Чумщск. Боженька из машины

После обращенного к Алоизу приказа Петера, в зале наступила мертвая тишина. Затаив дыхание, публика ждала дальнейшего развития драматических событий. Как-то поступит Алоиз? Что скажет? Как спасется? И аптекарь уже намеревался было что-то ответить барону, как вдруг слева от занавеса совершенно не к месту объявился Василий Жбырь в образе жандарма. Ступал он медленно и неуверенно, словно проворовавшийся мальчишка. Пол скрипел под весом его тела. Вся спесь и надменность в Василии куда-то подевались, он испуганно озирался по сторонам, щурился в свете прожектора, смотрел в зрительный зал, одним словом, вёл себя в высшей степени непрофессионально.

Ободняковы застыли, оторопев. Василий портил спектакль. Меж тем, идя сквозь декорации аптеки, Василий неуклонно приближался к артистам – в «подвал». Первым опомнился Крашеный. Понимая, что через мгновение на глазах у сотен зрителей будет нарушена всяческая художественная условность – Василий «пройдет сквозь стену» – Крашеный выпучил глаза и пискнул, от страха импровизируя:

Кого там черт принес? Отряд солдат?

Затем он перешел на шепот, предназначавшийся одному Василию:

– Иди-ка лесом… друг…

И, не сдержавшись, Крашеный замахал руками на переростка.

Василий, как полуоглушенный бык на скотобойне принялся метаться в разные стороны, нигде не находя покоя.

– Аааммммм… – замычал он от страха, пялясь в зрительный зал.

Вилен Ратмирович Жбырь тем временем, подобно сыну, в крайней растерянности рыскал по коридору театра. Он, похоже, безвозвратно утерял из виду разоблаченного им ложного Никифора.

– Упустил! Упустил!.. Ууу! – повторял главный полицейский Чумщска.

Услыхав голос сына, Жбырь мгновенно расцвел и бросился в зал, однако двери уже были наглухо запечатаны. Напрасно Вилен Ратмирович кричал, напрасно колотил в дверь кулаками – дерксеновские остолопы будто оглохли. Им, видимо, обрыдло работать швейцарами. Слёзы навернулись на глаза Вилена Ратмировича.

Василий всё никак не уходил со сцены. Он перестал метаться и наоборот, сделался как будто в столбняке. Внезапно в голове его мелькнул обрывок вчерашнего наставления Ободняковых: нужно быть на возвышенности, дабы зрителю казалось, что полицейский заглядывает в подвал сверху. Василий, поскуливая от страха, стал карабкаться на бочку, стоявшую у входа в келью Алоиза. Ободняковы взирали на происходящее с нескрываемым ужасом. Наконец Василий встал во весь рост и увидел артистов, которые с негодованием делали ему знаки. Он побагровел от натуги, тщетно пытаясь припомнить хотя бы пару слов из порученной ему реплики. До него донесся шепот зала, и здесь вонь и духота всей своею тяжестью обвалились на Василия. Он почувствовал, как в переполненном желудке образуется подвижный ком из пирожков и ищет себе выхода. Дальнейшее произошло так скоро, что Василий не успел предпринять ровным счетом ничего, дабы попытаться хоть как-то сокрыть свой позор от глаз публики. И мы – увы, дорогой читатель! – не можем утаить сей факт, поскольку он крайне важен для фабулы нашей нехитрой повести. Ведь тем самым жизни артистов в который раз за последние пару дней были чудесным образом спасены.

Стоя на бочке, горе-артист согнулся в три погибели и изверг содержимое своего желудка прямо на Ободняковых. Ввиду обостренных до предела нервов и рефлексов, артисты мгновенно нырнули в стороны, прикрывая головы руками и только чудом уворачиваясь от летящего в них обеда. Что было весьма кстати, поскольку тут же раздался оглушительный выстрел и заряд дроби прошил декорацию ровно в том месте, где секунду назад стояли Ободняковы.

