Хирург моей души. Верните мне сына, барон!

Глава 9(/Прохор/Генри)

Вода в медном тазу была ледяной и пахла уксусом. Я методично оттирал руки, глядя на свои покрасневшие пальцы. Они дрожали. Впервые за пять лет в этом проклятом мире, где я выживал лишь благодаря своей холодности и скальпелю, мои руки меня предали.

— Барон? — Ганс стоял у дверей соляной залы, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел так, словно только что увидел, как покойник встал и попросил эля. — Вы… вы закончили? Маркиза велела подать вам ужин в малую гостиную.

— Уйди, Ганс, — бросил я, не оборачиваясь. — Унеси тазы. И проследи, чтобы инструменты прокипятили еще раз. Долго.

Помощник молча собрал вещи и вышел, пятясь. Ганс был хорошим парнем, преданным как пес, но сейчас его присутствие душило меня. Мне нужно было остаться одному в этой стерильной, вычищенной до блеска зале, которая так пугающе напоминала мою прошлую жизнь.

«Аритмия — это не приговор... Cor meum».

Слова из письма жгли мой мозг. А потом — её голос. Там, у операционного стола. Она назвала меня «Прош».

Это имя не принадлежало барону Генри фон Шталю. Оно принадлежало Прохору Ивановичу, кардиохирургу из другой реальности, который пять лет назад потерял всё в синем мареве аварии.

Я подошел к столу, на котором еще сохранились следы недавней манипуляции. Зеркала-рефлекторы, расставленные этой девчонкой, всё еще поблескивали в свете догорающих ламп.

— Кто ты такая? — прошептал я в пустоту, и мой голос сорвался, превратившись в хрип. — Кто ты, черт тебя дери?

Мой рациональный ум хирурга, привыкший раскладывать мир на органы и системы, лихорадочно искал объяснение. Шпионаж? Маркиз Филипп — старый, подозрительный параноик. Мог ли он найти кого-то из «наших», другого попаданца, который знал меня в Москве? Мог ли он выпытать у него мои секреты, мою латынь, мои домашние имена, а потом обучить эту золотоголовую куклу, чтобы она манипулировала мной?

Но техника… Техника пункции. То, как она подсказала поднять руку пациента. Это нельзя выучить по бумажке. Это — мышечная память. Это — сотни часов в операционной, где ты чувствуешь локоть ведущего хирурга и знаешь, какой угол наклона нужен для иглы, прежде чем он сам это поймет.

Я стиснул зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло.

«Нет. Кларе было сорок пять. Она не была этой юной маркизой с кожей цвета сливок. Моя Клара… она была земной. Мудрой. С морщинками у глаз, которые я обожал целовать».

Я вспомнил, как она смеялась. И как она плакала, когда мы открывали нашу клинику.

Эта Каталинабель… она была слишком совершенна. Слишком молода. Слишком красива. Она была похожа на модель с обложки журнала, а не на женщину, прожившую со мной двадцать лет.

— Галлюцинация, — выдохнул я, прижимая ладони к вискам. — Посттравматический психоз. Пять лет одиночества наконец-то добили мой мозг.

Я вышел из залы. Коридоры замка д’Орсе казались мне бесконечными. Запах полыни преследовал меня. Я знал, что это она велела добавить её в воду для мытья полов. Она знала, что я люблю этот запах.

Откуда, черт возьми, она всё это знает?

Я направился в спальню маркиза. Мне нужно было провести контрольный осмотр после пункции, но на самом деле я просто искал повод увидеть её снова. Проверить свою теорию о безумии.

Дверь в покои Филиппа была приоткрыта. Я остановился в тени коридора.

В комнате горела всего одна лампа, затененная листом пергамента. Филипп спал — его дыхание было тяжелым, но уже не клокочущим. А у его постели, в глубоком кресле, сидела Каталина.

Она не заметила моего появления. Она сидела, подавшись вперед, и её золотые волосы тяжелым шелком рассыпались по спинке кресла. Она держала руку маркиза в своих ладонях.

