Святой грешник. Запретная любовь попаданца

Глава 4(Макс/ Кассиан)

Воскресное утро в архиепископстве пахло не только ладаном, но и паникой. За 10 дней, что я провел в этом теле, я успел сделать то, на что у настоящего Кассиана ушли бы десятилетия: я навел порядок в бухгалтерии. Оказалось, что «неисповедимые пути господни» в финансовом плане вполне себе поддавались учету и контролю, если прижать к теплой стенке пару-тройку особо зажравшихся казначеев.

— Ваше Высокопреосвященство, я заклинаю вас всеми святыми… — Брат-эконом трясся так, что его тонзура напоминала вибрирующее блюдце. — Мы не можем лишить епископа Гилберта содержания. Он… он же отвечает за поставку свечей для всего города!

Я лениво перевернул страницу пергамента. После мониторов с Retina-дисплеем чтение этих каракуль на шкурах мертвых животных было тем еще квестом, но суть я уловил быстро.

— Брат Стефан, — я поднял на него взгляд, который в прошлой жизни заставлял вице-президентов компаний судорожно вспоминать, где лежат их трудовые книжки. — Епископ Гилберт закупает свечи по цене, в три раза превышающей рыночную. И делает это у своего же племянника. Я называю это «откатом». Если проще, кажется, — чревоугодием. Или просто воровством. Поэтому Гилберт отправляется в дальний монастырь — молиться о том, чтобы я не пересчитал еще и его расходы на вино.

— Но… но он же ваш старый друг! — пискнул эконом.

— У меня нет друзей, — я захлопнул книгу так, что пыль взлетела облаком. — У меня есть только активы и пассивы. На данный момент наша епархия — это один сплошной пассив, который я собираюсь превратить в прибыльную корпорацию. Свободен.

Эконом вылетел из кабинета, едва не запутавшись в собственной рясе. Я откинулся на спинку тяжелого резного кресла.

Десять дней. Полторы недели в этом средневековом филиале ада, а я уже чувствовал себя как дома. Мой современный мозг, заточенный под кризис-менеджмент, жадно впитывал информацию. Игнатий оказался отличным поисковиком — он снабжал меня слухами, цифрами и именами быстрее, чем я успевал их обрабатывать. Я уже знал, кто из местных лордов должен Церкви, а кто — королю. Знал, чьи мануфактуры процветают, а чьи — держатся на честном слове и взятках.

— Монсеньор, пора, — Игнатий неслышно возник за плечом. — Служба уже началась. Весь город собрался. Лорды и дамы ждут исповеди.

— Парад лицемерия, — буркнул я, вставая.

Тело за 10 дней стало привычным. Я уже не спотыкался о подол сутаны и научился носить парадное облачение так, словно это был костюм от Tom Ford. Но тяжесть золотой вышивки и колючее кружево воротника всё равно бесили. Игнатий накинул мне на плечи мантию, которая весила добрых пять килограммов.

— Сандал, Игнатий, — напомнил я.

Секретарь кивнул и протянул мне шелковый платок, пропитанный горьким сандаловым маслом. Мой личный фильтр. В соборе будет вонять немытыми телами вперемешку с ладаном — коктейль, от которого мой изнеженный парфюмом из дьюти-фри нос сворачивался в трубочку.

Выход в Собор был похож на дефиле. Я шел через ряды прихожан, чувствуя на себе сотни взглядов — от фанатичного обожания до скрытой ненависти. Я шел, чеканя шаг, и мой рубин на пальце вспыхивал в лучах света, пробивавшихся через витражи. Я чувствовал власть. Огромную, почти абсолютную власть над этими людьми. В Москва-Сити у меня были деньги, но здесь… здесь я был наместником бога.

И всё же, всю эту неделю, за всеми цифрами и отчетами, в глубине моего мозга сидел один-единственный голос.

«Я хочу проклясть весь этот мир».

Я ловил себя на том, что просматриваю списки знати, пришедшей на службу, в поисках одной фамилии. Роланд. Лорд Роланд и его супруга Элинор. Игнатий выяснил для меня всё: Роланд был игроком, транжирой и бабником. Его поместье дышало на ладан, а сам он держался на плаву только благодаря связям и приданому жены.

Я сел на трон у алтаря, принимая подобающую позу — каменное лицо, взгляд в вечность. Служба тянулась бесконечно. Хор пел красиво, но я думал о том, что акустика в соборе идеальная, а вот система отопления — нулевая.

— Время исповеди, монсеньор, — шепнул Игнатий, когда пришло время.

Я поднялся и направился к кабинкам в северном крыле. Внутри было тесно и душно. Я сел на жесткую скамью, чувствуя себя оператором колл-центра, которому сейчас придется выслушивать жалобы клиентов.

— Благословите меня, отец… — начал первый прихожанин.

Это был барон Гиллеард. Я узнал его по голосу — хриплому, с одышкой человека, который слишком много ест и слишком мало двигается. Он каялся в «гневе» на слуг и «небольшом обмане» при продаже леса. На самом деле он просто хвастался тем, как ловко надул соседа.

