это было шуточное нравоучение в форме готового тезиса:

– Помнишь, как советовали древние завоеватели: прежде чем напасть на врага, найди в его лагере друга. Хотя вряд ли они сами следовали своему совету и, скорее всего, никаких советов не давали, а просто садились в седло и вперед… Но все же я бы на твоем месте больше думал о защите. Пока не будет крепких стен по периметру твоей территории, то сам подумай – куда свою добычу будешь стаскивать? Ага? Вот так-то, дружок.

Август понимающе хмыкнул, улыбнулся и направился по тропинке к морю. Даже короткие диалоги с профессором наводили его на пространные размышления об изумляющей превратности путей человека. Вот и сейчас уже в который раз промелькнули в памяти эпизоды жизни молодого Бектусова, рассказанные им самим в пору начала их знакомства. Тогда то ли совпали ритмы, то ли они были одного замеса, но случилась такая встреча, которая с первой минуты облачается в легендарные одежды и кажется долгожданной после осмысления случившегося. Оба находились в предчувствиях закипающего чайника, в моменте исповедальности, и одновременно будто бы прорвало переполненные терзаниями резервуары душ, и хлынуло наружу потаенное, невысказанное, и стало значительно легче.

Профессор по старой привычке всегда допоздна засиживался на кафедре и одним из последних покидал университет. Август, находясь на первичной стадии новоиспеченного ученого, охваченного лихорадкой неизведанных им научных знаний и гипотез, заваленного по макушку книгами, коллекциями, впечатлениями, сопровождал своего учителя и руководителя темы по дороге домой; а тут сверху было предрешено еще и жить им в одном направлении от работы. Во время этих запоздалых променадов по вечернему проспекту к остановке, ожидания там переполненной маршрутки, еще большего невольного сближения в ней, Август узнал о судьбе профессора больше, чем на то время знали его родственники, и, может быть, чуть меньше, чем его исповедник. Одна только история попытки самоубийства в девятом классе из-за трудно теперь припоминаемой рыженькой вертлявой одноклассницы чего стоила. Удивительным был метод разрешения от бремени безответной любви – прыжок с железнодорожного моста прямо на рельсы. Что-то нетривиально-талантливое было в этом, казалось бы, умалишенном желании доказать или объяснить всем свою правоту и силу. Август даже сказал профессору, что уже тогда в нем, видимо, созревал нестандартный подход к решению любой проблемы, который и является фундаментом научного способа мышления. Потом были восстановлены памятники профессорским учителям, друзьям, юношеским комплексам и фобиям перед женщиной, страхам псевдовоспитания и поведения. Некоторые короткие штрихи, изображающие терзания студента Бектусова после прощания с отчим домом и выходом в самостоятельное плавание, давали Августу богатый материал для размышлений. Из таких мелочей на примере профессора выстраивались теории о статусе человека вообще и в частности как о предельно индивидуальном творении, единственном в своем роде. Дальнейшая разработка гипотезы все же позволяла, хотя и с натяжкой, объединять «божьи творения» в узкоспецифические группы по виду комплексов и страхов. Можно сказать, что не наука профессора и не тема диссертации, предложенная Августу по прошествии некоторого времени, а сам профессор и подобные ему весьма загадочные и потому притягательные субъекты стали для Августа главным объектом исследования. И тут, видимо, начался его собственный акт творения. Нечаянно он стал сам для себя формулировать возможные объяснения происхождения, устройства и функционирования того, что называется «мир вокруг».

