- -
- 100%
- +
– Господи, бред какой-то! Сами же первые должны быть заинтересованы, чтобы эту погань извели…
– Ты что, Андрюша, осуждаешь кого? Не знаешь, как люди живут?
– Да не жизнь это вообще, если так!
– Ну, ты молодой, попробуй в Финляндию эмигрируй. Там, рассказывают, все как у нас, только спокойно… Выучишь финский язык, женишься на финке, нарожаешь финчат, будешь им на ночь «Калевалу» читать…
– Да прекратите вы издеваться, Виктор Трофимович, без вас тошно! Неужели ничего с этими… этими… сделать нельзя?
– Отчего же нельзя? Можно. Пробуем помаленьку. Рано или поздно сделается.
– Да откуда они вообще взялись на нашу голову?!
– Кто? Лисы? Бригада их? Дак они местные, ниоткуда не взялись. Младший вообще тут родился. Ну, а то, что вокруг них, так это, сам понимаешь, по-разному. Кто из поселков вокруг, кто – наша голытьба, а есть, говорят, и из Питера…
– А началось-то с чего? Когда?
– Началось, Андрюша, когда тебя здесь еще не было. Ты тогда еще в школе своей учился. Когда точно – не помню, потому что и мы не сразу въехали. Беспризорников-то у нас с начала перестройки хватает, да и прочие всякие шалили всегда. Вон, у перекрестка, где 17 училище, да «тройка», да техникум сельскохозяйственный – редкое воскресенье, чтоб кому-нибудь башку не проломили, или еще чего похуже.
А братья Лисы – это особая история.
– Сколько их всего-то? Я разное слышал.
– Всего их трое. Из наших клиентов – один, Старший Лис. Второй подрастает – Младший.
– А еще кто? Средний?
– Не. Еще есть Большой Лис.
– Запутался. Кто ж из них старший-то?
– Старший – Старший и есть. Большой Лис – больной, умственно отсталый. А Старшего ты живьем видел?
– Нет, на карточке только. Я еще подумал, что он на зверька какого-то похож. Злобного.
– Впечатляющее зрелище, я на суде видал.
– Так суд был?!
– А ты как думал? Совсем милиция мышей не ловит? Полтора года назад. Все фигуранты – несовершеннолетние. Лисы – это вообще песня. В Питере огромная статья была, в Комсомолке, кажется. Называлась: «Дети платят за грехи отцов».
– Ну, и чем кончилось?
– Да ничем. Какое-то количество в колонию пошло. По Старшему Лису ни одного эпизода доказать не удалось. Следствие на пупе извернулось, привязали что-то. В колонию его не взяли, сунули в больницу. Большого Лиса – в интернат. Младшего – в детдом.
– А потом?
– Потом – Старший из больницы сбежал, отрыл где-то заначку, или грабанул кого по дороге. Выкупил Большого из интерната. А Младшего они совместно из детдома попросту украли. Ну, он сам не шибко сопротивлялся, потому что братья…
– А почему – Лисы?
– Так они и вправду – Лисы. Фамилия такая – братья Лисс. Немцы они по отцу. Ты не знал? А как их зовут – знаешь? Генрих, Вальтер и Иоганн. Вот так. Папаша ихний один из первых предпринимателей был в нашем Озерске. Ресторан держал, и бензоколонка на въезде, и еще что-то. К лесу подбирался, расширяться хотел, тут что-то и застопорилось. Пересеклись интересы, то ли с питерскими бандюганами, то ли вообще с международниками. Кокнули его вместе с женой, дай Бог памяти, году в 96… Убийц, ясненько-колбасненько, не нашли…
– А дети? Как же их-то?
– А они сбежали. И где-то почти год хоронились. Я так думаю, что у Старшего-то точно крыша от всего этого отъехала. Судя по его последующим действиям.
