Как продать душу и получить сдачу

Он не планировал этого похода. Но после визита координатора и леденящих душу слов о «чистоте восприятия» этот жёлтый огонёк стал навязчивой идеей. Последним клочком реальности в мире, ставшем высококачественной, но абсолютно безвкусной подделкой.

Костёл, а точнее, старая котельная, оказалась больше, чем казалось издалека. Кирпичное, обугленное временем и копотью здание с высокой трубой, которая уперлась в низкое, свинцовое небо. Огонёк светил из полуподвального окна, забранного решёткой. От двери, обитой потрескавшейся жестью, вверх поднимался слабый столб пара. Здесь было тепло. По-настоящему тепло, не как от бесшумных климатических систем в его башне, а живым теплом от огня.

Дверь отворилась сама, едва он поднялся на скрипящую ступеньку. Изнутри пахнуло дымом, горячим металлом, чем-то сладким – вареньем? – и старой кожей.

– Заходи, путник, раз пришёл. Дверь на мороз не держат, – раздался голос. Не старый, а именно древний, как этот кирпич. В нём скрипели жернова и потрескивали поленья.

Артём вошёл. Его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, разорванному лишь светом от топки массивного парового котла и керосиновой лампы, висящей на крюке. Пространство было загромождено удивительными вещами: груды старых книг в потрёпанных переплётах, части механизмов непонятного назначения, связки сухих трав, медные чаши, чертежи на пергаменте, покрытые точными, но безумными пометками.

А посреди всего этого стоял Он. Хранитель этого места. Человек, которому, наверное, было сто лет. Или двести. Или он просто был вне времени. Высокий, сухой, как щепка, одетый в промасленную кожаную куртку и грубые штаны, заправленные в сапоги. Его лицо было изрыто морщинами, как руслами высохших рек, а борода, седая и пышная, отливала в огне медью. Но глаза… глаза были ярко-голубыми, ясными и невероятно живыми. В них горел тот же огонь, что и в топке.

– Артём, – сказал старик, не спрашивая. – Идёшь с Ледяной Вершины. От Златоуста. Чувствуется за версту.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он инстинктивно прикрыл руку с часами полой дорогого пальто.

– Кто вы?

– Звать можно Кузьмичом. Сторож. Кочегар. Картограф пустот, – старик повернулся, взял огромными, покрытыми ожогами и мозолями руками чугунный чайник и налил что-то дымящееся в две жестяные кружки. – Садись. Выпьешь? Не отравлено.

Артём сел на пень, служивший табуреткой. Он взял кружку. Напиток внутри был тёмным, смолистым и пахнул дымом, полынью и ещё чем-то неуловимым. Он сделал глоток. И обомлел.

Вкус. Настоящий, огненный, обжигающий и сложный вкус ворвался в его омертвевшие рецепторы. Он почувствовал горечь трав, сладость дикого мёда, кислоту лесной ягоды и глубокое, земляное послевкусие. Во рту не было ни меди, ни пустоты. Была жизнь.

– Что это? – прошептал он.

– Просто чай. Из того, что растёт на пустырях, – усмехнулся Кузьмич, присаживаясь на противень. – А тебе кажется нектаром, потому что ты давно не пил ничего настоящего. Он у тебя всё отфильтровывает. Сущность.

– Златоуст?

– Он и ему подобные. Паразиты на складках реальности. Покупают то, что люди не умеют ценить, и продают им взамен блёстки. А то, что ты называешь «сдачей» – это не сбой. Это правда.

– Какая правда? – Артём сжал кружку, боясь, что вкус исчезнет.

– Правда о мире без души. Он – плоский, безвкусный и лишённый глубины. Но твоё сознание не может с этим смириться. Оно цепляется за старые, сильные воспоминания, чаще всего – самые болезненные. Унижение. Бедность. Отчаяние. Чтобы хоть что-то чувствовать. Это не мелочи, мальчик. Это крик того, что от тебя осталось. Эхо.

Артём молчал. Слова старика падали прямо в самую суть его кошмара.

– А огонёк? Почему я его увидел?

– Потому что ты начал искать. Бессознательно. Этот огонь – не для всех. Только для тех, кто ещё не полностью превратился в марионетку. Для тех, у кого ещё шевелится «сдача». Это маяк. Один из немногих.

– Маяк от чего?

– От них, – Кузьмич кивнул в сторону, будто указывая на весь невидимый мир за стенами. – От системы. От того, чтобы ты окончательно не забыл, каковы на вкус настоящие вещи. И отчасти… для меня. Чтобы знать, кого ждать.

Он отпил из своей кружки и пристально посмотрел на Артёма.

– Часы покажи.

Артём нехотя закатал рукав. Платиновый циферблат холодно блестел в огне. Кузьмич посмотрел, не дотрагиваясь. Его лицо стало серьёзным.

– Прямой контракт. Десять лет. Жёсткие условия. Нельзя навредить себе. Стандартная ловушка.

– Ловушка?

