Чумщск. Боженька из машины

Впрочем, артисты слушали Долина вполуха, их взгляды теперь были прикованы к зданию полицейского управления и к таинственной вывеске со странной фамилией Фрёбель. Понять господ можно, ибо строение было весьма и весьма занимательным. Стены, выкрашенные бледным розовым цветом, впечатление производили жалкое, почти нищенское. Такую ауру можно наблюдать у не мывшегося месяц мужичка, на которого нахлобучили новехонький фрак.

На этом фоне, чьей-то неуверенной рукою были изображены красные цветочки – не то тюльпаны, не то анемоны – такого качества, что хотелось отвести глаза. Лепнина же была облагорожена гуще, но бестолковее и безобразнее – синяя краска кое-где потекла от обилия и замызгала розовые стены, отчего казалось, будто в стену плевался какой-то хулиган, набравший в рот синих чернил.

Усатый, вообще склонный к аналитическим рассуждениям, решил для себя, что малярные работы выполняли в две смены: та бригада, что красила розовым, была не пьющею, но вороватой, от того и наблюдалась такая бледность цветов и скупость мазков, а вторая смена, занимавшаяся лепниною, крепко давила мух и малевала не жалеючи краски, смело и даже безобразно.

“А, впрочем, это могла быть и одна артель. С утра, будучи трезвыми, крали и продавали казенную краску, а вечером, на вырученные деньги баловались вином до потери эстетического вкуса”, – невпопад подумал артист.

– Или крапива, – продолжал нудить Долин, – по филейным частям – довольно оскорбительно выходит. Волдыри потом неделю не сходят, если приложить усилие. Есть масса рецептов. Опять же – вывалять в дерьме, и на жару его негодяя, чтобы коркой покрылся…

– Федя! Ей-богу, прекрати! – вдруг не выдержал исправник, – и без тебя от духоты тошно, еще и ты со своими рецептами!

По лицу стража законности было видно, что его мутит от пейзажей, обрисованных увлекшимся Долиным. Лицо Жбыря позеленело, а на глазах его выступили слёзы. Во взгляде Долина мелькнули лукавые искорки.

– Так, а что ж я молчать должон, коли мне за наём не плачено? Я на надувательство не соглашался, а у этой собаки денег нет, чем прикажете компенсировать? Жалоб, мною написанных, никто рассматривать не хочет, так и приходится самому предпринимать меры. Я так мыслю – непременно вымазать подлеца, хоть сметаною прокисшей, хоть тухлым яичным желтком, чтобы мухи слетелись, а там и червиё…

Капитан вдруг надул щеки, согнулся пополам, обхватив руками объемный живот и с утробными звуками склонился над цветочною тумбой. Ободняковы не ожидавшие такого конфуза, вынули платочки и, отвернувшись от неприятного зрелища, прикрыли носы. Долин же, улучив момент, вдруг сорвался с места и со словами «Червиём, гражданин начальник! А компенсацию Вонлярлярскому я выпишу!», выдернул из рук Усатого венецианскую зрительную трубу, авторства Галилея, ловко махнул через заборчик и заливисто хохоча, скрылся в зарослях сирени.

Жбырь даже не сделал попытки остановить беглеца, продолжая приватную беседу с тумбою.

– Сбежал-с, – хрипло констатировал Усатый.

– Убёг. И трубу умыкнул, нехорошо будет перед графом, – подтвердил Крашеный, грустно глядя в сторону, куда скрылся беглец – а что ж теперь? Может быть наряд вызвать?

Исправник откашлялся, вытер рот рукавом и произнёс:

– Пусть бежит. Он вечно галопирует. Не любит тесных помещений, не приучен еще. Проспится, а завтра с утречка сам с повинною придет. Он безобидный. Единственный его грех – оскорбительные словесные образы, к которым я никак не могу привыкнуть. Он, собака, хорошо об этом осведомлен, всякий раз пользуется. У вас случаем гвоздичной почечки или мятного леденца не найдется? Очень хорошо от тошноты помогает.

– Есть кусочек сала, я в тряпицу его завернул. С чесноком. Не думаю, что успело повредиться временем, – учтиво предложил Крашеный.

Жбырь снова побледнел и во второй раз склонился над цветами.

– Я же умолял вас избавиться от сала, – укоризненно сказал Усатый, – что ж вы его носите с собой? Второй месяц пошел!

– Жизнь порою преподносит разные сюрпризы. Мало ли в какой ситуации мы можем оказаться, а голодать я не люблю. Вы это прекрасно знаете! – обиделся Крашеный.

Наконец, исправник закончил и приказал:

– Пройдемте в кабинеты.

– А что же здание? – учтиво поинтересовался Крашеный, – это как же с ним приключилось?

Жбырь стушевался, и, глянув с недовольством на стены участка, снова позеленел, однако сдержался и жестом пригласил артистов следовать внутрь.

