Путешествие в решете

Священник, его рука, золотая чаша освещены солнечным светом. Ложечка опускается во внутреннюю тень чаши и появляется вновь. На ложечке довольно большой кусочек блекло-красного, чуть ноздреватого, чем-то похожего на кусочек говяжьего лёгкого, пока оно не сварено. Глеб, помогающий священнику, отёр мне губы. Целуя чашу, я оказался в луче света. Это было моё первое осознанное причастие в жизни. После причастия все запивали кусочек водой из большой в красный горошек чашки, которую держала всё та же вездесущая Галина. Вот оно, братство, которое, наверно, и понравилось Лысому: общая чаша, и все запивают из неё. В такой важный для меня момент я почему-то подумал о Галине: «Если в церковь буду ходить, за неё буду Бога молить». Я часто слышал это выражение «Бога молить» от матери по отношении к врачам. С каждой минутой, проведённой в церкви, я всё чаще вспоминал мать, открывалась завеса той жизни, которую я не помнил.

При выходе на стене висел небольшой ящичек для сбора денег: «Братья и сёстры, мы собираем на золотой куполок. Необходимо восемьдесят тысяч. Рады любой помощи». А у меня ничего не было с собой, даже в машине. Только на карточке кое-что на бензин.

– Что, нету? – спросила Галина, очутившаяся сзади.

– Нету.

– Ну на, потом отдашь.

Я взял протянутые десять рублей, опустил в щель ящика. Монета глухо стукнулась, и Галина пригласила меня на трапезу, которая была после причастия.

В самом первом помещении храма («предбаннике», как говорит Галина), там, где вела лесенка на несуществующую уже колокольню, напротив неё, была дверь в небольшую комнату, где стоял длинный стол и две лавки. Тут же ржавая электроплитка на шкафу с посудой, ведро, в котором плавал ковшик. На трапезу остались не все: священник, несколько женщин, Глеб со всей семьёй, ненормальный, который меня гнал, я да Галина.

На столе стояла картошка, пара рыбников, салаты, конфеты и сухари. Священник совсем не походил на того, что служил. Он, видимо, хорошо знал всех собравшихся людей. Постоянно шутил, расспрашивал о жизни. Вообще, он был всех выше ростом и напоминал какого-то богатыря. И даже больше не богатыря, а знатного боярина из какого-то мультфильма. Чёрная одежда его чуть приподнималась на плечах, что давало ещё большее сходство. Вот сейчас смеётся, шутит, а что-нибудь не понравится – махнёт руками влево, вправо – и все полетят с лавок. Обладающая красивым высоким голосом жена Глеба потеряла всю свою строгость и смеялась над любыми шутками. Смеялась она мелко, с придыханием, словно задыхалась. Кривила лицо, а сама клонилась к столу и мелко тряслась. В эти моменты она походила на молодую старуху Шапокляк. Удивительно, что ребёнок, лежащий на её коленях, не просыпался. Глеб – это однозначно добряк Лунтик с хлопающими глазами. А тип, выгонявший меня из церкви, какой-то водяной или какая-то ещё похожая живность, уродливый жаб, который хотел жениться на Дюймовочке. Сам же себя я чувствовал этой самой Дюймовочкой.

Он сидел за столом напротив меня и поглядывал исподлобья почему-то одним глазом. Несколько раз уже повторял, не отрываясь от еды: «Как хорошо поесть, я очень люблю ести. Я много могу съесть». Говорил он громко и невпопад, и на эти несколько секунд общий разговор прерывался. Так прерывают важный разговор, когда в ресторане к столу подходит официант.

– Как хорошо поести, я очень люблю ести. Я много могу съесть. Сегодня батюшка сырым мясом причащал, кусочек мяса давал.

Все вокруг зашикали, зашумели. Помню серьёзное озадаченное лицо священника, не знающего, что сказать. Женщина, сидящая рядом с ненормальным, поднимала его из-за стола:

– Коля, Коля, опять объелся.

А тот закатывал глаза, и видны были одни только белки.

От сказанных им слов мне стало нехорошо, я больше не мог есть. Встал и пошёл. Меня остановила Галина:

– А ты куда?

Я обернулся. Она посмотрела внимательно и вдруг решила, что догадалась:

– А! Пойдём-пойдём. Туалет в дровянике, все дрова пройдёшь – и там. Не закрыто.

Она проводила меня на крыльцо и дождалась, пока я войду в дровяник, словно боялась, что спутаюсь и не найду. Пока я сидел в дровянике, было слышно, как провели по улице бубнившего Колю. Я не хотел встречаться с ним, боялся и поэтому выждал несколько минут, которые дали мне возможность вспомнить о забытом дидже. Я пролизнул незамеченным мимо приоткрытой двери трапезной. Потом подошёл к иконе в центре и поцеловал её. Вернулся в угол к ненавешенным дверям и уже сунул руку за диджем, как вдруг неожиданная мысль пришла мне в голову: остаться в храме на ночь и поиграть. Я пробрался за двери и спрятался там на неубранных стружках. В трапезной приглушённо разговаривали, потом прощались.

