- -
- 100%
- +
– Как за что? За Человека! – поднял свой стакан Кондратий.
Пафнутий подождал пока выпьют все и сказал:
– А я знаю, что такое человек!
– И что же такое человек? – полюбопытствовал Богдан
– Человек есть живой механизм для производства дерьма! – сказал Пафнутий, выдохнул и опорожнил содержимое стакана себе в широко разинутый рот.
– Ну да, потом и сам же превращается в удобрение! – пошутил Кондратий, привыкший смазывать неприятные ситуации, которые создавал Пафнутий.
– Злой ты! – вставил Федот.
– Правда всегда неприглядна! – огрызнулся Пафнутий.
– В духовном мире одно тянется к другому в силу одинаковости. Что позовёшь то и придёт, – адресуя слова Пафнутию, ответил Вася. – Испытывая злость, вы приглашаете в свою жизнь зло.
– Болван ты! – разозлился Пафнутий.
– Он пришёл и сказал: «Выбирайте на чьей вы стороне. И они ответили хулой. Вы выбрали, – сказал Он», – как бы про себя тихо произнёс Вася и добавил:
– Я тебя ни в чём не неволю. Выбираешь ты и ты отвечаешь за свой выбор.
– Я выбираю самогон! – вставил Кондратий.
Выпили и закусили.
Богдан зашевелился, барабаня пальцами по столу, произнёс не то вопрос, не то утверждение:
– Если они ангелы, они же должны напрямую общаться с Богом.
– Они по-другому воспринимают Бога. Они считают, что Бог есть то, что соединяет этот мир и предохраняет от распада. То есть – Бог во всём! Они говорят: «Мир живое существо, ибо это тоже есть часть Бога и сам Бог. Но не обожествляй его, ибо он не есть весь Бог, а только часть его, а старайся жить с ним в мире и согласии». Ещё они говорят: «Бог есть совесть. Не имеющий её – только подобие человеческое»
– По каким заповедям они живут? – снова спросил Богдан.
– Главная заповедь: «Возлюби в себе Бога и себя в Боге. Возлюби ближнего своего как самого себя в боге твоем, тогда и дальний приблизится к тебе, чтобы узреть твоего Бога».
– Существовать может только один реальный Бог. Этот Бог есть – Смерть. – вставил Пафнутий, который смотрел на свою руку, держащий пустой стакан, будто сомневался в том, что это действительно его рука.
Когда к вечеру оказалось, что весь самогон в ведре уже выпит, они вышли всей толпой и Вася превратил дождевую воду в железном баке под сливом – в самогон…
Утром Вася проснулся опять с похмельной головой. Казалось, что душа трепыхается на тоненькой ниточке. Жажда сковала горло. Откуда-то со стороны вполне здоровый дух наблюдал за страданиями измученного тела. Но временами его сковывала тяжелая мучительная борьба тела за свою жизнь и принимал на себя удар боли. Но он вдруг почувствовал прикосновение чужого горячего тела. «Клава» – подумал он, но на своём плече он увидел не рыжие Клавины волосы, а волосы цвета спелой ржи. Он закрыл глаза и начал вспоминать – у кого же волосы такого цвета. У Люды – осенило его. Он открыл глаза и посмотрел на женщину, которая лежала рядом. Сомнений не было – это была Людмила – жена Иннокентия. Кровь прилила к лицу. Он перестал дышать и снова закрыл глаза. Он услышал, как открывается дверь. Зашёл Иннокентий.
– Сука, что ты здесь делаешь? – пошатываясь и по—гусиному шипя, спросил он.
– Не кричи, – вполне спокойно произнесла Люда.
– А ну, выползай оттуда, сука, а то прибью!
– Ты полегче, – села Люда, – я, думаешь, не знаю, что ты кувыркаешься с Клавой. Она ведь мне всё рассказывала.
– Да кому ты, дура, веришь? – начал оправдываться Иннокентий.