…А сейчас, проходя мимо своей палатки со спящей невестой внутри, Август почти дословно вспомнил давнее признание профессора, странное и неожиданное для человека, имеющего все необходимые атрибуты состоявшегося ученого мужа:

– Знаешь, вот что занимательно, дружок, мне приходится частенько выслушивать истории от разных молодых и не очень, кстати, бывают и великовозрастные «Ромео»… значит, выслушивать монологи несчастных влюбленных. Веду такие душещипательные и в некотором роде душеспасительные беседы. Одни – устали очаровывать и разочаровываться, другие – не могут никак очаровать кого хотят. И мне легко принимать на себя груз их проблем, так как я сам никогда в сознательном возрасте не страдал любовной лихорадкой. Подростковые шалости не в счет. Как-то раз, получив лошадиную дозу противоядия от неразделенных чувств, я навсегда, видимо, покинул ряды женских воздыхателей, чему, признаться, очень рад. А вот женился как-то автоматически, словно по расписанию. Глупости до свадьбы были? Вроде бы да. В общем, миновала меня эта лукавая катавасия с «да нет, нет да», и все прошло как под наркозом – безболезненно. А сейчас думаю, раз так это безболезненно прошло, то стоило ли мне вообще жениться, стоило ли следовать общепринятым установкам? Точно сказано: то, что не вызывает боли ценится… ну или оценивается неправильно. Искаженно. Да… А были бы тогда монастыри в горах, как сейчас, – ушел бы в монахи. Наверное, поэтому и хожу в горы. Сублимация мечты о духовности. В горах все покрепче и почище. И очарование не проходит.

И моя благоверная и единственная, можно сказать, нашла меня в горах, вот в таких, как сейчас, походах. Вошла, видимо, в отношения с духом гор и околдовала меня. На это ей потребовалось, правда, лет пять. Познакомились мы с моей Наташенькой в первых походах и были долго друзьями-туристами. И я долгие годы был ни сном, ни духом, ни в ухо, ни в рыло, как говорится, об истинных причинах ее увлеченности туризмом. А он оказался довольно эффективным методом достижения ею сугубо практичной цели – заманить меня в… воронку. Знаешь, на Караби-яйле есть карстовые воронки? Такие перевернутые конусы до 1015 метров глубиной, с трещинами и провалами и даже пещерами на дне. Ага, видел. И даже ночевал в них? Ну вот. В один осенний поход ночевку туристической группы было решено провести прямо посреди лунного пейзажа яйлы, хотя опытные горцы там не рекомендуют оставаться на ночь. Уж больно место необычное. Но бывает всякое, особенно когда в группе много творческих или просто эмоциональных элементов: художников, музыкантов, просто женский контингент. А вода поблизости там есть только внизу плато – живописный источник Су-Ат. А поздней, но еще теплой осенью, как ты знаешь, там проходят атмосферные аттракционы. Внезапно, частенько среди ночи или под утро, ложится плотный туман – «обезьяна» – и люди попадают будто в молочный суп. Или как в коробку с ватой. Ощущение инопланетности. И тогда по Караби нельзя ходить: во время посещения вас «обезьяной» можно банально шагнуть в обрыв или свалиться в воронку. И в одной из таких конусообразных ям мы как-то и очутились с моей будущей женой. Искали утром всей группой одну пропавшую ночью истеричку, которая поругалась со своим кавалером и ушла в рискованную темноту яйлы, решив, видимо, за одну ночь сделать из своего второстепенного избранника первоочередного спасителя. Ее расчет оказался неверным, так как парень и не мечтал о карьере ночного героя на плоской сцене Караби-амфитеатра, более предпочитая амплуа выпивохи у костра с друзьями. Утром вся группа переполошилась и с воодушевлением принялась искать пропажу, весело крича и улюлюкая. Такие происшествия вносят в стандартный поход запоминающиеся на всю жизнь часы киношного триллера, которые потом обрастают фантастическими вставками и диалогами. Мы вдвоем с моей Наташкой бродили между воронками, пока не утомились от безрезультатных поисков. Спустились на дно очередной воронки, так как сверху нельзя было ничего увидеть. В густо-молочном тумане мы оказались внутри перевернутого каменного конуса, а на его остроугольном дне зияла среди высушенной лежалой травы четкой чернотой трещина узкой пещеры. Мы заглянули в нее, но в темноте трудно было что-то разглядеть. Я достал фонарик. Когда тонкий луч нашарил узкие белеющие предметы внизу, Наташка вдруг вскрикнула и шлепнулась на траву. Лицо ее побелело, губы дрожали. Я тут же суетливо принялся ее успокаивать и обнял за плечи. Она уткнулась мне в грудь и обхватила вокруг спины так крепко, что я сам перепугался неизвестно чего. Кажется, именно тогда я всем существом ощутил жуткую суть человеческого одиночества. Потом я объяснял ей торопливо, что яйла это всего лишь пастбище для овец крымских татар и кости внизу это всего лишь старые останки какой-нибудь козы или овечки. Наташа долго слушала молча, будучи в объятьях, потом вдруг взглянула прямо мне в глаза и серьезно подвела итог: «Я хочу за тебя замуж».

