Пять сказок о пугалах

Новое пугало прислонился к стене у двери и грустно смотрел на вход. Волосы, поверх мешка, из которого была его сделана голова, трепались на ветру, а белая рубашка покрылась ледяной коркой; на простодушном лице с веснушками хоть и была нарисована улыбка, но в свете фонаря она казалась несколько уставшей.

– Давно стоишь? – спросил Старая Шляпа.

– Часа полтора. Не знаю точно, часов-то нет, – сказал Соломенные Волосы, – найдется местечко?

Место ему конечно нашлось.

Все что Соломенные Волосы знал о своем происхождении, он рассказал в первый же день: его сделали для какой-то сельской выставки, но пока туда везли, он сломался, так как его скелет был сделан из тонких реек, чтобы выглядеть изящнее. Водитель пожалел пугало, сделав ему новый скелет из коряги, валявшейся у дороги, воткнул в землю в ближайшем поле, там и оставив. Рассказал, как он пережил пожар и остался живым. Позже выяснилось также, что, несмотря на некоторую скрюченность и неказистость, он выглядел больше других пугал и, к тому же, обладал недюжинной силой.

– Когда меня вытаскивали из земли, один из людей потянул себе спину, – говорил он чуть виновато, но не без гордости.

– Еще один тугодум! – прокомментировал Черное Крыло, когда позже заглянул в щель под крышей сарая посмотреть, как идут дела у пугал.

– Вот я сейчас… – возмутился Соломенные Волосы, но ворон только хрипло расхохотался в ответ.

Новое пугало долго не мог понять того, что Черное Крыло донес до Старой Шляпы в самом начале и очень долго пытался хоть как-то испугать птицу и, в конце концов, так надоел ворону, что тот назвал его самым глупым из всех пугал.

Скорее всего так и было: Соломенные Волосы даже не пытался задаваться теми вопросами, что терзали Старую Шляпу, а когда последний рассказывал ему о смысле жизни и делился наблюдениями за людьми, всякий раз отвечал:

– Понятно.

И становилось понятно, что Соломенным Волосам не только ничего не понятно, но и не слишком интересно.

– Наш друг просто не мучает себя вопросами, – говорил Пустая Голова, вызывая искреннее недоумение Старой Шляпы, – и ничего плохого в том нет. Допустим, твой пернатый приятель тоже не мучается, и это ему совершенно не мешает жить.

– Чайник дело говорит, – каркал Черное Крыло.

У Старой Шляпы не находилось аргументов, чтобы спорить, но в глубине души он верил, что у пугал с людьми гораздо больше общего, чем у воронов. И не так важно было, что у птиц было сердце, и они дышали, а пугала нет. Дело было даже не в том, что у пугал были руки и внешне они больше птиц походили на людей. Он просто не мог объяснить этой общности. Более того, Старая Шляпа начал подозревать, что ворон все-таки не понимал некоторых вещей и потому часто отвечал на вопросы, вроде: как люди могут ругаться и при этом желать быть вместе – следующим образом:

– Ты просто не понимаешь сути своего вопроса. То, что они орут друг на друга, никак не связано с их настоящим отношением друг к другу, – хотя это не выглядело никаким ответом.

Или просто начинал ругаться, называя пугало бестолочью и не давая никакого ответа вовсе.

И хотя Старая Шляпа в самом деле многого не понимал, ему казалось, что ответ где-то рядом – что еще немного, и он все поймет.

И еще, он не считал что орать друг на друга и жить вместе – в нормальном порядке вещей.

– Я бы хотел, чтобы ей, – Старая Шляпа имел ввиду ту девочку, – было лучше, чем сейчас. Чтобы она не жила так же, как ее родители.

Но как этого достичь – он не знал.

– Попытки переделать человечество еще ни разу не заканчивались успешно, – сказал Пустая Голова, – об этом свидетельствует многолетняя история.

– Причем тут все человечество? – Старая Шляпа о таких масштабах даже боялся задумываться, – я думаю только об одном человеке.

Но пока он рассуждал, Соломенные Волосы быстро и очень просто подобрал свой ключик к детям.

Однажды, во второй половине дня, Старая Шляпа, выйдя из сарая, увидел, как девочка, ее сестра, несколько детей из соседних домов и Соломенные Волосы лепят снеговика. На девочке был надет зеленый пуховик с мехом на капюшоне, уже мокрый от снега, но она этого не замечала и так радовалась снеговику, будто получила подарок, прямо в тот момент говоря окружающим, что надо бы взять из дома морковку, чтобы приделать ему нос.