Больше всего на свете Генка ненавидел общественный транспорт. Вонючие, замасленные куртки, полузастегнутые ширинки, шершавые пальто, пояса которых царапают щеки, огромные сумки, которые норовят поставить тебе на голову… Неужели придется ехать?!
И еще проблема – менты. Ментов Генка ненавидел тоже. Еще он ненавидел алкашей, стариков и старух, бомжей, бандитов, теток, от которых воняет духами, ухоженных, чистеньких детишек с портфельчиками и без – в общем, устав от перечисления, можно сказать, что Генка ненавидел почти весь мир. В этом жутковатом калейдоскопе Генкиной ненависти было два исключения: Валька и Ёська. Теперь вот еще Вилли появился. Генка изо всех сил старался, чтобы об исключениях знало как можно меньше народу. Любая привязанность – это слабость, ниточка, за которую можно потянуть. Генка категорически не желал, чтобы кто-нибудь тянул его за ниточку. Генка желал дергать за ниточки сам.
Прежде, чем что-то решать, следовало отыскать Ёську, поговорить с ним. Найти Ёську просто – наверняка с новой книжкой у пруда сидит. Спрыгнув со стула, Генка распахнул дверь и на несколько секунд замер на деревянном высоком крыльце, готовясь к спуску. Справа между стволами сосен поблескивала поверхность озера, слева стояли три заколоченных корпуса, а прямо перед Генкой, метрах в пяти от крыльца, маячил скрытый под зеленой крышей умывальник с семью расположенными в ряд кранами и жестяным желобом для стока воды. Пахло водой и опавшими листьями. Генка вдохнул терпкий осенний воздух и, кряхтя, начал спускаться с крыльца.
Ёська лежал на мостках на животе и заворожено глядел в глубину пруда. Раскрытая и придавленная палкой книга покоилась рядом. Тут же стояло две стеклянных банки, в которых копошилось что-то умеренно отвратительное.
– Ты смотри, Генка, это наверняка – водяной скорпион, – не оборачиваясь, сказал Ёська, узнав брата по шагам. – Вон там, на картинке, сравни. А это у него дыхательная трубка торчит… Мне первый раз попался. Он на гнилой лист похож, его не видно, так и в книжке сказано. Но я подстерег, когда он пошевелился… Здорово, правда?
– Отличный водяной скорпион, – сдержанно согласился Генка. – Оторвись от них маленько, разговор есть.
– Чего, опять жрать? Я не хочу, – закапризничал Ёська и обернулся. Круглый белобрысый затылок сменился на не менее круглую и белобрысую мордашку. – Пусть Валька лопает. Так, как ты меня кормишь, только землеройки едят. Я читал…
– Не про жратву речь, слушай сюда, – тяжело уронил Генка, глядя на брата холодными как вода глазами. Ёська мигом подобрался, сел, подтянув под себя ноги. – Вилли-новичка видел?
– Да, видел, – серьезно кивнул Ёська.
– Как тебе?
– Мне он понравился, – от капризности не осталось и следа, Ёська тщательно подбирал слова, поглядывал на брата с нескрываемой опаской. – Он хорошо говорит, интересно.
– Его история – все брехня, верно?
– Пожалуй, да… – Ёська еще больше съежился под тяжелым Генкиным взглядом.
– «Подснежник», ты думаешь? Чей? Пацан ведь совсем…
– Не «подснежник», нет! – Ёська энергично замотал круглой головой. – Он один, совсем один, никого за ним нет – я чувствую.
– Зачем тогда брешет?
– Не знаю. Может, по голове ударили? Может, хочет чего?
– Угу! – Генка удовлетворенно кивнул. – Хочет. Хочет, чтобы мы ему сестру нашли.
– Какую сестру? Где? Почему – мы?
– Третье – понятно, – Генка сплюнул в воду и замысловато выругался. – Все, даже менты, знают, как я братцев опекаю… чтоб вам всем провалиться!
– Если мы провалимся, ты, Гена, совсем озвереешь, – серьезно сказал Ёська, глядя куда-то в сторону озера.