– Значит я – дура, а ты – умник! – с иронией спросила Люда, затем, приходя в ярость, тоже зашипела: – А хочешь, я тебе повторю слова, которые ей шептал на ушко?
– Да она ж сама на всех кидается. Она, между прочим, сейчас, наверное, с Пафнутием, – сказал он, затем примирительно позвал, – Ладно, давай выходи. Люда повиновалась и они вышли из комнаты.
Минут через пять в комнату забежал Иннокентий и, негодуя, произнёс:
– Сволочи, за ночь всю бочку вылакали! – и затем позвал за собой Васю: – Давай, вставай, Вася, надо опохмелиться, пока не издохли.
Пока Вася оделся и вышел из спальни, Иннокентий уже принёс ведро колодезной воды. Иннокентий налил воду в стаканы и Вася к ним прикоснулся. Они, молча, выпили. Иннокентий заметив, что Вася прячет взгляд, произнёс:
– Она сказала, что у вас ничего не было.
– Не было, – ответил, смущаясь, Вася.
– Да я тебя не виню, это она решила мне таким образом отомстить.
– А с Клавой как же? – спросил, не поднимая головы, Вася. – Ты же сказал, что она меня ждала?
– Она и в правду тебя ждала. Она ведь всех с кем спит, забывается и называет Васей или Васенькой. – ответил виновато Иннокентий.
Наступила тишина. Иннокентий хотел зачерпнуть из ведра, потом махнул рукой и сказал:
– Давай уж сразу всё ведро превращай!
Не успел Вася прикоснуться к ведру, как они услышала рёв трактора. Иннокентий выглянул в окно и возбуждённо вскрикнул:
– Вот черти!
На улице стоял трактор с цистерной. Трактор заглох и из него выползли Богдан, Федот и Кондратий.
Вася проснулся от жажды, открыл глаза и не смог понять, где находится. Подслеповатая засиженная мухами лампа на чёрном изогнутом проводе одиноко висела на потолке. Вокруг стояли какие-то картонные коробки разных размеров. Спиной к нему, свернувшись калачиком, лежало тело. Голова Иннокентия упиралась об потёртый и засаленный подлокотник раздвижного дивана. Пахло пылью. Когда он попробовал принять нормальное положение, рядом лежащее женское тело повернулось к нему и положило руку на его грудь. Это была продавщица Люська. Вася даже не удивился, ибо был слишком занят собой – его подташнивало. Он обозвал себя идиотом и начал медленно приподниматься. Люська проснулась и спросила:
– Что с тобой?
– Что-то нехорошо, – пролепетал Вася.
– Подожди, – сказала она и выскользнула из-под тонкого одеяла.
Вскоре она появилась с бутылкой нарзана в руке. Она подняла стакан со стоящего неподалёку журнального столика, налила нарзан и подала Васе. Вася послушно взял стакан, глотнул его содержимое и сразу же выплюнул. В стакане была водка.
– Ты с ума сошла! – сказал Иннокентий, сунул обратно Люське стакан и откинулся на спину, больно ударившись головой о подлокотник.
– Бедненький, – посочувствовала ему Люська, – Я совсем забыла, что ты вчера весь нарзан превратил в водку.
Вдруг раздался глухой удар, и послышались голоса.
– Кажется, в дверь стучатся, – сказала Люся и, на ходу одеваясь, выскочила из подсобки. Через несколько минут она возвратилась и удивлённо сказала:
– Они просят тебя!
– Кто они?
– Их много, – заговорила Люся, – может ты уйдёшь через задний выход.
Люська встала на деревянный ящик, который стоял у зарешёченного маленького окна, и выглянула.
– Они и там стоят! – с тревогой в голосе сказала она, соскакивая с ящика.
Вася с трудом встал и оделся. Он улыбнулся сквозь силу Люсе и сказал ей:
– Я хочу тебе, Люся, сказать, что ты мне всегда нравилась.
– Я знаю, – призналась она и, обняв, прижалась к нему, будто желая спрятаться в его объятиях.
Вновь послышался глухой удар в дверь.