– А я-а-а-а и вам н-н-н-и балясник! – послышался из зала срывающийся пьяный ор. Толпа в страхе расступилась. От двери с ружьём наперевес, сильно шатаясь, плелся не кто иной, как ободняковский возничий Трифон. Одежда автомедона была грязна, борода топорщилась паклей. – А ну подавайте мне деньгу! А н-н-н-и-и то!.. – Трифон угрожающе воздел оружие над головой.

Следом за Трифоном тащились основательно набравшийся Гагарин и какой-то коренастый молодец в клетчатой кепке и с квадратным ухмыляющимся лицом. Вилен Ратмирович Жбырь лежал у дверей зала, оглушенный ружейным прикладом. В отсутствии начальника прочие полицейские, коих подле оказалось всего-то двое, озираясь, осторожно бездействовали.

Лёжа на полу, Ободняковы мгновенно признали голос своего заблудшего извозчика.

– Пропал спектакль! – едва не плача, воскликнул Крашеный коллеге.

– Попробуем обставить, – смелея, прохрипел Усатый и поднялся.

Солдат ушел, изгадил мне подвал,

Теперь другой – стреляет, сквернословит,

Желает лавку разгромить, нахал?

Что за денёк – все пьют. Видать холера

Тому виной – от страха пьют. Пойду

Поговорю с сим дебоширом лично,

– без запинки, нарочито торжественно продекламировал Усатый. Он исчез за кулисами и через секунду уже предстал со стороны аптеки. Крашеный тоже поднялся и как ни в чем не бывало прохаживался по подвалу, косясь в зал. Насмерть перепуганный Василий прятался теперь в бочке. Усатый приложил ладонь козырьком ко лбу и стал вглядываться в темноту, пытаясь обнаружить источник стрельбы. Наконец он произнес:

Кого там черт принес? Что ты палишь?

Иль возомнил, что коль избег холеры –

Так можешь что угодно делать?..

– С-с-с-ам ты х-х-ххалера! – уязвленно заверещал Трифон, приближаясь к сцене.

Публика настороженно следила за происходящим.

– Так вот какая у него роль, – промолвил сторонник той теории, что бутафорщик тоже непременно задействован в спектаклях Ободняковых.

– Экспериментальный театр, – объяснил происходящее некий завзятый театрал. – Хотя что значит «экспериментальный?» Известно, что «четвертая стена» давно уж пала. Не заметить этого может разве что слепой.

Чего ты хочешь? Ты ли это… Карл,

– неуклюже продолжал сочинять Усатый, осторожно подбираясь к самому краю сцены. –

Мясник, расстройством нервным изможденный?

Ну, подойди.

Трифон вдруг ни с того ни с сего пьяно разрыдался и с ружьем наперевес приблизился к помосту сцены. Дамы в зале прослезились вслед за Трифоном. Гагарин и детина в клетчатой кепке держались поодаль. Усатый поманил бутафорщика ладонью:

Ну, лезь в окно.

Трифон сделал шаг к сцене и настороженно остановился, блестя снизу на Усатого мокрыми глазами. После он обернулся и удивленно стал рассматривать зал, будто бы только заприметил находящихся в нем людей.

– Не-не, – сказал он, маша рукою в сторону Ободняковых. – Мои-то баре совершенно другой наружности. Энти, – Трифон смешно присел и произнес по складам: – Раз-одетыи!

Усатый вдруг скомандовал ему вполголоса, доставая из кармана что-то блестящее:

– Трифон, коробок! – и тот в мгновение ока подскочил к помосту и вскарабкался на сцену.