– Зверю жить лучше…
– Но ты – человек…
– Я – не человек! – неожиданно сорвался на крик Генка. – Давно не человек! И не был никогда! Я – урод!
– Прекрати, пожалуйста, – тихо попросил Ёська. – Если бы не ты, мы с Валькой уже пять лет как в земле гнили …
– Ладно, – Генка взмахнул рукой, мимоходом утерев глаза. – Проехали. Соль в том, что этот сучонок, этот лживый язык Вилли обещает тебя вылечить.
– Почему – меня? А тебя? А Вальку? – вскинулся Ёська. – Как – вылечить? Он что, врач, колдун? И откуда он знает? Я ему ничего не говорил…
– В том-то и дело! Если бы он про меня или про Вальку заикнулся, я бы ему язык поганый тут же на сучок насадил и на ветку намотал. Потому что про нас и так все ясно. А про тебя он не знал. И не спрашивал ни у кого – я выяснял. Сказал: я сам вижу по каким-то там признакам. Диагностика такая. То есть: или «подснежник» с готовой информацией или… или в этом что-то есть…
– Генка… – голубые Ёськины глаза, явно против воли мальчика, стали умоляющими и похожими на собачьи. – А чего он за это хочет-то?
– Говорит, найди мне сестру, а я тебе брата вылечу. Я сам ничего у вас не знаю, поэтому у меня не получится. Либо это все тонкий расчет и наглость такая, что… – Генка выругался еще раз. – Либо… либо правда, Ёська! Такой вот расклад получается… И если ты чувствуешь, что он – один…
– Гена, давай хотя бы попробуем, а? – Ёська вскочил на ноги и сверху вниз взглянул на брата. – Но… но кто же он тогда получается, Вилли этот? Инопланетянин, что ли? Или волшебник?
– Да я сам ничего не знаю! – Генка с досадой стукнул кулаком одной руки по ладони другой. – И он, сучонок, молчит. Бормочет что-то такое, что, мол, сам не понимаю, как все это вышло, но только – вот так…
– Так может, он все это придумал? Ну, вроде Валькиной козы. Помнишь, Валька в прошлом году рассказывал, что в лесу козочку встретил, беленькую, с рожками? Даже ты тогда поверил…
– Ну, если придумал, так я его…найду, в общем, что с ним сделать… Но видишь, в чем штука, Ёська: Вилли этот замки пальцем открывает.
– Как это?!
– Мне пацаны рассказали, я не верил, велел показать. Он показал: прикладывает палец к замку, тот через полминуты где-то открывается. Никогда в жизни такого не видел, и не слышал даже…
– Жуть, Генка! Что же делать-то будем?!
– Да я и сам не знаю, – признался Генка. – К тебе вот, видишь, советоваться пришел. Больше-то не к кому…
– Ген, может, он сбежал откуда? Я в газете читал, есть такие секретные центры, где всяких таких собирают… Может, он как раз – такой? Может, он и тебе помочь сможет, и Вальке…
– Да это-то нам по барабану. Сбежал, не сбежал. Врет или не врет? – вот в чем вопрос. Может он тебя вылечить или туман гонит? С другой стороны подумать: найдем мы ему эту сестру, куда он от нас денется? Придется обещание выполнять, иначе им с сестрой лучше на свет рождаться – это он понимает, не дурак вроде. Значит – может?
– Гена, давай пока будем считать, что он просто волшебник, а? – попросил Ёська, и сразу стало видно, сколько ему на самом деле лет – десять, одиннадцать, не больше. – Ну, столько всего написано про чудеса – бывают же они хотя бы иногда, правда? Иначе про что писать? Редко, я понимаю, но бывают же! Хотя бы одно чудо на всю жизнь!
– Да, Ёська, наверное, так, – пробормотал Генка, закрыл глаза и с силой потер лицо сжатыми кулаками. – Наверное, так. Лови своих скорпионов, а я буду думать, как его сестру искать.