– Почему-то мне тревожно, может быть, не открывать дверь? – спросила она.
– Я выйду к ним, – сказал он твёрдо, стараясь приободрить её, – Не бойся, ничего не будет.
Люся отворила дверь продмага и Вася шагнул навстречу толпе. Люди стояли с вёдрами полными воды.
– Слушай, тут народ страждет, только ты можешь помочь, – показывая на хмурых людей, страдающих от похмелья, сказал, стоящий впереди толпы, Кондратий.
– Я не буду больше превращать воду, – разглядывая толпу, сказал Вася. Впереди толпы стояли Иннокентий и Кондратий. За ними маячили, улыбаясь ему, Богдан и Федот, в отличие от толпы, на лице которого была злая гримаса неудовлетворенности.
Поодаль толпы стояли Люда и Клава.
– Да ты что, Вася, тебе же это ничего не стоит! – растерянно сказал Иннокентий, который был инициатором похода магазин, когда к утру к нему заявилась толпа. Он-то знал, что Вася отправился к Люське.
– Слушай ты, пророк хренов, тебя народ просит, – сказал, надвигаясь, Кондратий. Он поставил перед ним ведро с водой.
– Я уже сказал, – стоял на своём Вася.
– Ах, ты ж сука, – закричал Кондратий и размахнулся и кинулся к нему. Но Вася успел ткнуть ведро с водой ногой. Кондратий споткнулся о ведро и упал. Но он быстро вскочил и кинулся на Васю с кулаками.
– Бей его, – услышал, и почувствовал удар в спину. Толпа накинулась на Васю. Люся крикнула и полезла в толпу, но тут же выскочила из толпы и упала. И вдруг она услышала крик. На толпу с криком и вилами наперевес бежал Пафнутий. Толпа расступилась и Пафнутий очутился перед лежащим Васей.
– Петух ты Гамбургский, а не ангел! – сказал, пряча кривую пьяную ухмылку в лохмотья жидких усов Пафнутий и воткнув ему вилы в бок.
– Идиоты, – завопила Люська, – берите в магазине нарзан, он весь нарзан превратил в водку. Но люди стояли как вкопанные.
– Смотрите, – закричал Иннокентий, показывая на небо. С неба спускались двое белоснежных людей-орлов. Толпа отступила от Васи. Орлы приземлились. Они сурово оглядели толпу, взяли Васю, истекающего кровью, за предплечья и поднялись вместе с ним в небо.
Черкесск. 2010 г.
Вурдалаки
Ночь была похожа на наивную юную невесту, которая от счастья на минутку закрыла глаза. На небе висели огромные, необычайно яркие, переливающиеся, будто любовно почищенные к празднику медали, большие звезды. В дверь Суздальского постучали двое вурдалаков. Один их вурдалаков, худой и длинный, был одет в чёрную кожаную тужурку красного комиссара, на другом, упитанном и мордастом, была выцветшая форма сотрудника ОГПУ. Суздальский открыл дверь и опешил.
– Здравствуйте, вы Иван Васильевич Суздальский? – вопросил упитанный.
– Да, собственной персоной. Чем могу служить?
– Вы должны последовать с нами! – коротко объяснил комиссар.
– С какой стати? – начал ерепениться Суздальский, но мгновенно, получив кулаком в лоб от долговязого, влетел обратно в прихожую. Вурдалаки вошли и прикрыли за собой дверь.
– По какому праву? – почёсывая ушибленный лоб, не желая показывать своего испуга, всё тем же тоном спросил Суздальский.
– Вот приказ, – протянул ему бумажку сотрудник ОГПУ.
– Что за приказ? – удивлёно, вглядываясь в каракули, спросил Суздальский.
– Приказ о расстреле, – ухмыляясь, объяснил долговязый комиссар.
– Приказ подписала ваша жена, – внёс ясность другой вурдалак.
– Какое имеет право моя жена подписывать подобные приказы? – не унимался Суздальский.
– По праву вашей жены! – парировал комиссар.