Я замер, наблюдая. Она не просто держала его за руку. Она проверяла пульс. Но не так, как это делали местные лекари, щупая запястье. Она приложила два пальца — указательный и средний — к его сонной артерии на шее. Движение было машинальным, отточенным до автоматизма. Глаза её были полузакрыты, губы беззвучно шевелились, отсчитывая ритм.

— Тише, тише… — шепнула она, и в её голосе я услышал ту самую интонацию, которую Клара использовала в реанимации, когда разговаривала с пациентами после наркоза. — Сердце знает дорогу. Просто дыши. Мы держим ритм.

Меня обдало жаром. Этот шепот. Эти слова.

«Мы держим ритм».

Я сделал шаг из тени. Каталина вздрогнула и обернулась. На её лице промелькнула гамма чувств — от испуга до щемящей, невыносимой нежности, которая тут же спряталась за маской вежливой сдержанности.

— Барон, — она быстро встала, поправляя платье. — Вы не спите? Маркизу стало лучше. Хрипы ушли.

— Я пришел сменить повязку, маркиза, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как кусок гранита. — И провести аускультацию. Прошу вас, не мешайте.

Я подошел к кровати, подчеркнуто игнорируя её присутствие. Моя аура — тот самый стальной купол, который я выстраивал пять лет — сейчас трещала по швам. Я чувствовал её тепло рядом. Запах полыни и лаванды исходил от её кожи, забивая все остальные запахи.

Я достал свой деревянный стетоскоп. Мне нужно было послушать легкие Филиппа, но я едва слышал что-то за грохотом собственного сердца.

— Ганс! — окликнул я, не оборачиваясь. — Мне нужен свет.

Ганса не было рядом. Но рука Каталины уже подняла лампу. Она направила луч точно на грудь маркиза, туда, где белела повязка. Свет не дрожал. Она держала лампу так, чтобы тень от моей головы не падала на рабочее поле.

Я потянулся к столику за пинцетом, чтобы снять старый лен. Мои пальцы коснулись пустоты — я не глядя промахнулся мимо инструмента.

И тут же в мою раскрытую ладонь лег пинцет.

Не просто лег. Она подала его коротким, четким ударом в ладонь, чтобы бранши инструмента сразу оказались под моими пальцами.

Это был «удар ассистента». Высший пилотаж операционной сестры.

В Москве мы могли оперировать с Кларой часами, не произнося ни слова. Она знала, что мне нужно, по малейшему движению моего плеча. Она вкладывала инструменты в мою руку так, что я чувствовал себя многоруким божеством.

Я замер. Пинцет в моей руке казался раскаленным.

— Кто… — начал я, но голос подвел меня.

— Продолжайте, барон, — тихо сказала она. — У края раны небольшое пропитывание. Нужно обработать края.

Она знала. Она видела проблему раньше, чем я успел её осознать.

Я начал менять повязку. Мои движения были резкими, почти грубыми. Я злился на неё, на себя, на этот мир. В какой-то момент свет упал неудачно, и я не увидел глубину канала прокола.

— Проклятье, — прорычал я. — Ничего не видно в этой копоти.

Каталина не ответила. Она отошла к стене, взяла одно из зеркал-рефлекторов и вернулась. Она повернула его под странным, на первый взгляд невозможным углом, поймав свет от дальней свечи и направив его отражение от белой стены прямо в полость раны.

В моей голове словно взорвалась граната.

2015 год. Ноябрь. В клинике вырубило свет из-за аварии на подстанции. У меня на столе — пациент с ранением перикарда. Клара так же взяла зеркало из ванной и направила свет от автомобильного фонарика, который держал охранник, именно под таким углом. Это был её прием. Её маленькая хитрость.

Я медленно выпрямился. Повязка была закончена, но мне было плевать на Филиппа.

Я смотрел на неё через зеркало, которое она всё еще держала. В отражении наши взгляды встретились.

Каталинабель… Каталина… Клара?