Тогда Старая Шляпа еще не знал ревности или зависти и потому то ощущение, что родилось в его душе, сложно было назвать одним из этих двух слов. Он подумал, что и правда, наверное, он дурак, раз сам до такого не додумался. Пугало сел на теплотрассу и принялся любоваться строительством очередного подобия человека, сделанного без какой-либо цели, просто так, из самой любви к созиданию.

– Давай к нам! – махнул ему рукой Соломенные Волосы, – его голова тоже намокла и потемнела, но, как и девочка, он не обращал на это внимания. Девочка тоже обернулась и махнула рукой, а ее улыбка была такой счастливой, что внутри Старой Шляпы потеплело.

Но подходить он постеснялся.

– Надо будет Соломенным Волосам потом подкрасить лицо, – сказала Глаза-Бусины, сев рядом, – кажется оно немного потекло. Нашла в сарае банку с краской. Если сможем ее открыть, то давай подкрасим?

Старая Шляпа только кивнул в ответ; в тот момент его куда больше занимали дети. Маленькие человечки вместо того, чтобы жаловаться на холод, как обычно делают их родители, с таким энтузиазмом создавали снеговика, что это выглядело гораздо более естественным, чем все, что пугало видел в окнах.

– Здорово, – сказал он, и Глаза-Бусины кивнула, хотя, может быть и не поняла, что Старая Шляпа имел ввиду, под этим словом.

– Дети – отличные создания, – заявил Соломенные Волосы тремя часами позже, когда все разошлись по домам, а он вернулся в сарай, опасливо подойдя к старой буржуйке, которую пугала реанимировали, чтобы сохнуть от мокрого снега.

– Как ты нашел с ними общий язык? – якобы безразлично поинтересовался Старая Шляпа.

– Просто предложил помочь той девочке, что тебе нравится. А потом подошли другие ребята.

Ночью, когда Глаза-Бусины и Соломенные Волосы уже делали вид, что спят, а Пустая Голова читал книгу, Старая Шляпа вышел из сарая. Поднималась метель и ветер трепал фрак пугала, оставляя на нем снежную крошку, задувая ее внутрь, грозя вконец изорвать уже изорванное, но Старая Шляпа не очень переживал за старую одежду: у него уже был припасен на смену замечательный почти новый пиджак, выброшенный кем-то небережливым на улицу.

Снеговик стоял в свете фонаря над подъездом. Слегка неказистый, чуть кривой, но зато сделанный девочкой. Она вылепила ему голову и прикрепила глаза из камешков – разного размера, отчего казалось, что снеговик задорно прищуривается, глядя на мир.

– Эй, – позвал Старая Шляпа, – как ты тут? Не боишься, что тебя ветром сломает? Может быть тебя перенести куда-нибудь в другое место?

Снеговик покосился на пугало и ответил:

– Не страшно, я и так вряд ли долго устою. Но спасибо за заботу.

Через два дня какие-то люди развалили снеговика на части: разбили ему лицо, сломали руки-ветки и растоптали тело.

– Какой ужас, – говорила Глаза-Бусины, – что плохого он сделал? Кому это могло понадобиться? Я думала, что снеговик простоит до весны.

– Да сами дети его и сломали! – объявил Черное Крыло часом позже, – я видел. Что, Шляпа, все еще хочешь походить на людей?

Он хохотал, кружа над стоящими перед останками снеговика пугалами.

– Не верю, – сказал Старая Шляпа, положив руку на плечо Глазам-Бусинам – так делали люди, когда одному было плохо – обнимал или клал руку на плечо.

– Возможно-возможно, – сказал Пустая Голова, издали глянув на то, что раньше было снеговиком, – детям свойственна немотивированная агрессия. Так пишут в книгах.

– Взрослым тоже свойственна! – каркал ворон, – в этом и отличие! Люди убивают из развлечения. Им это нравится. Понимаешь, бестолочь такая? Поэтому мы вас и не боимся – пугала на это неспособны. А ты еще удивлялся тому, что видел в окнах. Им нравится причинять друг другу боль. Нравится! Нравится!

– Не верю, – повторил Старая Шляпа.

И лишь Соломенные Волосы ничего не сказал, но позже, после обеда, вышел и принялся катать из снега шар.

– Зачем? – удивился Старая Шляпа, – хочешь, чтобы и его тоже сломали?

– Конечно не хочу, – Соломенные Волосы остановился и подобрал морковку-нос, оставшуюся от прошлого, – просто так правильно.

