В подарок моим детям

Школьниками налимов мы ловили каждую весну. Первый раз приходили, как только в залое начинали клевать мейвы. Вода ещё большая. Река казалась тёмной и холодной. Она как-то величественно, полногрудо и грозно несла свои воды мимо. Пахло оттаявшей землёй. Под ногами чавкала грязь от недавних ручейков. Мы закидывали донки, но налимы не попадали. Может, оттого, что донки сносило, а налимы держались на определённом расстоянии от берега. Наконец вода спадала. На переборах показывались волны, обозначая, что в тех местах мелко. Донки уже не сносило. Налимы брали довольно часто, но не всякий раз удавалось вытащить рыбину на берег. Иной раз налим забирался под какой-нибудь камень, а вытащить его оттуда или просто снять зацеп издалека, с берега, сложно. Мы дёргали леску под разным углом, заходили для этого то выше, то ниже по течению. Иногда удавалось вытащить налима, а иногда леска обрывалась. Тогда приходилось снимать обездоленную донку и дома приводить в порядок, привязав новый крючок и гайку.

Однажды мне вместо налима попала щука килограмма на полтора. Когда я пришёл проверять донки, то увидел, что одна утащена вверх по течению. Когда я поднял из воды натянутую струной леску, оказалось, что донка зацеплена[8]. Долго бился, чтоб снять зацеп: ослаблял и снова натягивал леску, переходил по берегу с места на место, подолгу сидел на корточках, не предпринимая ничего, надеясь, что как-то само отцепит.

Обрывать донку совсем не хотелось. Метрах в трёх-четырёх от берега в реке виднелся большой камень, его макушка вот-вот должна была показаться из воды, чтоб обсыхать на солнышке. Я забрёл в речку, сколько позволяли сапоги, и прыгнул на камень. Камень был не скользкий (летом он лежал практически на берегу, не обрастал водорослями), и я удержался на его спине, не ухнув в холодную весеннюю воду. Я долго дёргал леску с камня, результат был таким же, как и до этого. Леска, натянутая струной, звенела, резала воду, когда я перехватывал её из одной руки в другую. Река играла что-то своё на этой натянутой струне, и, когда я замирал на несколько секунд в бессилии, пальцы мои чувствовали вибрацию, передаваемую рекой леске. Наконец я поднял руки вверх насколько мог, приподнялся на цыпочки и стал дёргать. Я уже решил дёрнуть со всей силы и, скорей всего, оторвать. Как вдруг почувствовал, что напряжение лески ослабло, а там, на крючке, есть рыбина. Она уже даже показалась у поверхности мутноватой весенней воды. И почему-то мне почудилось, что это огромный налим. Да я и ждал налима! Как я спрыгнул с камня и оказался на берегу, я не помнил. Удивительно то, что в сапоги совсем не зачерпнул. Моментально выбрал леску, и вот уже рыбина на берегу. Щука. И как я мог ошибиться, приняв её за налима… Увидев мою удачу, ко мне подошёл брат, потом Мишка. Я приподнял щуку на леске, и леска, видимо, повреждённая зубами, тут же лопнула. Когда вынимали крючок, оказалось, что в пасти щуки захвачено три маленьких миноги. Таких длинных, как черви, рыб я ещё никогда не видел. Да и никто из нас. И откуда эта хищница принесла показать нам миног?

Помню, когда я учился в десятом классе в районном городе и домой приезжал только на выходные, мне очень захотелось снова половить налимов. Несколько меев я добыл на ручье Кукино около пожарного водохранилища (в Пуе они тогда ещё не клевали). Вода на реке большая. Но меня это не остановило, я закинул донки в самых уловистых местах. За ночь вода в реке резко упала. Когда я пришёл проверять свои коротенькие в этот раз донки, оказалось, что они полностью лежат на берегу. Такой неровный зигзаг лески, а в конце гайка и крючок. Я снял донки и больше налимов не ловил.