Минут через двадцать быстро прошёл священник. Он размахивал руками и напевал что-то, как обычный школьник. Обратно прошёл со своей сумкой и не заметил меня.

– Батюшка, на две тысячи сегодня наторговала, да принесли за прошлые крестины, – сказала Галина.

– Нормально. Половину на храм оставь, половину давай на бензин.

– Когда ещё приедете?

– Позвоню.

Потом дверь закрылась, и я остался один. Я выждал полчаса на всякий случай, боясь, что кто-то вернётся, потом ещё полчаса. Иногда было приглушённо слышно, как по трассе проезжают машины. Два раза мимо храма с моей стороны проходили люди с ребёнком, который то и дело смеялся, словно его щекотали. В храме было тепло. Я вдруг почувствовал, что очень хочу спать. Засыпал и отключался затылок, словно мозги у меня там, а вся остальная голова пустая и ничего не соображает, и глаза плохо видят. Сонливость от затылка пошла на спину, а потом к рукам и ногам. Я выполз на середину храма, на свежую плаху, которая была освещена солнцем, и лёг на неё спиной. Мне хотелось лежать на солнце. Вспомнил, откуда здесь появилась эта плаха. Галина рассказала, что однажды причащающаяся женщина стала креститься перед чашей, задела её рукой – и пролилось. Немного. Капли упали на плаху. Молодой священник попросил топор и стесал топором всё пролитое. Куда он увёз стружки, никто не знает. Тогда и поменяли плаху целиком, чтоб не было на полу заруба.

Мне приснилось, что у меня на лоб приклеена ленточка, как у Иваныча. Его из милосердия хоронили прихожане. И вот чьи-то руки начинают сбоку, где-то над ухом, прикручивать эту ленточку шуруповёртом на саморез. А кто-то другой отталкивает эти руки:

– Ты что, ему же больно.

– У него там пластина металлическая, он ничего не чувствует.

И снова стали вкручивать саморез.

Тут я проснулся. На улице разгуливала гроза. В храме темно и свежо от влажного воздуха. Таким хочется дышать, и я не мог надышаться. Дождь хлестал в стены и особенно в окна. Часто гремел гром, молнией освещало даже внутри храма. Казалось, что его покачивает из стороны в сторону, как корабль на волнах, а я в трюме. Я подполз к одному из окон – ничего не видно. Вода каким-то образом проникала через раму и каплями сбегала по подоконнику на пол. Я вспомнил свой сон и осторожно притронулся к голове – на виске пульсировала вена. Ничего не оставалось делать, как ждать. Вскоре гром ушёл далеко и приглушённо ворчал. За ним ушёл и дождь, молний уже давно не было видно. В храме стало светлее.

Я потихоньку выглянул в окно. Небо светлое, и только чуть-чуть виден хвост уходящей за горизонт тучи. Солнце пытается спрятаться за дальний лес, но всё ещё яркое, слепит. Окна такие чистые, намытые, что кажется, что они впитали в себя воду. Я вдруг вспомнил о чудесных звуках молитвы, которую читала Галина, и на четвереньках (чтоб меня не заметили в окна) полез к стеллажу с книгами. Перебрал несколько книг и нашёл «Закон Божий», учебник. Я знал, что это учебник. По привычке открыл наугад:

«Фимиам, расстилающийся по церкви во время каждения, указывает на Духа Святого, носившегося над творением, светильник в руках диакона указывает на слова Божии при творении в первый день света: “Да будет свет”, отворённые Царские врата – на блаженство человека в раю…»

Передо мной вставали преображённые картины сегодняшнего дня. Темнело. Я так увлёкся, что включил фонарик на мобильном и светил им в книгу. Вдруг я опомнился – свет могли увидеть с улицы.

В храме почти совсем темно и жутко. Сначала я слышал, как проезжали машины: маленькие легко и быстро, а большие с рёвом. Где-то в деревне разговаривали люди. Голоса звучали то ясней, то глуше – словно люди поворачивались в мою сторону сначала лицом, а потом спиной. Я так и представлял их: выстроившихся в шеренгу и поворачивающихся по команде. Потом все эти звуки куда-то ушли, и стало слышно только тишину храма, как эта тишина разговаривает и поёт брёвнами и плахами. Сам храм то съёживался – и потолок почти касался меня, то расширялся до невероятных размеров. Я уполз в свой домик из дверей. Здесь на стружке было спокойно. Держась за ручку двери, очень долго не мог уснуть, всё боялся умереть. Об игре на дидже не могло быть и речи. Начинало знобить, наверно, поднималась температура. В темноте едва заметно темнели контуры дверей и новая плаха. Казалось, что по ней то и дело кто-то проходит.

Проснулся я, когда уже рассвело. Опять эти чудесные снопы света. В вымытые дождём окна они, кажется, проникают ещё лучше. Стукнула входная дверь – это пришла Галина. А ведь могла бы и не прийти. Что ей тут делать? Когда ещё служба? Но вот пришла. Она опустилась перед иконой на колени. Один раз, второй, третий. Я вылез из своей конуры весь в стружках и встал рядом с Галиной. Чувствовал себя деревянным дурачком Буратино, сунувшим свой длинный нос куда не следует.