Она закусила нижнюю губу. Чуть-чуть, с левой стороны. Её старая привычка, когда она волновалась или когда операция шла не по плану. Она всегда так делала — еще с университетской скамьи.

В комнате повисла такая тишина, что я слышал, как кровь шумит в моих ушах. Запах полыни стал удушающим.

— Хватит, — выдохнул я.

Я разжал пальцы. Инструмент — мой любимый стальной пинцет — со звоном упал на каменный пол. Звук был как выстрел в тишине склепа.

Я шагнул к ней, сокращая расстояние до нуля. Я схватил её за плечи, почти встряхивая. Мои пальцы впились в дорогой бархат её платья, под которым я чувствовал живое, теплое и пугающе молодое тело.

— Откуда ты знаешь, как держать зажим, девочка? — мой голос был похож на рычание раненого зверя. — Откуда ты знаешь про зеркала? Про дигиталис? Про «аритмию»?

Она не отстранилась. Она не испугалась. Напротив, она словно подалась навстречу моей ярости. Её глаза, огромные и карие, наполнились слезами, но она не дала им упасть.

— Ты знаешь ответ, Генри, — прошептала она. — Ты знал его в ту секунду, когда услышал рог у ворот.

— Нет! — я почти крикнул это, встряхивая её сильнее. — Моя жена погибла! Я видел, как машина превратилась в груду металлолома! Я видел синюю воронку! Тебе двадцать пять лет! Ты — маркиза д’Орсе! Ты — плод моего больного воображения!

Я видел её ауру. Сейчас она не была зеркальным щитом. Она пылала нежно-золотым светом, тем самым, который я видел во сне все эти пять лет.

— Прош… — она коснулась моей щеки ладонью. — Посмотри на меня. Не на лицо. Посмотри на меня.

Её рука была теплой. И пахла полынью.

— В тот день… перед аварией… — её голос дрожал. — Ты сказал, что мы купим тот дом в Подмосковье, с большой верандой. Чтобы Семён мог привозить друзей. И что ты наконец-то научишься ловить рыбу.

Я замер. Мое дыхание остановилось. О покупке дома мы говорили только вдвоем. Утром. За завтраком. За два часа до того, как мир разлетелся на куски. Мы никому об этом не говорили. Даже сыну. Мы хотели сделать ему сюрприз.

— Это… это невозможно, — я медленно разжал пальцы. Мои руки упали вдоль тела. — Это просто невозможно.

Я смотрел на неё, и словно пелена спадала с моих глаз. За юным, безупречным лицом я начинал видеть ту самую душу. Тот самый поворот головы. Ту самую манеру смотреть прямо в суть вещей.

— Клара? — мой голос был едва слышным.

Она наконец-то позволила слезам скатиться по щекам. Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Как? — я снова схватил её, но на этот раз бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. — Как это случилось? Почему ты такая… молодая?

— Я не знаю, Генри, — она прижалась лбом к моему плечу, и я почувствовал, как её тело сотрясает рыдание. — Я очнулась здесь всего несколько дней назад. После пяти лет в психиатрической клинике. Они думали, что я сумасшедшая. Они лечили меня от правды.

Я обнял её. По-настоящему. Впервые за пять лет я прижал к себе свою женщину. Плевать на маркиза, плевать на Эдельгард, на Орден Чистоты и на всё остальное. Мир вокруг нас перестал существовать. Был только запах полыни и биение двух сердец, которые наконец-то вошли в резонанс.

— Пять лет… — прошептал я, зарываясь лицом в её волосы. — Господи, Клара… я искал тебя. Я каждый день спрашивал у Бога, почему он оставил меня одного в этом аду.

— Ты не один, — она подняла голову, вытирая слезы. — Мы здесь. Но Генри…. Семён.

Я застыл. Имя сына подействовало как ушат ледяной воды.

— Он здесь, Клара. Я знаю это. Я чувствую.

Я отстранился, глядя на неё уже глазами хирурга, который осознал масштаб предстоящей работы.