Нового снеговика тоже быстро сломали, но Соломенные Волосы это не остановило, и он сделал третьего. А потом четвертого.

Чертвертого снеговика попытался разрушить сам Старая Шляпа. Ночью, когда никто не видел, он подошел к нему и пнул, отбив от нижнего шара небольшую часть.

– Зачем ты это делаешь? – спросил снеговик. В его голосе не было ни боли, ни сожаления, только удивление, – я ведь могу умереть.

– Я… я не знаю. Я слышал, что люди ломают для удовольствия, – ответил пугало.

– Понятно. Ну как? Чувствуешь удовольствие?

Старая Шляпа не нашелся что ответить и просто сбежал в сарай.

Утром и этот снеговик оказался сломан, но Соломенные Волосы сделал нового, а когда сломали и его, еще одного. Последний снеговик простоял полтора месяца и сломался сам, во время оттепели, когда изрядно подтаял.

По мнению Пустой Головы, снеговики являлись фаталистами. Зная, что их век недолог, они не печалились своей судьбы и вообще крайне легко относились к собственной жизни. Пустая Голова развивал свою теорию, обсуждая ее с последним снеговиком, но тот не особо разбирался в таких терминах, как фатализм.

Старая Шляпа думал о другом: выходило, что дети тоже были не теми, у кого можно было учиться, и, что страшнее, она – его любовь, выходит, была такой же – бессмысленно жестокой? Как быть в этом случае?

– Верить, – вот что ответил Пустая Голова, после прочтения выброшенной в мусорный ящик Библии, – нет объективных причин для веры, но верить все равно надо. Есть мнение, что люди могут быть гадкими в разной степени и в разных ситуациях, но в душе они все равно хорошие, потому что их создал добрый Бог. Просто их испортили. Как кто? – спросил сам у себя и сам же ответил, – дьявол, конечно.

На вопрос «кто такой дьявол?» Пустая Голова заявил, что это голая метафизика и нельзя все понимать буквально.

– Ха! – сказал Черное Крыло, – ты им будешь верить до тех пор, пока тебя не сломают. А когда сломают – будет уже не до метафизики. Это называется «не успел подставить вторую щеку, пока ломали ноги».

Старая Шляпа не понял ни Пустую Голову, ни Черное Крыло. Но идея верить в то, что дети в целом, и его любимая девочка в частности, – хорошие, ему понравилась.

Если, – как думал он, – постараться исправить эту испорченность, то из детей потом не вырастут странные взрослые, которые совершают такие парадоксальные поступки, какие пугало видел в окнах. Кроме того, если дети и правда подражают взрослым, то есть смысл дать им другой пример для подражания. Но какой – он не еще знал.

Однажды, когда девочка возвращалась из школы вместе со своей сестрой, Старая Шляпа встретил их у двери подъезда.

– О, опять он, – младшая сестра недружелюбно оглядела пугало. Старая Шляпа уже знал, что дети из одной семьи делятся на старших и младших согласно очереди появления на свет и знал, что старшинство во многом определяло их статус. У детей считалось, что старшие ближе к взрослым и, стало быть, лучше. Кроме того, старшие были лучше развиты и, следовательно, физически сильнее, а это многое решало. Об иерархии по степени физического развития Старой Шляпе поведал Черное Крыло, оказавшийся, как выяснилось, настоящим специалистом в этом вопросе.

– Если кратко, то кто сильнее, тот и прав, – заявил он.

Но в случае этих сестер, правило старшинства работало не всегда. Старая Шляпа заметил, что младшая сестра была явно сильнее старшей – его любимой. Дело было не столько в физической силе, сколько в уровне активности. Младшая всегда была инициатором всех игр и нередко случалось так, что в этих играх старшая, несмотря на свое право первой по появлению на свет, проигрывала.

– Позвольте обратиться? – вежливо спросил у них Старая Шляпа, по очереди глядя то на старшую, то на младшую.

Обе девочки смотрели на него. Старшая с интересом, младшая – насупленно, уперев руки в бока.

– Мы тут недавно, – продолжил он, – и я не совсем понимаю некоторых вещей. Вам хорошо, вы можете всему научиться в школе. А нас учить некому. Ничего, если я, время от времени, буду вас спрашивать о том, что мне непонятно? Я постараюсь не навязываться слишком часто.

– Нельзя! – отрезала младшая сестра, а когда старшая попробовала ей возразить, схватила ее за руку и сказала, – пошли домой, нас бабушка ждет.