– Ой, Генка, здорово! – обрадовался Ёська и даже подпрыгнул на вздрогнувших мостках. – Я знаю, ты что-нибудь обязательно придумаешь. Ты – самый лучший брат на свете! – закончив комплимент ослепительной улыбкой, Ёська снова растянулся на мостках и склонился над своими банками. – Смотри, смотри, Генка! – тут же завопил он. – Он трубку наружу выставил, чтобы дышать. Смотри!
– Сам смотри! – грубовато ответил Генка и потрепал брата по коротко стриженой макушке. – Пока! Волшебник… Щенок еще… – пробормотал он себе под нос, сходя с мостков и карабкаясь по вырубленным в береге ступенькам.
В комнате было три небольших окна без подоконников. Бежевые обои с сиреневыми завитушками по углам отстали от стен, обнажив затканные паутиной доски. Прямо над застеленным газетой столом глуповато хмурилась с плаката певица Наталия Орейро. Валька сидел за столом, положив на газету круглые голые локти, и сыпал сахар на ломтик лимона, плавающий в поллитровой банке с чаем. Рядом лежал наполовину съеденный батон.
– Оп! Опять перевернулся! – сказал Валька, внимательно пронаблюдал, как кристаллики сахара оседают на дно банки, и зачерпнул новую ложку из треснувшей сахарницы с ядовито-синими васильками на боку. – Теперь сюда насыпать…
Генка вошел в комнату и сел на железную кровать, аккуратно заправленную клетчатым байковым одеялом.
– Помнешь, Гена! – укоризненно сказал Валька.
– Ничего, потом уберу, – Генка стряхнул башмаки и улегся на кровати, подложив под спину подушку без наволочки.
– У тебя температуры нет? – внезапно забеспокоился Валька и замер с ложечкой руке. – Если температура, надо таблетку пить. Хочешь чаю с лимоном?
– Ничего не хочу, Валька. Не дергай меня. Мне подумать надо. Пойди лучше погуляй. Там у пруда Ёська каких-то страшилищ ловит.
– Не люблю страшилищ – боюсь! – энергично замотал головой Валька. – Ты думай, а Валька будет булочку кушать…
– Валька! – устало прикрикнул Генка. – Как надо сказать? Кто будет кушать?
– Я буду кушать булочку, – подумав, сказал Валька. Генка кивнул, прикрыл глаза и расслабил сведенные судорогой мышцы.
И тут же перед внутренним взором почему-то возникла картина, которую Генка не вспоминал уже много лет: освещенная солнцем чинара посреди вымощенного известковой плиткой двора, ослепительно голубое небо над ней, белый забор. По веткам чинары скачут взад-вперед скворцы-майны и оглушительными криками приветствуют наступившее утро. Черные перья, ярко-желтые клювы на фоне пыльной серо-зеленой листвы. Вдоль забора в тени тополей журчит арык…
Все это было так невозможно давно… Казахский город Джамбул, дом, в котором Генка родился. Огромные деревья и забор до неба. Косые взгляды отца, его шатающаяся походка по вечерам, слезы матери… Маленький Генка пытается успокаивать мать, лезет ей на колени, чтобы погладить лицо, вытереть слезы. Но при взгляде на Генку мать почему-то начинает плакать еще громче и отчаянней. Потом откуда-то появляется сверток в шелковом одеяльце, который оказывается Валькой.
Отец, трезвый и довольный. Мать, сияющая, как небо. Смотрит на сверток с Валькой так, как никогда не смотрела на Генку.
– Вот тебе братик. Он будет играть с тобой.
Дети на улице почему-то не играют с Генкой. Только одна девочка по имени Назия позволяет ему быть ее куклой. Она одевает Генку и повязывает ему банты. У Назии широкое смуглое лицо, она добрая, но от ее рук и волос всегда пахнет кизяком и еще чем-то кислым. Генка – брезгливый, у них дома всегда чисто, мама почти непрерывно моет полы и протирает тряпкой пыль. В Джамбуле очень много пыли, потому что ветер приносит ее из пустыни.