— Бродяга с татуировкой нашей клиники… — быстро заговорил я. — Он привез весть. Есть «пророк» на севере. В монастыре. Его зовут Томас. Я должен был ехать туда, но получил твое письмо.

Клара схватила меня за руки. Её глаза расширились.

— Томас? Наш Семён — пророк в монастыре?

— Мы найдем его, — я сжал её пальцы. — Теперь, когда мы вместе, мы вывернем этот мир наизнанку. Но сначала…

Я обернулся к спящему маркизу.

— Нам нужно закончить здесь. Филипп д’Орсе — наш единственный легальный щит. Если он умрет сейчас, тебя запрут в монастыре как вдову, а меня сожгут за колдовство.

Клара выпрямилась. Её взгляд снова стал профессиональным. Она вытерла лицо краем рукава и кивнула.

— Он будет жить, Генри. Мы его починим.

Я посмотрел на неё — на эту юную красавицу с душой моей старой доброй Клары. И впервые за пять лет я почувствовал, что я не просто выживаю. Я снова живу.

Я поднял с пола пинцет, вытер его чистым полотном и протянул ей.

— Держи зажим, Клара. Начинаем второй этап.

Она приняла инструмент — четким, знакомым движением.

— Я держу, Генри. Всегда держала.

В ту ночь в замке д’Орсе, под прицелом зеркал и в тени смерти, началась наша новая история. История семьи, которая оказалась сильнее времени и пространства. И я знал: теперь нас ничто не остановит. Никакие стены, никакие ордены и никакие маркизы.

Потому что аритмия закончилась. Наше сердце снова билось в один такт.

Глава 10

Его руки на моих плечах ощущались как раскаленные тиски. Тяжелые, пахнущие железом, дождем и той самой колючей полынью, которую я сама выбрала для его встречи. Я замерла, боясь даже вздохнуть, боясь, что этот миг — лишь очередной химический морок, порожденный капельницами в моей прошлой жизни.

Но это была не галлюцинация. Галлюцинации не умеют так отчаянно и прерывисто дышать в изгиб шеи. Галлюцинации не обладают таким бешеным, сбивающимся ритмом сердца, который я чувствовала даже сквозь слои своего бархатного платья.

— Клара… — выдохнул он в мои волосы. — Это правда ты. Господи, это действительно ты.

Генри — нет, мой Прохор — отстранился всего на несколько сантиметров, чтобы заглянуть мне в лицо. Его пальцы, привыкшие к точности скальпеля, теперь дрожали, обводя контур моих скул, подбородка, губ. Он не просто смотрел — он проводил диагностику реальности. Его зрачки, расширенные до предела, пытались найти в чертах юной Каталинабель ту самую женщину, которую он любил двадцать лет.

— У тебя… — он запнулся, голос сорвался на хрип. — У тебя другой взгляд. Те же искорки, та же глубина, но в них… пять лет боли, которую я не могу объяснить.

Я накрыла его ладонь своей. Мои маленькие пальцы утонули в его широкой, мозолистой руке.

— Пять лет в психиатрической клинике, Прош, — прошептала я, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец обожгли щеки. — Пять лет, в течение которых меня убеждали, что ты и Семён сгорели в той машине. Что синяя воронка — это плод моего воображения. Что я должна «вылечиться» и забыть вас обоих.

Его лицо исказилось. Стальной барон фон Шталь на мгновение исчез, и передо мной снова был мой муж — человек, который не выносил чужого страдания. В его глазах вспыхнула такая концентрированная ярость, что воздух в комнате словно наэлектризовался.

— Они тебя заперли? — его голос стал опасно тихим. — Пока я здесь строил этот проклятый замок, пока я ковал эти чертовы железки и пытался не сойти с ума от тишины… тебя держали в клетке?

— Меня накачивали препаратами за то, что я называла твое имя, — я прижалась лбом к его груди, слушая, как гулко бахает его сердце. — Каждый раз, когда я говорила, что чувствую — ты жив, мне увеличивали дозу. Я выжила только потому, что научилась врать. Я имитировала «выздоровление», чтобы они оставили меня в покое.