— Десять молитв и пожертвование на ремонт восточного крыла, — сухо бросил я. — Следующий.

За ним потянулся конвейер. Знатные дамы каялись в «тщеславии», обсуждая со мной через решетку фасоны платьев. Молодые лорды — в «блудных мыслях», от которых у них явно не было ни капли раскаяния. Я слушал их и чувствовал, как внутри закипает скука. Это были не грехи. Это была игра. Социальный ритуал, где они делали вид, что каются, а я должен был делать вид, что прощаю.

Я отвечал им короткими, заученными фразами. Мой современный мозг уже просчитывал, сколько золота принесет эта сессия «духовного очищения».

И тут что-то изменилось.

Я даже не сразу понял, что именно. Просто воздух в кабинке вдруг стал… другим. Холодным. Пропитанным тонким, едва уловимым ароматом лаванды и ледяной воды.

Я замер.

С той стороны решетки не было шороха дорогих тканей или запаха мускуса. Там была тишина. А потом — звук, от которого мои пальцы, лежащие на коленях, невольно сжались.

Тихий, судорожный всхлип. Человек по ту сторону не просто плакал — он пытался задушить свой плач, спрятать его, разорвать на куски внутри себя. В этом звуке было столько настоящей, неприкрытой боли, что вся моя циничная броня, выстроенная за неделю, пошла трещинами.

Это не был «клиент». Это был человек, попавший в авиакатастрофу своей жизни.

Я узнал этот голос еще до того, как она заговорила. Мой слух, обострившийся в этом теле, зафиксировал те же обертоны, тот же надломленный ритм.

— Вы вернулись, — произнес я пугающе тихо.

Я чувствовал, как мое сердце — сердце Кассиана или мое собственное, я уже не понимал — начало биться чаще. Всю неделю я гнал от себя мысли о ней. Убеждал себя, что это просто «интересный кейс», необычная аномалия в скучном средневековом пейзаже. Но сейчас, слыша её плач, я понял, что лгал себе.

Я ждал этого воскресенья только ради неё.

— Я… я не должна была приходить, — прошептала она. Голос дрожал так сильно, что казалось, она вот-вот упадет в обморок прямо там, на каменном полу. — Милорд… отец Кассиан… я грешна. Я грешна в том, что не могу больше терпеть.

— Потерпите, — сказал я, и мой голос, против моей воли, смягчился. — Расскажите мне, что произошло за эту неделю. Почему ваш гнев превратился в этот плач?

Я придвинулся ближе к решетке. Мне хотелось видеть её, но дубовые планки скрывали всё, оставляя лишь неясные тени.

— Он узнал… — она замолчала, захлебываясь слезами. — Он узнал, что я проверяла счета мануфактуры. Он сказал, что я выставляю его дураком перед управляющим.

Я почувствовал, как во мне закипает холодная, расчетливая ярость бизнесмена, у которого пытаются отобрать законную прибыль.

— И что он сделал? — спросил я, и мой баритон упал до опасного шепота.

Вместо ответа она просунула руку к решетке. Узкую, бледную ладонь с тонкими пальцами.

В полумраке исповедальни я увидел это. На тыльной стороне её кисти, почти у самого запястья, багровел свежий, уродливый след. Словно её сильно сжали железными пальцами или ударили чем-то тяжелым. Кожа вокруг посинела, припухла.

В моей голове словно что-то взорвалось.

Я — Макс, человек, который всегда решал вопросы логикой и деньгами, — вдруг ощутил первобытное, бешеное желание выломать эту решетку, выйти наружу и просто свернуть шею лорду Роланду. Медленно и методично.

Я протянул свою руку и коснулся дерева решетки ровно в том месте, где лежали её пальцы. Нас разделял всего дюйм дуба, но искра, пробежавшая между нами, была мощнее электрического разряда.

— Вы опоздали на неделю, Элинор, — произнес я, и в моем голосе больше не было ничего от священника. — Я уже начал думать, что ваш муж нашел способ заставить вас замолчать навсегда.

Я замолчал на секунду, глядя на её травмированную руку.

— Покажите мне её полностью, — приказал я. — Дайте мне увидеть, насколько далеко он зашел в своем безумии.

Я знал, что нарушаю всё: каноны, правила, здравый смысл. Но в этот момент в тесной деревянной будке не было Архиепископа и прихожанки. Был мужчина, который наконец нашел то, ради чего стоило проснуться в этом мире. И была женщина, которой требовался не бог, а защитник.

— В этой кабинке нет бога, Элинор, — повторил я свою фразу из прошлой встречи, но теперь она звучала как клятва. — Здесь есть только я. И я обещаю вам: он заплатит за каждый этот синяк. По центу… по медяку… по капле крови.

Я почувствовал, как её пальцы на мгновение прижались к дереву с той стороны, ловя тепло моей руки.

— А теперь, — я отодвинул заслонку еще шире, — расскажите мне всё. Каждое слово. Каждое действие. Мы начинаем наш аудит, Элинор. И поверьте, ваш муж — банкрот.