Весенняя рыбалка на налимов плавно перетекала у нас в рыбалку на хариусов. Повзрослев, мы стали ходить шире и вверх и вниз по течению. Но излюбленным местом всех ребят был перекат, тянувшийся сразу после впадения в Пую небольшой, но быстрой реки Леменьги. Впадала она между деревнями Леменьга и Залеменьга. Всё просто в названиях: одна деревня стоит на реке, а другая – за рекой.

Об этом хариусном месте я узнал всё от того же моего товарища Мишки, который сам жил в Залеменьге. Ловил хариусов сосед Мишки Коля, парень на несколько лет старше нас. Он взял Мишку с собой. Мишка рассказал мне об этом в школе, рассказал, что поймал несколько хариусов и завтра таскать меев не пойдёт. Хариусов! Поймал хариусов.

Я знал, что они пойдут к Леменьге, знал, как идти туда, но ни разу там не был.

Никакой речи о ловле меев уже и быть не могло. Сразу после школы, прямо не переодеваясь, я снял с забора своё новое сосновое удилище, положенное вдоль по жердине[9], и осмотрел его. За этим удилищем я сам ездил за десять километров на бор в то место, где много вытянулось тонких сосенок. Помню, поторопился окорить. Привязал к раме велосипеда. И вёз осторожно – светлое, пахучее, липучее. Ехал, марая смолкой штаны. Радостный, раскрасневшийся, весь пропахший этой смолкой. Дома, уже по темноте, по холодку, который особенно студил взмокшую спину, привязал удилище к жердине забора на проволоку. Специально притянул покрепче в нескольких местах, чтоб его не извело[10], чтоб оно высохло таким же стройным, как росло.

И вот наконец удилище мне понадобилось. Я привязал к нему леску, поплавок, грузило и крючок. Забежал домой, переоделся. Выпил два больших бокала молока с белым пахучим хлебом и отправился к устью Леменьги.

Денёк стоял тёплый, ласковый. Я вспомнил, что таким же тёплым было парное молоко из-под коровы. Вспомнил, что у нас на днях отелилась корова, и мама пока доит её три раза в день вместо двух. От этого стало совсем хорошо.

По своей деревне и до поворота на День Песен мне всё было знакомо, и дошёл я довольно быстро. А дальше началась Залеменьга. Местные собаки меня не знали, набежали, залаяли. Я стоял и не решался идти дальше. А собаки, наверно, боялись меня с такой огромной палкой. Пришлось вернуться и пойти ловить меев на День Песен. Но это совсем не радовало. Я всё смотрел вниз по течению реки. Где-то там впадает Леменьга, там хариусы. Всё во мне рвалось туда. И я решился идти к Леменьге вдоль берега. Кое-где приходилось преодолевать сырые заболоченные места, пробираться сквозь кусты. С новым длинным удилищем это было непросто. До Леменьги я добрался только перед самой темнотой. Коля с Мишкой уже, конечно, ловили там. Но, как я понял позже, пришли они не очень давно, так как хариусы активно клевали на самом закате, и раньше приходить смысла не было.

Леменьга впадает в Пую двумя протоками. Одна основная, собственно русло. Вторая состоит из двух ручейков. Между основным руслом и ручейками – островок, прижавшийся самым высоким своим местом к Пуе. Весной по большой воде ручейки маленькой протоки постепенно становятся полноценной рекой, которая, почуяв свою силу, заливает островок вовсе. И будто не было его тут. Будто всегда Леменьга широкая и полноводная текла безо всякой преграды. Но вот снеговая большая вода спадёт, убежав в море. И начинает появляться островок. Сначала только одной макушкой своей. Гладкой, мокрой и совсем без травы. Кажется, что это спина огромной рыбы, которая собирается нырнуть в глубину, ударив хвостом. Вот на этой спине и стояли Коля с Мишкой.