– Ты откуда здесь?! – вдруг заметила меня Галина и вскочила, лицо её побледнело.

Я только пожал плечами и, придерживая дидж, поспешил из храма. Она поплелась за мной, догнать боялась и всё повторяла: «Откуда ты? Откуда?»

Я откинул крючок на входной двери и толкнул её. На улице хорошо. Тёплое солнце, тёплый воздух. Пахнет травой. Шум деревьев, чей-то разговор, звуки проезжающей по трассе машины, вздохи ветра и звуки ударов моих собственных ног по ступеням крыльца ворвались в мою грудь вместе с глотками воздуха. Казалось, что всё вокруг происходит только для меня. Я оглянулся на Галину, застывшую на крыльце и всё ещё бледную. Подскочил к ней и обнял. Потом вприпрыжку прямо через огороды побежал к машине. Я не мог удержать себя от того, чтобы не прыгать, иначе меня бы разорвало от счастья. Слышно было, как Галина, видимо, испугавшись, сказала вдогонку:

– Господи, помилуй, спаси и сохрани!

«Четвёрка» уже нагрелась от солнца, и внутри не продохнуть. Пришлось сначала проветрить. Завелась она с ходу и вообще всегда работает как часы. Мне это нравилось, и за путешествие я уже несколько раз говорил спасибо дядьке. Машина шла на предельной скорости. Мне словно хотелось встречным ветром остудить её и себя. Я знал, что возбуждение продлиться несколько часов и всё это время я буду гнать машину.

Прошла очередная неделя ожидания смерти. Я уже привык к мысли о ней, привык мерить температуру. Просто неприятно умереть от какого-то жалкого насекомого. Часа два играл на дидже, сидя на верхнем багажнике машины. Но никто не остановился, пролетали на скорости, чуть только пошатывая мою «четвёрку» ветром. Никому не было дела до меня, вскоре была Москва.

Но если я никого не удивил, то удивился сам. Чтобы немного отдохнуть от центральной трассы, я свернул на небольшую дорогу, в надежде потом снова выскочить обратно, и вообще все дороги ведут в Москву.

И как же я удивился, когда в десяти метрах передо мной на дорогу опустился парашютист. Он пробежал несколько шагов и упал на бровку, белый огромный парашют лёг рядом, перегородив мне путь. Парашютист был маленького роста. Он вскочил, стал ругаться, снова упал, запутавшись в стропах. Был он в жёлтом, цыплячьего цвета, особенно ярком при солнечных лучах, комбинезоне и шлеме. Походил этот человек больше на космонавта. Когда я вышел из машины, космонавт уже отстегнул парашют.

– Ну, чего стоишь?! Чего смотришь?! Не видел никогда?

В полукилометре высокое здание и разгоняющийся по полю самолёт. В воздухе же висело десятка два разноцветных пушинок одуванчика.

Космонавт был уже не молод, с чёрными усами и с чёрными маленькими глазками. Он суетливо собрал парашют в охапку и спросил:

– Увезёшь на аэродром? – и подошёл к задней двери машины.

– А пустят?

– Пустят.

Я только пожал плечами и сел в машину. Мне хотелось побывать там. Перед шлагбаумом космонавт высунулся в окно, и нас пропустили. Когда он вылезал из машины, то даже не сказал спасибо: видимо, ему не хотелось вспоминать неудачный прыжок с вылетом из зоны. За зданием открывалось огромное поле, на столбиках висело несколько полосатых колпаков Буратино, показывающих ветер. Народу было много: половина нормальных, а половина – космонавтов. Они ходили повсюду, сидели на лавочках, на траве. Многие шли с поля, скомкав свой парашют и закинув его на плечо. На месте того самолёта, что улетел, разворачивался другой, его потряхивало на неровностях, и он походил на выделывающего ножками белого командирского коня.

Около здания было организовано кафе. Я сел на лавку и стал смотреть в небо: ждал тех парашютистов, что увёз взлетевший самолёт. Но их всё не было. По громкой связи объявили: «Двенадцатый – подъём на посадку». И тут я увидел, как высоко в небе появились маленькие, едва заметные, парашюты. Они словно материализовались из воздуха. Сначала я подумал, что такой эффект от смотрения вверх и глаза устали, а может, я просто моргнул в это время. Но нет, парашютики всё появлялись и появлялись, а те, что раскрылись первыми, становились больше. К самолёту шли новые космонавты уверенной походкой, так идут люди, отправляющиеся в фильмах на ответственное задание. Вскоре самолёт взлетел, а на его месте появился другой, с красными полосками по бокам. Снова объявили о подготовке нового подъёма. А парашютисты приземлялись и, скомкав парашют, шли к зданию. Те, наверно, которые хорошо владели парашютом, вдруг пикировали вниз и пролетали метров шестьдесят над самой землёй, прежде чем коснуться её и пробежать. Пробежав шагов десять, они останавливались. Самые-самые прилетали прямо к выходу с поля, чтобы идти ближе.

Примечания