– Узнаёте её подпись? – ткнул ему в лицо бумажку сотрудник ОГПУ.
– Не имеете право! – входя в раж истерики, крикнул Суздальский.
– Кончай зудеть, одевайся, – пресёк его скулёж комиссар.
– Вы не волнуйтесь, – состроил гримасу похожую на улыбку вурдалак в форме сотрудника ОГПУ. – Мы разберёмся.
– Разберётесь? – с надеждой спросил Суздальский.
– Этот приказ для нас не указ, – сказал сотрудник и спрятал бумажку в нагрудный карман. – Разберёмся, а там решим, что с тобой делать. К стенке, али как?
Суздальский, судорожно одеваясь, прикидывал способ побега… Натянув сапоги, не разгибаясь, он боднул головой комиссара и кинулся к двери. Благо дверь не была закрыта на замок, и он выскочил, и, стремглав, побежал по улице. Добежав до поворота, он остановился, повернулся и согнулся, чтобы перевести дыхание. За ним не было погони.
– Ну, что набегался? – он услышал голос за спиной и получил пинок под зад. Суздальский упал и носом проехался по жирной глине. Повернувшись, он увидел над собой комиссара и гэпеушника.
– Вставай и потопали, – процедил сквозь зубы комиссар. – И не вздумай, контра, ещё раз что-либо подобное выкинуть.
В течение всего пути к кладбищу, Суздальский покорно двигался за сотрудником ОГПУ, за ним шёл комиссар, временами, понукая его окриком похожим на кашель. Когда подошли к кладбищу, сотрудник ОГПУ остановился около канализационного люка, осмотрелся, затем без натуги поднял и отодвинул крышку люку. Ещё раз осмотревшись, он исчез в люке.
– Лезь, – услышал за спиной Суздальский и он покорно окунулся в тёмный колодец…
Он абсолютно ничего не различал в темноте и шёл на топот идущего впереди. Сначала под ногами хлюпала вонючая жижа. Но вскоре запахло сырым земляным погребом. Затем он почувствовал, что пол выровнялся, вдали показался тусклый огонёк, который оказался вблизи огнём старомодного факела. Шедший впереди, открыл дверь со скрипом, и они вошли в освящённое электричеством длинное помещение.
За столом сидел огромный, тучный вурдалак. Крупная, краснощёкая лысая голова высилась над бочкообразным туловищем, упакованным в безукоризненный, шоколадного цвета костюм. Красный галстук, подвязывая воротник рубашки телесного цвета, хищно впивался в его бычью шею. Рядом с ним стоял, потупившись, тощий высокий тип в жёлтом несуразном костюме.
– Поднимите мне веки, – проурчал вурдалак.
Тощий тип, оживившись, осторожно приподнял ему веки.
Вурдалак посмотрел на Суздальского огромными глазищами с белёсыми зрачками в паутине красных прожилок и забулькал.
– Мелкий пакостник, – сказал он, ухмыляясь, и скомандовал: – товарищ Жора, отведите его к Рильке.
Гэпеушник поднял Суздальского за шиворот и подтолкнул к открывшейся двери.
Узкий длинный коридор, по которому они шли, был обвешен, подписанными внизу мелким, но вполне разборчивым шрифтом, портретами разных особ. Мельком он заметил портрет Бабы Яги,…Гитлера, Новохудоносера, Ленина, Ваньку Грозного в обнимку с Малютой Скуратовым, Сталина, Джека Потрошителя,.. и других душегубов разных мастей.
Коридор показался Суздальского бесконечным. Наконец, сопровождавший его гэпеушник скомандовал:
– Стой.
Они остановились возле двери, на которой было написано: «Отдел кадров».
– К стене, – скомандовал гэпеушник и открыл дверь.
– Вперед.
Суздальский очутился в светлой комнате. В глаза бил свет, и он не сразу смог оценить обстановку. Вскоре он заметил чёрное пятно перед собой.
– Рильке, к тебе тут ещё один мелкий пакостник! – сказал гэпеушник Жора.