Старая Шляпа так и не понял причины отказа.

– Может быть со мной что-то не то? – спрашивал он после у других пугал.

– Все с тобой в порядке, – отвечала ему Глаза-Бусины, – для пугала. Мы все не такие. Попроще, что ли. Не всем с нами интересно.

– Не всем людям даже друг с другом интересно, – отозвался из своего угла Пустая Голова, – скажи спасибо, что тебе вообще ответили.

Но все-таки, на следующий день, в дверь сарая постучали и, открыв ее, Старая Шляпа увидел ее.

– Я вам буду помогать, – сказала девочка, – только когда сестра не видит. Хорошо?

– Хорошо… – растерялся Старая Шляпа, хотя позже уверял, что от счастья хотел подхватить ее на руки и закружить.

Она кивнула и ушла.

– Не ищи в этом логики! – заявил, узнав об этом, Черное Крыло.

Но пугало и не собирался, ему и без логики было хорошо.

С тех пор девочка регулярно заходила в гости к Старой Шляпе и рассказывала о себе, время от времени расспрашивая и о пугалах.

– А вам не холодно? А что вы едите? А как вы ходите, если у вас нет ног? А вы не боитесь сгнить?

После таких вопросов Старая Шляпа понимал, что и о себе знает немногое, не то что о людях.

Однажды девочка задержалась в школе, а после вернулась с мамой. На лице у нее были такие же штуки, называемые очками, какие имелись у всех пожилых людей. Старая Шляпа видел такое и раньше, но никогда не задумывался о назначении, считая их просто атрибутом возраста.

– Дедушка сказал, что у всех со временем портятся глаза. У кого-то раньше, у кого-то позже. У меня, вот, сейчас. Хочешь примерить?

Старая Шляпа посмотрел через очки, но от увиденного сквозь них лишь голова закружилась – настолько все было размытым. Несколько дней он не мог понять, как через них можно хоть что-то разглядеть, прежде чем Пустая Голова, как мог, показал ему эффект оптического приближения в найденном старом учебнике физики.

– А у тебя зрение когда-нибудь испортится? – спросила девочка.

Старая Шляпа этого не знал, но лишний раз убедился, что быть взрослым – это не всегда хорошо. Чем-то нужно пожертвовать во имя взросления: зрением или необходимостью менять свое время на деньги. И чем ты старше, тем больше требуется жертв.

– А потом что? – спросил он.

– Когда потом?

– Ну… проходит время, портятся глаза, портится что-то еще…

– А… – отвечала девочка, – потом начинают болеть кости, потом сердце… становишься толстым, покрываешься морщинами с головы до ног. Начинаешь шаркать при хотьбе и умираешь.

– А потом что?

– По разному, – девочка пожала плечами, – кто-то говорит, что на небеса попадешь, а кто-то говорит, что совсем ничего не происходит.

Старую Шляпу изумила та легкость, с какой девочка об этом рассказывала. Дело было даже не в том, что он не мог представить ее морщинистой, толстой и шаркающей. Он был уверен, что будет любить девочку и такой. Но то, что начинается за смертью… Старая Шляпа мог многое представить, несмотря на то, что многого не понимал. Но принять, что его однажды не будет, и что в один из дней он не будет никого встречать у входа и не узнает ничего нового – пугало не мог. Старая Шляпа видел себя неотъемлимой частью мира и не предполагал, что мир может существовать как-то иначе, где его не существует. Конечно, с позиции логики это было возможно, но представить – нет.

– Да, черт побери, это нормально! – говорил Черное Крыло, – смерть естественна.

– Никто не знает, что находится за границей жизни, друг мой, – сказал Пустая Голова, – поэтому всех пугает не столько сам факт смерти, сколько то неведомое, что таится по ту сторону. На эту тему есть немало теорий, в том числе и религиозных, как, например, упомянутые твоей пассией небеса.

Но Старая Шляпа все равно не понимал.

Однажды ночью, когда луна светила во всю свою мощь, и ее отражение в темных окнах казалось исходящим изнутри дома, он вышел на улицу.

Снеговик, последний, сделанный Соломенными Волосами, стоял на своем месте, чуть посеревший, чуть потерявший свою форму, но все еще живой, вооруженный кем-то брошенной сломанной деревянной лопатой для уборки снега, со старой кепкой на голове, найденной пугалом на помойке. Тень от козырька кепки падала на глаза-камешки, отчего казалось, будто тот спит.