Перебраться на островок не было никакой возможности. Я бродил по берегу, закидывал удочку, но ничего не клевало. Из-за надвигающейся темноты, из-за тумана плохо видно, что делается на островке. Наконец Коля побрёл через Леменьгу к берегу. Мишка сидел у него на кукрах[11]. Бродни Коли едва не заливало водой, бьющей в голенища. Когда он перенёс Мишку, снова пошёл на островок за рыбой и удочками. Мишка тоже в броднях. На нём шерстяная шапка, шерстяной свитер, рыбацкая брезентовая куртка. А я был только в рубашке и лёгком пиджаке и уже постукивал зубами от холода. Но не уходил, хотелось увидеть улов. Мишка смотрел на меня смущённо. То ли оттого, что они не перенесли меня на остров, то ли оттого, что он рассказал мне чужой секрет про хариусное место, и теперь ему было неловко перед Колей.

Наконец Коля принёс Мишкин улов. В маленьком бидончике плавало три хариуска. Всего лишь раза в два больше меев. Позже мы всегда таких отпускали. Но тогда отпустить их было нельзя – это были первые пойманные хариусы.

Ребята быстро собрались и ушли. Я тоже поплёлся домой. На этот раз прошёл деревней, не обращая внимания на собак. До самого дома так и не согрелся, сильно устал. Только гордость заставляла нести тяжёлую удочку, а не скинуть её на землю и тащить волоком.

Во всех окнах нашего дома горел красноватый свет. Мама и бабушка уже волновались за меня. Бабушка напекла шанег. Они были ещё тёплые.

Я поел, напился чаю с шаньгами. Мне стало тепло и хорошо. Засыпая на ходу, я едва добрался до постели.

Назавтра после школы меня успели «поймать» и не отпустили на рыбалку. Попал я на устье Леменьги только через несколько дней. Вода за это время сильно упала, остров стал довольно широким. Кое-где маленькая протока уже делилась на два ручья. Я понял, что в этих местах можно попробовать перебраться на остров. Так я и сделал. Чтоб было вернее, притащил и кинул в протоку несколько больших камней – устроил себе бродик. Правда, перебираясь, всё равно зачерпнул один сапог.

Оказавшись на острове, не обращая внимания на хлюпанье в сапоге, сразу же закинул удочку. Но никто не клюнул. Я вылил воду из сапога, выжал носок и после долго закидывал удочку. Течение раз за разом стремительно проносило поплавок мимо острова. Вдоль кромки воды лежал мокрый гладкий-гладкий песок, по которому никто ещё не ходил, и я был первым.

Мне так и не клюнуло. Раздосадованный своей неудачей, перебираясь обратно на большую землю, я зачерпнул и второй сапог.

Позже, когда стал старше, я выловил у этого острова много хариусов.

Место впадения Леменьги в Пую стало любимым у всех ребят-рыбаков. Отсюда редко удавалось уйти без улова. Видимо, Леменьга вместе со своими водами приносила много корма, и рыба здесь держалась. Иногда остров оккупировало до десятка ребят. Мы ловили через удочки друг друга, поплавок заплывал за поплавок, лески путались. Но никто и не собирался уходить в другое место. Часто человека два стояли в воде (где-нибудь на отмели или на заветном камешке). Стояли не только в сапогах, но и прямо в кедах, замочив штаны по колено и выше. Стояли часа по два, стуча зубами. Иногда кто-нибудь из ребят приходил в огромных броднях, деловито стоял в реке особенно долго. Потом тяжело, словно замороженный, выходил на остров и поочерёдно выливал на песок из каждого бродня по хорошему ведёрку воды. Оказывается, бродни, в которых он пришёл, отцовские, с несколькими дырами. Бродни отец уже решил не заклеивать и «с барского плеча» отдал сыну попробовать, что это такое. А может, сын и сам их стащил откуда-нибудь с чердака, где дырявые бродни лежали уже несколько лет «на всякий случай».