– Пакостных и так достаточно, столько крупной дичи вокруг, а вы всякую мелочь тащите, – отсчитал его Рильке. – Он прошёл процедуру?
– Нет.
– Тогда почему вы его ко мне привели?
– Приказали.
– Приказали! – передразнил гэпеушника Рильке. – На процедуру его.
– Чёртовы бюрократы, – в сердцах выпалил гэпеушник и подтолкнул Суздальского обратно к двери. – Пошли.
В процедурной сидели две ведьмы-старушки, одна длинноносая и с усиками над сморщенными губами, другая – круглоголовая и одутловатая. Ведьма с усиками потребовала сопроводительные документы. Жора подал бумагу, которую до этого он показывал Суздальскому.
– Ага, – сказала с усиками, – Эмка подсуетилась.
– Вы знаете Эмму? – удивленно спросил Суздальский, услышав имя жены.
– Молчать! – одернул его гэпеушник.
– Эмму все знают! – сказала другая старушка, не обращая внимания на грозный вид Жоры.
– Она член общественного совета, – объяснила длинноносая.
– Что с ним делать? – спросил гэпеушник.
– Как что? – ухмыльнулась длинноносая. – Здесь же есть резолюция Эмки – Расстрелять!
– Без суда? – удивился Жора.
– А мы никогда не расстреливали без суда и следствия? – спросила ехидно одутловатая.
– Я могу его шлёпнуть прямо здесь, – не сдавался гэпеушник, – но есть же форма.
– Формалист, – сказала длинноносая и, обращаясь к Судальскому, спросила: – Имя, фамилия?
– Иван Васильевич Суздальский, – безвольно и обреченно ответил пленник.
Длинноносая встала, подошла к стене, которая состояла из одних выдвижных ящиков. Ящик с буквой «С» поддался легко. Она, покопавшись в ней, вытащила увесистую папку с надписью – «Иван Васильевич Суздальский».
Полистав папку, она хихикнула, посмотрела на него и сказала:
– Ну, ты и гавнюк!
Она протянула папку гэпеушнику и радостно сказала:
– Тащи малахольного в тройку.
Тройка заседала в просторном зале. Дубовый паркет, дубовые панели стен, дубовая мебель придавали тяжеловесность троим судьям, восседавшим за дубовым столом на дубовых тронах. Гэпеушник посадил подсудимого на жиденькую табуретку, стоящую напротив судей.
Один из сидящих за дубовым столом представил себя и своих коллег:
– Я Николай Органов, председатель тройки, депутат. Справа – Рудольф Хёсс, комендант. Слева – генерал Серхио Арельяно, командир отряда Народного фронта.
Гэпеушник положил на стол перед председателем дело Суздальского, а сверху приказ о его расстреле.
Николай Органов, прочитал бумажку и отложил её в сторону, и, пододвинув к себе пухлое дело Суздальского, полистал его. Открыв в нужном месте, сказал:
– Так! Значит, муж Эмки! – он поднял глаза и, оценивающе, посмотрел на Суздальского.
– Последняя показательная пакость, – продолжил Органов, листая дело, и добавил, – переполнившая чащу терпения жены.
– Угу, – сказал он и стал читать.– Жена уехала в санаторий, такого-то числа. На третий день она подвернула ногу. Идёт диагноз, – пролистал несколько страниц. – Суздальский, узнав о происшествии, срочно позвонил по телефону всем знакомым, на жалости и порядочности которых можно было сыграть, и объявил, что его жена сломала ногу, и что нужна срочная дорогостоящая операция. Далее идёт список облапошенных, – перелистал несколько страниц. – Он по нескольку раз перезванивал потенциальным лохам. Когда клиент созревал, сам приходил за деньгами. Собрал сумму в размере 248 тыс. рублей.
– Ого, – сказал Рудольф Хёсс. – И куда он дел деньги?
– Пропил. Посетил семь ресторанов: Европа, Ривьера, Маруся, У Васи, Монблан, Дудка и Берекет.