Дело в том, что Трифон хотя и был мужиком, однако ж имел вполне аристократическое увлечение, по своей силе, пожалуй, превосходящее даже и тягу к водке, а именно – всю жизнь коллекционировал он разного рода чайную упаковку. Её имелось у Трифона несметное количество изо всех решительно мест, где только произрастал чайный куст. Были в его коллекции и деревянные ящички из утопающего в зелени магического Цейлона, в коих некогда хранился чай, собранный у подножия горы Пидуруталагала, и жестяные коробки, изготовленные на чайной фабрике в Закавказье, и полотняные чайные мешочки да хрустящие бумажные пакеты из совсем уже неожиданных мест, вроде британского графства Корнуолл, где, как известно, погода весьма прихотлива и правильно вырастить чай – целое искусство. И весь этот скарб Трифон таскал с собою в мешке – пыльный, гремящий, тяжелый. Иногда он выменивал солидную часть своего жалованья на какую-нибудь захудалую картонку и был этому несказанно рад. А Ободняковы, желая порадовать Трифона или поощрить того за хорошую работу, иногда раздобывали новую упаковку из-под чая и кричали извозчику: «Трифон, коробок!» – тот тогда бросал все свои дела и, счастливый, мчался к господам.

Сейчас Усатому было стыдно за свой обман, но при бездействии полицейских на кону стояли жизни, да к тому же Трифон в силу своей тяги к выпивке много какой неправды наплел об артистах и едва не упрятал тех за решетку. Понимая, что представление неотвратимо рушится, Усатый тем не менее не стал далее испытывать судьбу и пытаться уладить конфликт незаметно для зрителя. Швырнув в сторону металлическую коробочку-приманку – она была из-под лекарств – Усатый бросился на Трифона с проворством пантеры. Основной целью было ружьё, однако бутафорщик тут же оценил обстановку и вцепился в оружие мертвой хваткой. Некоторое время борющиеся с мычаньем и пыхтеньем передвигались по сцене, будто бы танцуя под неслышимую музыку неизвестный человечеству свирепый парный танец. Наконец Крашеный, наплевав на всякую художественную условность, бросился «сквозь стену» аптеки на подмогу. Теперь плясали трое: примеряясь к стремительным движениям борющейся за ружье пары, Крашеный ловко охаживал пинками Трифона, хотя по ошибке не единожды доставалось и Усатому. Гагарин и клетчатая кепка бездействовали. Наконец, дождавшись, когда Трифон на секунду лишится равновесия после особенно сильного удара Крашеного, Усатый изо всех сил рванул ружьё на себя, одновременно выкручивая его за шейку стволом вниз. Соперник, не желая упускать оружие, одною рукой машинально схватился за спуск. Раздался выстрел, и Трифон вдруг истошно завизжал, валясь на пол.

– Ай! – вопил извозчик леденящим душу голосом, держась за ногу. – Ой, ляжка!

В зале поднялся форменный гвалт. Усатый деловито выставил перед собой ладонь и вскоре все затихли.

– Мы вынуждены прервать наше выступление, – обреченно произнес Усатый, неумело разряжая ружьё. – Поскольку у нашего… артиста травма ноги. Имеется ли в зале доктор или по крайней мере человек, сведущий в огнестрельных ранениях?

Из-за кулис как ни в чем не бывало появились заспанные Ефим и Афанасий – от здорового сна их окончательно разбудил лишь третий выстрел. Напарники в два счета скрутили Трифону руки, поскольку тот, несмотря на увечье, не оставлял попыток вновь завладеть ружьём.

Ефим, позёвывая, учтиво обратился к Ободняковым:

– Для вашей же безопасности просим-с, господа артисты, выходить через тайный ход и ретироваться, потому как покушение на вашу милость-с…

– Что ж, они уйдут? – услышав слова полицейского, засуетился Шубин.