Валька очень большой, спокойный, много ест и много спит. С ним совсем невозможно играть. Он даже не интересуется игрушками, как все другие младенцы. Если всунуть игрушку ему в руку, то он колотит ею по бортику кровати или себе по голове.
Приблизительно в это время Генка начинает не только видеть и слышать, но и думать. Ему семь лет, в семь лет дети идут в школу. Ему говорят: куда тебе?! Генка умеет читать по-русски и по-казахски и считать до двадцати. Он читает газету «Джамбульская правда» и детские книжки, которые покупают Вальке. Валька книжки не смотрит и не слушает, он их жует.
По вечерам мать и отец кричат друг на друга. Генка подслушивает за дверью, пытается разобраться. Отец говорит, что надо уезжать из Казахстана в Россию, что здесь жизни не будет. Мать вроде бы соглашается, но ехать хочет в Германию. Отец возражает, что без языка да с двумя детьми-инвалидами они в Германии никому не нужны, а в России можно свое дело открыть. Мать плачет и кричит, что отец погубил ее жизнь и жизнь детей, отец стучит кулаком по столу и хлебает водку прямо из бутылки…
Однажды (Генка хорошо запомнил эту ночь, потому что она случилась незадолго до отъезда) мать вбежала в комнату, когда Генка с Валькой уже заснули, подхватила под мышку сонного Вальку, за руку вытянула из кровати Генку и, что-то крича и не обращая внимания на их рев, потащила в гостиную. В гостиной буквально швырнула мальчишек на пол, перед диваном, на котором сидел босой отец. Валька кулем лежал на полу и орал хриплым басом, Генка извернулся еще в воздухе и приземлился на четвереньки.
– Вот! Вот смотри, что водка твоя поганая сделала! Еще хочешь?!
– Ну Вика, ну все! – бормотал отец, не поднимая глаз и потирая одной ступней о другую. – Ну ты же знаешь, что – все. Договорились же! Ты же знаешь, даже врачи не говорят, почему…
– Врачи не говорят! Я! Я тебе говорю! Я – здоровая! Я пятерых могла бы родить, как сестренка моя младшая! – бесновалась мать.
– Уложи ребят, Вик, они же спать хотят! Ну что ты, в самом деле! Ну все хорошо будет!
Восьмилетний Генка стоял на четвереньках, молча рассматривал родителей и ревущего Вальку, и думал о том, что в его жизни уже никогда и ничего не будет хорошо.
Спустя пару месяцев после ночной сцены семья Лисс навсегда уехала из Джамбула. А еще полгода спустя родился Ёська.
Глава 3. Сестры Ветлугины
Крепкий, широкоплечий мужчина в сером пиджаке «с искрой» сидел у стены на стуле и искал, куда бы положить руки. Руки никак не хотели никуда помещаться. Директор школы сидела за полированным столом и с деловым видом рисовала лягушек на лежащем перед ней бланке противопожарной инспекции. Таким образом, руки у нее были заняты.
– Николай Константинович, я хочу, чтобы вы правильно меня поняли, – сказала директор и пририсовала к пасти очередной лягушки стрелу. – Мы все очень благодарны вам за помощь и готовы дальше учить Владислава. Но… но мы не можем делать это насильно! Владик не хочет и, если смотреть правде в глаза, просто не может учиться по нашим программам…
– Почему не может? – удивился мужчина. – Он что, дурак, что ли?
– Да нет же, конечно! – всплеснула руками директор. – Просто у нас специализированная школа, физико-математическая. Для детей, одаренных именно математически. Вы понимаете? У Владислава нет математической одаренности, но наверняка есть какая-то другая. Надо только искать…
– А, понял! – обрадовался Николай Константинович. – Владек всегда тюфяком был, он просто себя еще проявить не сумел. Так я репетиторов найму, пусть они эту одаренность ищут и на поверхность вытаскивают. Пани директор кого-нибудь порекомендует?