Посетил четыре сауны, список, далее… и совокуплялся с проститутками: Настей, Вилкой, Фаридой и Африканской Чукчой. Всё они наши агенты. Оставшееся спрятал в нычке – под нижним выдвижным ящиком прикроватной тумбочки.
Услышав о нычке, Суздальский встрепенулся, но не посмел ничего сказать.
– Донёс Эмке тоже наш агент… по кличке «Пук»
– Наверное, Эмма была вне себя, когда узнала, что он втихаря от неё потратил эти деньги.
– Козе понятно, раз подписала эту бумажку.
– Расстрелять! – вмешался генерал Серхио.
– Лучше на кол, – не поддержал его Рудольф.
– Трое против одного! – радостно воскликнул Органов.
– Почему трое? – приготовился спорить азартный Рудольф.
– Потому, что я и Серхио за расстрел.
– Ну, а третий кто? – не понял Рудольф Хёсс.
– Так Эмка же! – объяснил Органов и все трое громко засмеялись.
– Ваша взяла, – согласился, наконец, Рудольф, – но следующего посадим на кол.
Органов схватил деревянный молоток и, ударив о брусок, изрёк торжественно:
– Расстрелять! – помолчав немного, добавил, – К чёртовой матери!
– К чёртовой матери! – повторили, как заученную мантру, остальные члены тройки.
Суздальский, заслушав приговор, вскочил и смачно выругался. В ответ зазвучал веселый квартет демонического смеха.
Исполнения приговора Суздальский дожидался в одиночке. Шокированный предстоящей экзекуцией, он лежал на полу, уставившись на черное пятно на потолке камеры. Вдруг железная дверь зашевелилась, скрипнула и отворилась. На пороге стояли двое. Одного он знал – это был красный комиссар. Другой, с солдатской выправкой и с сияющей улыбкой на свежевыбритом лице, излучал самонадеянность. Он был в белоснежном костюме, в руках держал чёрную кожаную папку. Визитёр шагнул вперед, и комиссар прикрыл за ним дверь.
– Здравствуйте, дорогой Иван Васильевич! – сказал он, будто желая его немедленно обнять.
Суздальский, готовый любое изменение вокруг воспринимать как спасительный знак, кротко заглядывая в глаза визитёра, поднялся с пола.
– Меня зовут Владимир Владимирович Хлудов, – сказал вошедший и почесал горло. В эту минуту, его улыбка стала кривой и неестественной, отчего в душе Суздальского начала угасать надежда. Он, молча и понуро, смотрел на Хлудова.
– Вы не хотите написать завещание? – услышал он снова голос Хлудова. Суздальский, наконец, потеряв последнюю надежду, присел на корточки.
– Ты можешь перед смертью принять ванную! – Все тем же неунывающим бодрым голосом, перейдя на ты, предложил Хлудов. – У тебя всё лицо перепачкано, да и одежда вся в грязи. Кстати, тебе положено новое бельё.
Суздальский молчал.
Хлудов сел на единственную табуретку, вделанную в пол, и положил на колени кожаную папку.
– Перестаньте дуться! – призвал Хлудов.
Суздальский молчал.
– Мы судим тех, кто грешит.
– И удовлетворяете страсть к насилию? – наконец, Суздальский присоединился к разговору.
– Да, мы соблазняем, а потом наказываем.
– То есть, вы есть ассенизаторы!
– Не только. Нам, конечно, дано право творить всякое худо и дерьмо. Но зло творить безнаказанно может только один из нас. И тот, кто перешел на нашу сторону и сотрудничает с нами, подписав, конечно, контракт. Вы тоже можете стать нашим агентом.
Суздальский встал.
– Что вы сказали? – ухватился он за соломинку.
– Да! Тебе не послышалось. Ты тоже можешь стать нашим секретным сотрудником.
– Сексотом?
– Можно и секс ботом! Лишь бы делу на пользу.
– Какому делу?