У острова я упустил своего самого большого хариуса. Тогда мне было уже лет четырнадцать. Я приноровился выводить хариусов по воде. Сначала они упирались, но потом сдавались и шли пословно[12]. Какого размера был мой упущенный хариус, не знаю. Когда он клюнул, я не смог сдвинуть его с места. Мне даже показалось на какое-то время, что это зацеп. Но потом леска выскочила из воды. На другой день в том же месте снова клюнуло. В этот раз удалось протащить рыбину по воде метра два, но на поверхность она так и не вышла. Удочка гнулась, леска звенела и вот снова выскочила, ослабла. Мне кажется, я до сих пор помню напряжение, с каким тащил рыбину, дрожь удилища, а потом дрожь в руках. На следующий день хариус больше не клюнул. Может, более удачливый рыбак выловил его, а может, он ушёл в свои заветные места. Мне кажется, причиной схода оказался слишком маленький для такой рыбины крючок. Из-за маленького крючка я отпустил на устье Леменьги ещё одного хариуса, правда, у самого берега. Этого мне удалось вывести. Тащил его издалека. Сам стоял в воде и потихоньку к берегу брёл. Хариус уже уморился, не дёргался. На спокойном, без течения мелководье его хорошо было видно в лучах закатного солнышка. Все плавнички и хвост розоватые. Ребятам, что на острове стояли, наверно, было завидно, что я такого красавца тащу. А я до этого небольших хариусов подтягивал к самому берегу и лихо так выкидывал из воды. Решил и этого так же, лихо. Но он оказался тяжеловатым, крючок выскочил из губы. Хариус постоял секунду, развернулся и медленно уплыл обратно на течение.

Конечно, ловили хариусов мы не только около устья Леменьги. Постепенно узнали все хорошие места и разные способы лова.

Мне нравилось ловить хариусов без поплавка, но с грузилом. Надеваешь на крючок всё того же червяка и закидываешь леску на течение. Ждёшь секунд десять. Вытягиваешь и снова закидываешь. Червя, наверно, в переборе несёт по дну, перекидывает через камни. Но вот хариус схватил. Чувствуешь это потому, что мелкая дрожь от его рывков по леске и удилищу передаётся рукам. Словно маленький разряд тока. Тогда надо подсекать. Почему-то иногда хариусы не брали на обычную поплавочную удочку, а вот так со дна хватали.

Особый способ лова – «на муху» или «по воде». Правда, обычно использовали не муху, а слепней, которых ловили у себя дома на стеклённых верандах или друг на друге.

– Стой, стой, – услышишь иногда сзади.

Замрёшь на секунду и тут же получишь ощутимый шлепок по спине.

А вслед за тем раздосадованное:

– Не поймал.

Ещё ловили на кузнечиков. Бывает, стоишь с удочкой на реке, поднимешь глаза от поплавка, а на соседнем бугорке несколько ребят, присев на корточки, скачут с места на место – наживку добывают. И сами на кузнечиков похожи.

Мне рыбалка «на муху» как-то не удавалась, редко-редко вытягивал я хариуса. Ловили в серёдке лета, вода в реке совсем маленькая. Во многих местах всё поросло травой. Через каждые десять метров торчат затылки камней, буравящих воду. И мне, наверно от моего невезения, казалось, что рыбе и прятаться-то негде. Хотя именно в это время то тут, то там на поверхности реки видны всплески и круги от жирующего хариуса.

А вот брату моему на этой рыбалке везло. Он всегда возвращался с богатым уловом. Находил узкие протоки, прятался за деревья, за буруны от камней. Ловил на всё. Иногда насадит штук пять комаров на крючок, пустит этакий деликатес по воде, смотришь – уже тащит хариуса.

Хариусы, берущие на муху, бывают чудаковатые. Однажды я ловил с поплавком. Но ни на червя, ни на ручейника не клюёт. Глухо. Зато какой-то чудаковатый хариус с удивительной настойчивостью стал хватать за поплавок. Булькнет, утащит под воду, немного повозит и выплюнет. И так раз за разом. Я уже собирался дополнительный крючок к поплавку привязать, но чего-то постеснялся, а надо было бы.

Разговаривая о том, где кто ловил, мы использовали теперь свой топонимический язык: «ниже камня», «у дерева», «там, где большой ушёл», «в повороте», «в протоке» и так далее. Были, конечно, и общие, давно устоявшиеся названия: «День Песен», «Студенец», «Баллончик», «Питерцева мельница», «Старая речка».