– Николай Константинович! – директор с выражением отчаяния на лице потерла виски и одним росчерком пера нарисовала утонувшую в пруду лягушку с торчащими из воды жалкими лапками. – Владислав не может и не хочет учиться по программе специализированной математической школы. Ему нужна другая программа.
– Сможет… – с угрозой в голосе сказал мужчина и властно позвал в сторону приоткрытой двери. – Владек! Поди сюда! – тут же спохватился, снова посмотрел на так и не пристроенные руки, потом исподлобья глянул на директора. – Можно?
Директор тяжело вздохнула:
– Яжембский, заходи!
В кабинет неловко протиснулся Баобаб и, ни на кого не глядя, остановился у стены.
– Садись, Владик, – предложила директор.
– Спасибо, я постою, – угрюмо сказал мальчик.
– Постоит, – подтвердил отец, и, выдержав паузу в несколько секунд, спросил. – Владек? Ты в школе учиться хочешь?
Баобаб, словно собираясь нырнуть, набрал воздуху в широкую грудь, зажмурил маленькие бультерьерские глазки и ответил неожиданно громко:
– Нет! Не хочу!
Николай Константинович оплыл на стуле, как смятое неумелой хозяйкой тесто.
– А чего же ты хочешь?!
– Я хочу быть чемпионом по тяжелой атлетике. Олимпийским.
– Холера ясна! – вскричал Николай Константинович, не сдержавшись, стукнул кулаком по столу, и тут же виновато поморщился. – Да что же это такое!
Директор окинула взглядом кряжистые фигуры обоих Яжембских.
– Но, может быть, у Владика действительно есть данные?
Баобаб молча кивнул, а Николай Константинович страшно заскрипел зубами.
– У меня два сына, – глядя в стол, сообщил он директору. – Старший, от первого брака – Тадеуш, ему сейчас двадцать, и вот этот – младший. Когда я рос, у меня не было даже запасных брюк и велосипеда, я не мог учиться в институте, потому что надо было кормить семью. Я хотел дать им все. Я был не в ладах с законом, я покинул Родину, Польску, я занимался контрабандой, рэкетом, я зарабатывал деньги где только мог. Мои дети никогда ни в чем не нуждались… Вы знаете, чем занимается сейчас мой старший сын?
Директор отрицательно помотала головой, хотя старший Яжембский никак не мог заметить этого жеста. В дверях кабинета появилась взлохмаченная голова учителя истории. Директор осторожно приложила палец к губам, историк закрыл приоткрытый рот и аккуратно приклеился к притолоке.
– Мой старший сын живет в Испании и собирается стать тореадором. Сейчас он ученик тореадора. Фактически это слуга, мальчик на побегушках. Дома его нельзя было заставить вынести ведро с мусором. Сейчас он прислуживает какому-то безмозглому придурку, исполняет все его прихоти, лижет его сапоги, собирается потешать толпу и… и счастлив! Понимаете, счастлив!
Я надеялся, что мои сыновья вырастут… вырастут респектабельными гражданами. Я собирался учить их в Англии. Потом передать им дело. Для этого я… А теперь этот… – в какой-то момент директору и застрявшему в дверях историку показалось, что огромный поляк сейчас разрыдается, как мальчишка. Но Яжембский еще раз скрипнул зубами и переборол себя. – Холера ясна! Что же мне теперь делать? Что пани директор посоветует? Ведь учебный год только начался и…
После ухода Баобаба и его отца историк прошел в кабинет директора, развернул железный изогнутый стул и уселся на него верхом, поместив подбородок на сложенные на спинке ладони.
– Максим, прекрати! – попросила директор. – Сюда же дети могут зайти, родители…
– Ничего, Ксюша, не волнуйся, – успокоил историк. – Я и в классе так сижу. Дети привыкли.