Глава 5

Дерево решетки казалось ледяным, но там, где к нему прижались пальцы человека по ту сторону, я почти кожей чувствовала обжигающий жар. Его слова — «В этой кабинке нет бога» — ударили меня сильнее, чем пощечина Роланда. Они эхом прокатились под сводами собора, хотя были произнесены едва слышным шепотом. Кощунство. Оккультное безумие. Прямой путь на костер.

Но почему тогда мое сердце, до этого замиравшее от ужаса, вдруг забилось с такой неистовой, живой силой?

Я смотрела сквозь ромбовидные отверстия перегородки, пытаясь разглядеть его. Тень. Лишь очертание широкого плеча и тяжелый блеск огромного рубина на руке, которая лежала совсем рядом с моей — изувеченной, посиневшей, пахнущей мазью и безнадежностью.

— Вы… вы не имеете права так говорить, — выдохнула я, и мой голос, сорвавшийся на хрип, показался мне чужим. — Это святое место. Вы — голос Светлейшего…

— Я — тот, кто видит ваши синяки, Элинор, — отрезал он. Его баритон вибрировал, заставляя дерево под моими пальцами мелко дрожать. — А Светлейший, судя по всему, сегодня взял выходной. Или Ему просто надоело слушать, как вы добровольно ложитесь под ноги человеку, который вас не стоит.

Я отпрянула, вжимаясь спиной в дубовую стенку кабинки. В горле пересохло. Белила на моей щеке казались теперь тяжелой, растрескавшейся коркой, за которой я пыталась спрятать не только лицо, но и саму себя. Он назвал меня по имени. В исповедальне! Где мы — лишь безымянные тени, обменивающиеся шепотом.

— Покажите мне вашу руку, — повторил он непререкаемым тоном. Это был не совет пастыря. Это был приказ господина, привыкшего, что его воля исполняется мгновенно. — Ближе к решетке. Живее.

Я подчинилась. Словно марионетка, чьи нити перехватил умелый кукловод, я медленно подняла кисть и прижала её к деревянным планкам. Багровая гематома на бледной коже в полумраке казалась уродливым пятном грязи.

Я услышала, как он резко втянул воздух через зубы. Звук был злым, сухим.

— Роланд, — произнес он, и это имя в его устах прозвучало как приговор. — Значит, ваш муж решил, что счета мануфактуры — это его личная территория, на которую вы не имеете права заглядывать? И за ваш интерес он отплатил… этим?

— Я была неосторожна, — зашептала я, чувствуя, как по щекам, размывая пудру, потекли горячие, позорные слезы. — Я разгневала его. Я должна была промолчать. Священники говорят, что покорность — это путь к спасению, что терпением мы искупаем…

— Хватит! — Этот звук был похож на удар хлыстом. — Хватит кормить меня этой заплесневелой ложью, Элинор. Покорность перед подлецом — это не добродетель. Это соучастие в его грехе. Вы не искупаете свою душу, вы просто кормите его безнаказанность.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Его слова были ересью, чистой воды ересью, которую вбивали в нас как нечто дьявольское. Но внутри меня, в самых темных и забитых уголках души, они отозвались странным, пугающим узнаванием. Словно я всегда знала это, но боялась признаться даже себе.

— Вы каетесь в гневе, — продолжал он, и теперь его голос стал спокойным, почти деловым, словно он разбирал скучный отчет. — Но гнев — это единственное правильное чувство, которое у вас осталось. Это ваш иммунитет. Ваша защита. Знаете, в чем ваша настоящая беда?

— В гордыне? — предположила я, ожидая привычного удара.

— Нет. Ваша беда в том, что вы считаете себя жертвой обстоятельств, — он замолчал, и я почувствовала, как он придвинулся к самой решетке. Теперь я чувствовала запах его кожи — горьковатый аромат сандала и чего-то еще, свежего, энергичного, чего не могло быть у старого священника. — Вы — не жертва, Элинор. Вы — актив. Ценность, которую этот… Роланд… использует крайне неэффективно. Он банкрот, который тратит последнее золото на шлюх и вино, уничтожая то единственное, что могло бы его спасти — вас.

Я слушала его, и мир за пределами кабинки перестал существовать. Не было Собора, не было толпы прихожан, не было Роланда, ждущего меня у выхода. Были только мы. И эта странная, пугающая «исповедь» наоборот.

— Светлейший создал этот мир не для того, чтобы Его творения превращали в половые тряпки, — Макс говорил четко, вкладывая смысл в каждое слово, словно вбивал гвозди в крышку гроба моего прошлого «я». — Ваше терпение — это не путь в рай. Это инвестиция в ад вашего мужа. Понимаете меня? Вы даете ему право бить вас, потому что он знает: вы подставите другую щеку и пойдете молиться. Завтра он ударит сильнее. А послезавтра — убьет. И на вашем надгробии напишут: «Она была очень покорной». Вам нравится такой финал?

— Нет, — выдохнула я, сжимая решетку так, что костяшки пальцев побелели.

— Тогда слушайте меня внимательно. Я не отпущу вам грех гнева, потому что это не грех. Это ваша сила. И я не велю вам молиться десять раз. Я велю вам начать аудит вашей жизни.