Не далее, как минуту назад, испугавшись выстрелов, супруга городского головы рухнула в обморок, так и не успев ничего ответить взбунтовавшемуся мужу. Тот давно уже отошел от нашедшего на него внезапно бесовского дурмана и к нему вернулась привычная трусость перед супругой, помноженная на ожидание скорой расплаты за своё необычайно грубое поведение. Шубин понимал, что, пожалуй, перегнул палку. Подобного Авдотья Макаровна не прощала. А здесь ещё незадача со спектаклем. «Коль артисты безмолвно уйдут, не одарив, тогда мне вовсе несдобровать» – холодея, думал Трофим Афанасьич. Над помещенной в кресло Авдотьей Макаровной трудились сейчас прислужники с опахалами, и перепуганный доктор на тоненьких ножках и в пенсне, похожий на цаплю, носился суматошно, повинуясь врачебному долгу, от Шубиной к раненому Трифону и обратно. Городничий тихонько грозился ему:

– Уввволю, сссобака… Упрррятаю!

«А ну как и вправду уйдут? – вновь подумал Шубин, внимательно исследуя выражения лиц топчущихся на сцене Ободняковых. – Что-то таинственное есть на их сердцах, раз подрались с собственным слугою. Раз уж слуге досталось, то нас они и подавно забракуют… Необходимо их срочно разжалобить!» – решил вдруг Шубин и полез на сцену.

Фон Дерксен тоже имел вид сосредоточенный и деловитый.

Еще минуту назад он намеревался отомстить Тушкину за опороченную честь Регины Флюгг, но отвлёкся на происходящее на сцене и будто бы мигом позабыл обо всём личном. Он поднялся из кресла вслед за Шубиным и, не отводя взгляда от сцены, произнес вполголоса:

– Нет уж, так дело не пойтет, – затем, не поворачивая головы, спокойно сообщил Тушкину: – А ну ка, Цесарь, приговоздись ко мне. Ты мне еще нужен.

– Генрих Вильгельмович, – изнывал Тушкин и приплясывал в азарте. – Разрешите закрыть спектакль как подобает? У меня и речь имеется. Сейчас ведь никакой тебе завершенности.

Фон Дерксен разрешения на закрытие спектакля не дал. Вместо этого он подозвал сидевшего неподалеку седовласого надменного старика с огромным, походящим на клюв носом, и они некоторое время о чем-то энергично перешептывались. Затем старик извлек из-под полы сюртука огромную книжищу, переплетенную коричневой кожей, перо и принялся что-то старательно строчить, поглядывая на сцену и поминутно извлекая из кармана часы на золотой цепочке. Вскоре он вынул из другого кармана подобающую размеру книги печать, дыхнул на неё и с удовлетворенным видом поставил штамп.

В зале стоял шум. Эйфория от случившегося скандала понемногу сходила на нет, зрителям становилось скушно, они вдруг вспоминали, что битый час сидят в вонючем тесном и сыром хлеву, который давным-давно следует сравнять с землею.

Шубин взобрался на сцену и с заискивающей улыбочкой проковылял к артистам.

– Многих лет вам здравствовать! – поклонился Трофим Афанасьич. – Господа, я так понимаю, представление прервано? Не по вашей, конечно же, вине, – оправдывал он артистов. – Но и, смею сказать, не по нашей. Мы уж здесь не при чем, – захихикал Шубин.

Ободняковы смущенно молчали, топчась на месте.

– Коль уж так нелепо вышло, – сказал городничий (улыбка не сходила с его уст). – Так позвольте поинтересоваться: как вам сия мерзость запустения касательно пристанища Мельпомены? – Шубин поводил мясистой рукою, указывая на пространства театра. – Двенадцатый год выбиваю средства из столицы! Вы помыслите! Вертимся не покладая рук. Я как лицо ответственное за город, прекрасно понимаю, что культура, духовная пища – это, быть может, главное, что необходимо совремённому человеку. Не хлебом, хе-хе, единым. Так вот, выбиваю я двенадцатый, значит, год. Седые власы приобрел! А им хоть бы хны – воровство, кумовство, тихушничество, – Шубин махнул рукой. – Ничего! Ни-че-го-шеньки! Только добрые люди и помогают. Дай-то Бог им здоровья, – он перекрестился, приблизился к Ободняковым вплотную и зашептал: – Потому как сведущие в Божьей благодати лица подтвердят – взять того же батюшку игумена Фотия: монетами подаяния выстлана дорога в рай. Дал больше – рай ближе, – заговорщицки сказал Шубин.