– Конечно. Они знают, что через год-два эта «чистота восприятия» сведёт с ума. Захочется вырваться любой ценой. Но прямо навредить себе нельзя – контракт расторгнут досрочно с конфискацией. Значит, остаётся только одно…

– Искать лазейку, – досказал Артём.

– Умнее, чем выглядишь, – хмыкнул Кузьмич. – Но лазеек не бывает. Бывают только… альтернативные условия выкупа.

«Выкуп». Слово повисло в воздухе, горячее и опасное, как раскалённый уголёк.

– Можно выкупить душу обратно?

– Не совсем. То, что ушло, уже не вернуть в прежнем виде. Но можно… перезаключить договор. На иных условиях. Не с ними, а с самой реальностью. Это безумно сложно, невероятно опасно и требует того, чего у тебя почти нет – настоящей воли. И времени. Которого у тебя, – он снова кивнул на часы, – ограниченное количество.

Артём почувствовал странный прилив энергии. Не надежды – она была слишком хрупкой для этого места. Скорее, азарта. Как будто он нашёл первую ниточку в лабиринте, где считал себя навеки потерянным.

– Что нужно делать?

– Во-первых, учиться снова чувствовать. По-настоящему. Не через призму боли, а через суть вещей. Этот чай – начало. Во-вторых, искать других. Таких же, как ты. Не всех подряд – тех, кто ещё не сломался окончательно, у кого «сдача» проявляется ярко. Их можно отличить. В их глазах будет не только ужас, но и вопрос. В-третьих, собирать «сдачу».

– Как коллекционировать?

– Не коллекционировать. Осознавать. Каждый раз, когда ты чувствуешь этот фальшивый вкус, видишь это искажённое отражение – ты должен не просто злиться. Ты должен понять, на какое именно истинное ощущение оно указывает. Голод за котлетой из общепита? Ностальгия за вкусом детского пряника? Это карта, мальчик. Карта твоей утерянной территории. Записывай. Запоминай. Это твоё оружие.

– Против них?

– Против забвения. Они стирают тебя, слой за слоем. «Сдача» – это следы стирания. Если ты их прочитаешь, ты поймёшь, что именно теряешь. И, возможно, найдёшь, как это вернуть. И последнее… – Кузьмич встал, его тень гигантским стражем легла на стену. – Узнай, что скрывается за твоим «успехом». Посмотри, что происходит на самом деле на твоих заводах, с твоими проектами. Не с финансовыми отчётами, а с людьми, с веществом. Ты удивишься.

В этот момент часы на запястье Артёма издали тихий, но отчётливый щелчок. Стрелка, отсчитывающая дни, передвинулась на одно деление. Кузьмич взглянул на них.

– Иди. Тебя уже ищут. Твоё отсутствие в башне заметили. На обратном пути не смотри по сторонам. Если услышишь шёпот из темноты – не отвечай. Они любят тех, кто начинает задавать вопросы.

Артём встал. Тело было тяжёлым, но ум пронзительно ясным.

– Почему вы помогаете?

– Я не помогаю. Я поддерживаю огонь, – старик повернулся к топке и швырнул внутрь увесистую чурку. Искры взвились кверху. – А чтобы огонь горел, нужны дрова. Ты и такие, как ты – это дрова. Может, сгорят дотла. А может, из тебя получится хороший уголь. Жаркий и долгий. Всё лучше, чем стать безликой пылью в их коллекциях. Теперь иди.

Артём вышел в холодную ночь. Дверь закрылась за ним, оставив лишь узкую полоску жёлтого света под ней. Обратный путь казался иным. Темнота была не просто пустотой. Она была населена. Он чувствовал на себе взгляды, слышал шорохи, будто что-то большое и невидимое проползало рядом по бурьяну. Воздух местами становился ледяным и густым. Он помнил наказ – не смотреть, не отвечать. Он шёл, уставившись на далёкие огни своих башен, сжимая в кармане кулаки, в которых ещё жило тепло жестяной кружки.

Когда он вышел к знакомым улицам, к свету фонарей, он обернулся. Котельная была лишь тёмным пятном вдали. Но огонёк горел. Теперь он знал, что это не галлюцинация.

В лифте своей башни он поймал себя на мысли, что ждёт привычной тошноты от собственного отражения в полированных стенах. Но её не было. Была лишь усталость и новый, острый вопрос в глазах того, кто смотрел на него.

В квартире его ждало «послание». На столе из белейшего мрамора, где ничего не должно было лежать, лежал один-единственный предмет. Сухой, сморщенный гриб-трутовик, точь-в-точь как те, что росли на старых берёзах у котельной. Он лежал на идеально гладкой поверхности, как вопиющий абсурд.

Артём взял его. Гриб был лёгким и шершавым. И настоящим.

Он подошёл к окну. Город лежал внизу. Но теперь он видел не просто скопление огней. Он видел систему. Матрицу, где одни клетки сияли холодным неоном – башни вроде его. Другие тонули во тьме – заброшенные районы. А кое-где, совсем редко, мерцали тёплые, жёлтые точки. Одна – там, откуда он пришёл. Другая – далеко на севере, в старом заводском квартале. Третья – едва видимая, в районе снесённых деревянных домов.