Прохор издал глухой, животный звук — не то стон, не то рычание. Он снова обнял меня, так крепко, что захрустели ребра, пряча лицо в моих волосах.

— Прости меня, — шептал он. — Прости, что не нашел способа вытащить тебя раньше. Я очнулся в этом теле через неделю после аварии. Барон Генри был бабником, транжирой и редкостным мерзавцем, который свернул шею, свалившись с лошади в пьяном угаре. Я пришел в себя в гробу. Буквально. Слуги уже собирались заколачивать крышку, когда я начал колотить в неё изнутри.

Я нервно хихикнула, представив эту картину. В этом была вся суть Прохора — он бы и из преисподней выбрался, если бы у него был план операции.

— Пять лет я жил как робот, Клара. Я лечил их всех — от королей до нищих — только чтобы руки не забыли, как держать зажим. Я создал этот образ «Мясника», чтобы ко мне не лезли в душу. Я был уверен, что я один. Что та воронка была односторонним билетом.

— Она не была односторонней, — я отстранилась и вытерла лицо краем рукава. — Семён. Я чувствую, Генри, он здесь.

Прохор мгновенно переключился. Эмоции спрятались за профессиональную маску хирурга, но в глубине глаз зажегся огонь, который я знала слишком хорошо.

— Тот бродяга с татуировкой нашей клиники… — быстро заговорил он. — Он бредил о «Пророке Севера». О юноше в монастыре Святого Луки, который умеет очищать воду и лечить лихорадку чистыми руками. Его зовут Томас. Он попал туда пять лет назад, Клара. Почти одновременно со мной.

— Монастырь Святого Луки — это не просто обитель, — я вспомнила то, что слышала от Марты и Агнессы. — Это крепость Ордена Чистоты. Если они считают его «пророком», значит, они используют его знания. Он для них — живой артефакт. Наш сын в плену, Прош. У фанатиков.

Прохор сжал кулаки.

— Теперь всё по-другому. Мы найдем его. Мы вытащим его оттуда, даже если мне придется прооперировать самого Великого Инквизитора без анестезии. Но сейчас…

Он обернулся к кровати, где неподвижно лежал Филипп. Спящий маркиз выглядел в полумраке как восковая фигура.

— Расскажи мне про него, — потребовал Прохор. — Что это за история с «даром»? И почему этот старик выглядит так, словно из него выкачали всю кровь?

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Рассказывать мужу-материалисту о мистике было сложно, но здесь это было реальностью.

— Маркиз Филипп — энергетический паразит, Прош. В этом мире это называют «алхимией жизни». Он женился на Каталинабель, потому что у неё был дар — способность отдавать жизненную силу. Он буквально питался ею. Именно поэтому она была такой… прозрачной, вечно больной и тихой. Когда я очнулась в её теле, я просто выставила щит. Я перестала быть его «батарейкой».

Прохор подошел к Филиппу, бесцеремонно приподнял веко спящего и посветил лампой.

— Значит, его приступ — это результат «голодовки»? — он хмыкнул, и в этом звуке было больше научного интереса, чем жалости. — Потрясающе. Психосоматика в терминальной стадии, подкрепленная магическим донорством. Но Клара, он нам нужен.

— Я знаю, — я подошла к нему и встала рядом. — Он — наш единственный законный щит. Если он умрет, я стану вдовой. А в Эдельгарде вдовы без сыновей либо уходят в монастырь, либо их выдает замуж король за того, кто ему выгоден. Меня заберут у тебя прежде, чем мы успеем покинуть эти земли.

Внезапно мой дар, словно обожженный холодом, послал сигнал тревоги. Липкая, серая аура, похожая на щупальца спрута, коснулась границ моего восприятия.

— Тише, — я прижала палец к его губам. — За дверью кто-то есть.

Прохор мгновенно изменился. Он выпрямился, его лицо окаменело, а взгляд стал тем самым свинцовым взглядом барона фон Шталя. Он отступил от меня на три шага, становясь за стол с инструментами.