– О-ох! – вздохнула директор. – Мало мне было заморочек, так я еще тебя на работу взяла. Ну, что ты скажешь? Разбойник, рэкетир, контрабандист… Что там еще? И надо же – такие обычные проблемы: хочется респектабельности хотя бы для детей, а сын-балбес не хочет учиться…
– Генетика, – вздохнул историк. – Сыновья такие же, как отец, только он этого ни в какую признавать не хочет. Вечная тема. Флибустьеры, ушкуйники, гайдуки, чайные клипера, веселый Роджер, опиумные войны, ускользающие сокровища… И полная невозможность респектабельной, стабильной, обычной и потому скучной жизни.
– А мне-то что со всем этим делать?
– Он у тебя кто – спонсор? Ну так тяни с него деньги, покупай компьютеры для школы, занавески, ремонт делай…
– Нехорошо как-то. Я деньги тяну, но ведь сын-то программу не тянет… Знаешь, какая у него кличка?
– Знаю, конечно, – Баобаб. Он на нее охотно откликается, между прочим. А что не тянет – так это не твои проблемы. Хочет папаша, чтобы сынуля у нас учился, будем учить. Если не выйдет: что ж – мы предупреждали! Пусть репетиторов по математике наймет, еще что-нибудь. Я с физруком поговорю, чтобы посоветовал пацану какую-нибудь секцию тяжелоатлетическую посерьезнее. А что? Будешь потом гордиться, что в твоей школе олимпийский чемпион учился…
– Тебе бы все хи-ханьки да ха-ханьки…
– Ты заметил, какая она красивая? – спросила Капризка, и глаза ее как-то странно блеснули.
Витек отрицательно помотал головой, подбирая слова. Они сидели на детской площадке возле Мак-Дональдса и по очереди ели чипсы из цветного пакетика. У основания блестящей горки чернела лужа, откуда-то сбоку летели мелкие капли дождя. Несмотря на дождь, двое малышей бодро лазали по лесенкам, а еще один, совсем рядом, отчаянно пытался раскачаться на пружинной уточке.
– Да нет, по-моему, она худая слишком. И бледная очень, – Витек от кого-то слышал, что девчонкам не нравятся красивые сверстницы.
– Нет, она красивая! – угрюмо повторила Капризка. – Она красивая, как чей-то глюк. Таких просто не бывает.
– Но она же есть, – нерешительно возразил Витек.
– Верно, – согласилась Капризка и надолго задумалась.
Малыш на уточке не удержался за металлические рожки и начал заваливаться спиной назад. Витек успел только приподняться, а Капризка уже метнулась вперед, подхватила малыша, стащила его с уточки и передала прямо в руки подбежавшей моложавой бабушки.
– Спасибо тебе огромное! – поблагодарила бабушка. – Такой стал, просто сладу с ним никакого нет! – она сильно тряхнула притихшего малыша.
– На здоровье, – равнодушно ответила Капризка, снова опускаясь на скамейку.
– Быстро ты, – несколько смущенно признал Витек. – Я не успел.
– У меня вообще реакция хорошая, – механически откликнулась Капризка, явно продолжая думать о своем. – Потому и в стрельбе успехи…
– В стрельбе?! – удивился Витек. – Ты – стреляешь?
– Угу. С прошлого года еще. В клубе на Петроградской. Из пневматической винтовки, из мелкашки и из пистолета. Третье место заняла. Со следующего года буду из арбалета стрелять.
– А зачем – стрелять? – спросил Витек, тут же понял глупость своего вопроса и испугался: сейчас Капризка его засмеет. Но Капризка смеяться не стала. И отвечать на вопрос – тоже.
– Придется Маринке рассказать, – сказала она вместо ответа.
– О чем? – не понял Витек. – О том, что стреляешь?
– Да не о том, придурок! – беззлобно окрысилась Капризка. – О девочке этой твоей, Аи…
– Зачем Маринке? Она же растреплет всем!