Ободняковы от такого тона городничего несколько насторожились, однако же продолжали молчать. Корчившийся в двух шагах подле Трифон не выходил у обоих из головы.

– Мы здесь загибнем, – взмолился вдруг Трофим Афанасьич, на лице его появилась готовность пролить слезу. – Театр рухнет, а второго у нас нету, – самоубийственно соврал он.

В зале многие повставали с мест. Торчащий в проходе люд, не стесняясь, высказывал гадости в адрес устроителей.

Шубин вдруг с ужасом начал понимать, что все его слова бесполезны: миллионщики настолько чудаки, что неспособны думать ни о чем кроме своей пиесы. В отчаянии Шубин принялся было нахваливать постановку, но его перебил громкий окрик из зала:

– Шубин – взяточник и подпевала!

Трофим Афанасьич пришел в ярость. Решительно ничего не клеилось. Он обернулся к залу и, пытаясь определить, с какой стороны доносится голос, возопил:

– Никифор! Взять его! – указательный палец Шубина метался из стороны в сторону, будто он перекидывал костяшки на невидимых счётах. – Возьми, возьми, возьми! Завали его там!

Никифор уже был в зале, вовсе не подозревая о том, что стал косвенной причиной оглушения чумщского исправника Жбыря. Выходил же он по причине весьма прозаической: дело в том, что непосредственно перед спектаклем выдул Никифор семь с половиною кружек клюквенного морсу – вследствие зноя и особенной своей любви к данному напитку, а в антракте проваландался в очереди за ватрушкой, да так и не успел справить нужду.

– Мы, однако ж, пойдем, – поглядывая то на неспокойный зал, то на невозмутимые лица Ефима и Афанасия, пробормотали Ободняковы Шубину. – Обстановка не подразумевает. Продолжать спектакль решительно невозможно.

Усатый подозвал стоявшего у сцены фон Дерксена. Тот говорил с тремя дюжими диковатыми абреками, которые, склонившись над театральным смотрителем, согласно тому кивали, затем развязно подошли к Тушкину и куда-то его повели. Фон Дерксен поманил пальцем давешнего мальчишку, нацарапал на клочке бумаги «Вы отмщены. Знайте.» и приказал сорванцу нестись во весь опор по старому адресу. Затем фон Дерксен с решительностью взобрался на сцену и, багровый, тяжело дышащий, но весьма довольный собой, предстал Ободняковым.

– Уважаемый Генрих Вильгельмович, – робко обратился Усатый к смотрителю изящных искусств. – Дело в том, что спектакль был сыгран не полностью. Понимая недовольство публики, всё же спешим заметить, что затрачены немалые силы и если бы не известный нам force majeure – мы б без сомнения довели пиесу до конца. И, уверяю вас, довели б с успехом…

– Ай, шкап! – что-то припомнив, воскликнул вдруг Крашеный и тут же прикрыл рот рукою.

От этих слов Усатый мгновенно смешался и только и нашел в себе сил, чтобы подавленно пробормотать:

– Просим, Генрих Вильгельмович, произвести пересчет нашего гонорару с вычетом несыгранного времени. И рассмотреть возможность компенсации за срыв, – едва слышно пискнул он и покраснел.

Шубин, не скрываясь, громко ахнул, пораженный наглостью миллионщиков.

– Что там со спектаклей? – кричали меж тем с галерки.

– Продолжай или верни денег! – неслось из партера. – Полтинник уплочен!

– Верно! На самом интересном месте! – подключались с балкона.

– Да закройте же наконец занавес! – в негодовании вскричал на весь зал Шубин. Он был готов вслед за супругою упасть в обморок.

Работники принялись изо всех сил вертеть лебедку, отчего трос мгновенно заклинило. Кто-то полез на занавес чтобы поправить положение и, оборвав ветхую ткань, мешком рухнул на сцену.