Так карстовая воронка стала началом нашего брака. В ней я нахожусь и теперь. И каждый, кто связывает себя брачными узами, поселяется на луноподобной Караби-яйле, плоском плато. И бродят пары в тумане по этому полю боя, рискуя свалиться если не в обрыв, то в воронку.

Август ясно помнил, как будто это было вчера, что профессор после долгой паузы внятно и сухо добавил:

– А сбежавшая девчушка пришла сама. Да… Уже под вечер, когда мы все напряженно молчали и каждый наверняка не завидовал моему жребию гонца печальной вести к ее родителям. Она пришла и потом до конца похода молчала, несколько блаженно улыбаясь. Знаешь, как будто познакомилась с тем, кого долго искала.

Доктор геолого-минералогических наук в свои тридцать был коммунистом и секретарем парторганизации института, а в свои шестьдесят – глубоко верующим православным христианином. В природе не часто, но встречаются подобного рода замещения. Август после долгих блужданий по лабиринтам переплавленной профессорской сущности остановился на том, что затравкой при ее кристаллизации послужила банальная соринка шаблонного размера и незамысловатой формы, каких, в общем-то, пруд пруди на пыльных путях природы. Однако эта оказалась преднамеренно придавленной сверху тяжелым, более тяжелым, чем следовало бы, грузом. Оттого и пришлось здорово надуться душе, чтобы, непрестанно трудясь, одинокая тусклая песчинка изловчилась вырасти и стать, постепенно замещаясь и преображаясь, профессором-мегалитом. Как со стороны – значительный рост.

Уже покидая общество своего учителя, Август вдруг вспомнил про странные звуки-крики, то ли разбудившие, то ли приснившиеся ему. Остановившись в нерешительности, он резко развернулся в пол-оборота и снова оторвал профессора от научных раздумий:

– Гордей Лукич… Вы не слышали сегодня утром… такой звук странный? Откуда-то с моря. То ли птица кричала так загадочно, то ли… люди гоготали, как птицы… не слыхали? Или мне это…

_– Птица? А… так это не птица, дружок. Это насекомое такое… – профессор говорил, не отрываясь от своих бумаг и не покидая мира своих научных формулировок, – точнее, машина, называемая в народе стрекозой. Да… значит, если еще термограммы и ренгеноструктурный… да-да, дорогой мой лежебока, это была стрекоза… по-научному называемая геликоптер. Смешное слово, правда? Да… но вот что любопытно… – он вдруг поднял свое ученое лицо и внимательно взглянул на Августа. Снял очки, отчего его глаза вдруг выглянули жутким минотавром из глубокой пещеры.

– …Ты знаешь, вертолет был белого цвета, то есть не военный. Это были не пограничники, а частники. Что, в общем-то, и странно. Да… и они два раза очень низко пролетели над нашей бухтой Любви. Звук был действительно похож на лопающиеся шарики. Вот так. Видимо, богатеи развлекаются… Ну ступай, а то мне нужно закончить к обеду.

Профессор Бектусов снова надел очки, принял человеческий облик и ушел в мир науки, для него более животрепещущий и не такой сиюминутный.

Август пошел по тропе к морю мимо разноцветных палаток лагеря, в которых слышалась утренняя какофония пробуждения: девочки шептались и тонко хихикали, обсуждая перипетии прошедшей ночи; мальчики неудовлетворенно бурчали осипшими от ночной прохлады и горячительных напитков голосами. Контрастно молчали немногочисленные семейные палатки. Там царила упорядоченная тишина отрепетированного годами совместного утра.