– Перестань придуриваться, едрит, – сказал, делая вид, что у него кончается терпение, Хлудов. Он достал из папки лист бумаги и ручку, и протянул Суздальскому:
– Ну, что будем подписывать?
Суздальский взял ручку и, рассматривая её, спросил:
– Кровью что ли?
– Какой, на хрен, кровью? Обычная ручка.
Суздальский расписался.
Суздальский бежал во весь опор. Он остановился и осмотрелся. Никто не преследовал его. Правда, люди обращали на него внимание, и ему почудилось, что они обо всём догадываются. Но потом он понял, что он весь в грязи. Попробовал отряхнуться. Не получилось. Сел на скамейку, решив обдумать свои дальнейшие действия.
«Надо бежать из этого города», – пронеслось у него в голове.
К нему подошёл молодой человек и попросил прикурить сигарету. Суздальский сказал, что у него нет спичек. Молодой человек наклонился и прошептал:
– Не вздумайте бежать из города. Наши везде.
Он выбросил сигарету в урну и пошёл своей дорогой.
Суздальский встал и побрёл домой.
У подъезда он ещё раз огляделся, но не заметил ничего подозрительного.
С ним поздоровались две милые старушки, сидящие на скамейке у подъезда. Одна из старушек, длинноносая, с усиками над сморщенными губами, улыбнулась ему как доброму знакомому, другая – круглоголовой и одутловатой недовольно посмотрела на него.
Черкесск. 2000 г.
Сошлось, или Правда жизни
– Ты меня уважаешь? – спросил достопочтимый прапорщик Дмитрий Анатольевич Уздечкин, по прозвищу Сундучок, как можно убедительнее, стараясь выговаривать звуки членораздельно.
– Нет, я тебя не уважаю! – неунывающим бодрым голосом без обиняков ответил капитан в отставке Владимир Владимирович Хлудов.
– А почему? – удивлёно и обижено спросил Уздечкин.
– А я, Митя, никого не уважаю, – чистосердечно и вполне обыденно признался Хлудов.
– Даже самого себя? – стараясь поймать на лжи капитана, снова спросил Уздечкин.
– Себя – в первую очередь, – ничуть не смущаясь, ответил Хлудов.
– Как так можно? – задал риторический вопрос Уздечкин.
– Не как, а почему? – поправил его Хлудов.
– Хорошо: Почему? – поправился Сундучок.
– Потому, что у меня нет души! Во как! – развёл руками Хлудов.
– Тогда скажи-ка мне, Владимир Владимирович, в чем ваша правда? – не унимался Хреков
– Правды нет, Дмитрий Анатольевич, ибо она недоступна человеку, поэтому есть только одни заблуждения! – вздохнув с сожалением, констатировал Хлудов. – Запомни раз и навсегда, Сундучок: Человек есть кондом – вполне случайная и заменимая вещь.
– Эх! – обхватив руками голову, вздохнул Уздечкин.
– Ну? – попросил его объясниться Хлудов.
– Эх, Вова, если бы у меня была обезьяна, – мечтательно произнёс товарищ Уздечкин, упираясь пьяными глазами в блестящую пуговицу на мундире капитана в отставке Хлудова, на что тот снова вопросительно буркнул:
– Ну?
– Знаешь, что с ней случилось бы? – продолжал, игнорируя субординацию, прапорщик Уздечкин.
– И что? – опять в своей манере, человека вовсе не интересующего чужое мнение, с хрустом пережёвывая содержимое рта, пробубнил уже изрядно пьяный Хлудов.
– Она бы околела от смеха! – подвёл черту Уздечкин.
– Смех не геморрой, от него не дохнут, и… – по-солдатски прямо, икнув, выложил Хлудов, а Уздечкин, не дослушав его, предложил тост:
– За бабку, которая перепрыгнула через ограду!
– Послушай, Сундук, о какой такой ядреной бабке ты сейчас здесь и тут мне втираешь? – выпив и не успев ещё закусить, довольно внятно промолвил Хлудов.