– Еще бы мы … Мы бы хотели заявить об… – сбивался Крашеный. – Если только так не было запланировано…

– Поготити, – выставил вперед ладонь фон Дерксен. Потом он сказал в сторону, Шубину: – Так вот в чём дело. Артисты оказались прижимистые. – Ладонью фон Дерксен слегка коснулся груди Усатого. – Поготити, дорогие господа артисты. Вычет и вправду будет, и составит он, – фон Дерксен вынул из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, развернул его и, подслеповато щурясь, зачитал: – Кхе, семьсот пятьдесят два рубля с полтиною.

– Как?! – воскликнул Крашеный, приседая.

– Что?! – вскричал Усатый, подскакивая на месте.

Сумма была огромной. Да что уж говорить – просто колоссальной.

– Плюс ко всему, – деловито продолжил фон Дерксен. – Так называемый вами «срыв» имеет свои нюансы. Эммм… Перец Цвиевич! – крикнул он в зал. – Покорнейше вас прошу поспособствовать разрешению спора.

На сцену проворно взобрался давешний клювоносый старик со своей книжищей.

– Перец Цвиевич Шпигельглуз, наш заслуженный уездный судья, – представил старика фон Дерксен. Ободняковы поклонились. – Пожалуйте зачесть. Прошу вас.

Судья раскрыл книгу и надтреснутым монотонным голосом забубнил:

– Согласно пункту три статьи два закона осьмнадцатого Господарства Шляпщины о культуре и культурных и увеселительных мероприятиях, в случае срыва мероприятия по вине исполнителя, последний обязуется не далее, как в месячный срок возместить организатору ущерб в размере, составляющем сумму стоимости всех проданных на данное мероприятие входных талонов. Исходя из кассовой квитанции, – Шпигельглуз помахал перед глазами Ободняковых желтой бумажкой, – получаем общую сумму в тысячу двести двадцать шесть рублей, – носатый закрыл книгу и безэмоционально воззрился на Ободняковых.

– Ерунда! – спустя несколько секунд, храбрясь, воскликнул Крашеный. – Если и есть подобный закон, то его действие запускается специальным контрактом. Ни на что такое мы не соглашались и не подписывали.

– Напротив, – с отеческой улыбкой ответил ему театральный смотритель. – Вы сами и изволили подписать согласие на сии условия не далее как два дня назад. – с этими словами фон Дерксен извлек из другого нагрудного кармана еще один листок и помахал им перед глазами остолбеневших артистов. – Согласно данному Vertrag, вы обязались перечислить в пользу Чумщского детского сада эти самые с полтиною семьсот пятьдесят два рубля. Копия есть у вас, дорогие артисты. К сему, ежели вы вдруг не владейть немецким языком, приложен нотариально заверенный перевод, – фон Дерксен достал очередную бумагу. – Здесь, в частности, указано: «охраняется Законом ГШ о культуре и культурной деятельности». Вам конечно же известно, господа, что незнание закона никак не освобождает от ответственности…

– Постойте! – дрожащим голосом воскликнул Усатый. – Спектакль и в самом деле сорван, отрицать данный факт весьма глупо. Однако ж потрудитесь объяснить, как доказуется, что сорван он по нашей именно вине? Это ведь форменная ложь, поскольку по меньшей мере полтыщи пар глаз помимо нас с вами не дадут соврать, что представление прекращено по недогляду лиц правопорядка. Которые отнюдь не в нашей компетенции.

Фон Дерксен хохотнул, а уездный судья Шпигельглуз покашлял и вновь раскрыл свою книжищу.

– Касательно вашего вопроса, – сонно пояснил он, поправляя очки. – Позвольте зачесть пункт пятый статьи номер два ранее упомянутого закона, вернее, его фрагмент. – Шпигельглуз принялся водить крючковатым пальцем по странице. – «К числу исполнителей мероприятия относятся лица, задействованные непосредственно в его показе (артисты, музыканты, танцоры и тому подобные), а также личный обслуживающий персонал артистов – гримеры, бутафорщики, монтажники декораций и прочия. Всех сиих имена располагаются отдельным списком в контракте».

– Стрельбу, насколько я помню, открыл, – фон Дерксен пожамкал губами. – Три-фон.

Ободняковы налезли на Генриха Вильгельмовича и тот ткнул пухлым мизинцем в немецкоязычный контракт. Последние надежды артистов рухнули: в напечатанном мелким шрифтом списке из трех человек третьим (первыми двумя были, конечно, сами Ободняковы) значилось Tryphon.

– Итого, общая сумма – обязательства по контракту и неустойка за срыв – составляет тысячу девятьсот семьдесят восемь рублей с полтиной, – вынес приговор фон Дерксен.

Шубин следил за манипуляциями смотрителя искусств, раскрывши рот. Еще минуту назад городничий отчетливо понимал: вот он – крах, все надежды на богатство, а вместе с ними и самое жизнь ухнули в бездну, и не было на земле человека несчастней. Шубин сдался. Горе и страх заполонили его сердце и поработили мозг. А фон Дерксен, ловкий сообразительный немец, присутствия духа не терял. Он всё продумал заранее, да так обставил, что теперь комар носу не подточит. Выписал настоящий мат зарвавшимся актеришкам. Ай да хитрый сорванец, фон Дерксен! Конечно, Шубин и не подозревал, что немец хитер настолько, что обязал Ободняковых перевести деньги в пользу несуществующего уже детского сада – и совсем неспроста: здание это назавтра, согласно некоему приказу, должно было перейти на баланс полиции, а все счета – «аннулированы в пользу государства». А дальше? Дальше Фон Дерксен повздыхает перед Шубиным, поубивается, пооскорбляет себя бранными словами, затем велит подать свежую тройку и уедет в город. Там он в одном из банков до копейки невозмутимо обналичит упразднённые якобы средства и пустится в обратный путь, по дороге развозя нужным людям по конторам вознаграждения «с нижайшим» за хитро обставленную махинацию… Никак не знал об этом глава города Шубин, посему, после того, как фон Дерксен озвучил Ободняковым итоговую сумму (которая превосходила все ожидания городничего), он едва сдержал себя, чтобы не заплясать от радости. «Спасен! – кричал в его голове кто-то невидимый под оглушительный туш и канонаду фейерверков. – Спасен, Троха!»

– Ничего не попишешь, господа, – сказал Шубин как можно более равнодушно и развел руками. – Соответствующе букве закона. Мы вам всегда рады, вы для Чумщска можно сказать родные, но контракт есть контракт.

Шубин заприметил, что на сцене с парою вооруженных помощников объявился помощник Жбыря, штабс-капитан Гусынкин, и совсем осмелел.

– Но это же огромная сумма, – сказал чуть не плача Усатый. – Нам такую вовек не осилить. Мы бедные странствующие артисты.

– Ха! – прыснул в кулачок Шубин.

– Не волнуйтесь, господа, – успокоил фон Дерксен. – Начальную сумму мы изымем из сейфа, – он снял с шеи веревочку, на которой был ключ и едва заметно кивнул одному из многочисленных своих прислужников – тот сразу же юркнул за кулисы. – Там прилично соберется, уверяю вас. За вычетом конечно же денег самых вам необходимых, дабы беспрепятственно продолжить гастрольную деятельность. Это святое. И небольшую сумму в подарок от благодарных зрителей, – фон Дерксен приложил руку к груди. – Не извольте отказывать. За остальным мы направим векселя на ваш столичный адрес. Если только у вас нет ценных бумаг при себе, – последние два слова фон Дерксен произнес с особым ударением. – Их мы можем обналичить в нашем банке. Коль так, то процент неустойки снизится на… эмм-с… одну восьмую, обещаю, – смотритель подмигнул Ободняковым.