Нежелание слуги закона распространяться об истории здания вполне оправдано. Как во всякой семье сыщется урод, который будет позором для благородных родителей, так и в любом городишке найдется объект, за который каждому жителю делается неловко. Участь архитектурного гомункула Чумщска выпала на долю полицейского управления.

Всякий, кто бывал в Чумщске, и прогуливался по пыльным его улочкам, рано или поздно находил на своем пути полицейское управление. Какие бы планы ни вынашивал гость города в своей голове, выходя на променад, ноги его все равно вели к цитадели стражей законности и порядка. Как бы ни вихлял зевака по змееобразным переулкам, рано или поздно сталкивался он с этим зданием. Словно бы какая-то магическая и даже магнетическая сила поселилась внутри этого строения и притягивала к себе ничего не подозревающих путников, будто пошло выкрашенная пудрой и помадою сирена.

Пройдет, бывало, иной приезжий по Блюдному проспекту, поглядит на полупустые витрины, цокнет пересохшим языком, в расстройстве завернет на улицу Коришмана, где черт знает зачем бросит монетку в треснутый бассейн фонтана, выдует три кружки кислого пива во Вдовинском парке и сердито икая выйдет, сам того не заметив, прямехонько к полицейскому управлению. Тут-то приезжий и застывает, долго глядит на здание, а потом, словно стыдясь себя самого изрекает: «неприлично», или «аляповато». Или вообще – соберется что-нибудь произнести, даже рот раскроет, но вместо слова выдаст лишь один из сортов удивленного выдоха, да помянет дурным словом Жана Лафонтена и Даль-Онгаро, которые безответственно выдумали небылицу про дороги, которые ведут в Рим, а не в полицейское управление города Чумщска.

Затем, оглядевшись, командировочный уходит прочь, чтобы более никогда не видеть этого здания, сесть в первый подвернувшийся экипаж и навсегда покинуть город.

Впрочем, сие поведение можно приписать лишь натурам тонкой душевной конструкции, тем, кто потратил энное количество времени на заполнение студенческого формуляра. Люди покрепче, не привыкшие расходовать жизнь на арифметику и постижение изящных наук, выражались проще и от того точнее. Приводить эти примеры мы не станем, уповая на читательское воображение.

Вернемся же к нашим господам, уже вошедшим в помещение.

Прямо с порога в носы артистов шибанул кислый запах молочной каши, иоду, аммиака и других острых, свойственных только детям и старикам ароматов. Меблировка тоже не соответствовала казенному заведению: цветастые шкапчики, столы, обитые желтою клеёнкой в синий горошек, местами обгрызенная не то мышами, не то детьми шведская стенка, длинные низкие деревянные лавки, заляпанные чем-то жирным, и еще много подобной пестрой дряни.

– Позвольте поинтересоваться, – произнес Крашеный, когда кое-как уселся на предложенный исправником маленький детский стул. Колени уперлись ему в подбородок, отчего артист стал походить на кузнечика,– Чем объясняется сие столь… необыкновенное место пребывания вашего участка?

Исправник сел за свой стол, смел в охапку лежащие на документах детские сказки и счетные палочки, несколько смущенно убрал их в сейф, закрыв его тремя поворотами увесистого ключа. Затем налил из графина теплой воды и осушил его в два глотка.

– Решением городничего это здание отдано на нужды полицейского управления. Прежде же помещение служило воспитательным учреждением для малюток, – последнюю фразу Жбырь произнес несколько брезгливо.

– А что же дети, где-то они обретаются? – отозвался из своего угла Усатый, который устроился не в пример лучше товарища, на большом красном резиновом шаре. Артист утопал в нем и покачивался, словно на волне. По довольной улыбке лицедея можно было понять, что ощущения пришлись ему по душе.

– Да уж не секрет где. Там, где им и положено – дома с родителями. Им необходимо излечиться от моральной кори нигилизма, которою их тут заразили. Теперь цветы божьи получают необходимое воспитание, а не подвергаются тлетворному влиянию всякой иноземщины, – исправник достал папироску и, закурив, отчеканил:

– Я давно подозревал этого немчуру.

– Вы имеете ввиду господина Фрёбеля? – заинтересованно спросил Крашеный.

– Его собаку, его. Основатель, радетель… змий кукурузный! Не далее, как три месяца назад я убедился воочию в его злонамеренности. Знаете, чего удумал этот нехристь? Выращивать из детей бандитов и анархистов!

Артисты притихли, всем своим видом показывая, что ждут продолжения рассказа. Полицейский важно продолжал:

– Его метода была разработана немецкими шпионами, чтобы подорвать основы нашей государственности через самое святое – через наших детей! Я вел за Фрёбелем слежку несколько месяцев. Чтобы вывести его на чистую воду, мне пришлось прибегнуть к тактике перевоплощения, я гримировался под женщин, бродяг и праздных зевак, по нескольку суток лежал безвылазно в зарослях крыжовника, чтобы прищучить подлеца. И мне удалось! – исправник наклонился к сейфу, порылся и вынул какие-то документы, – извольте, у меня тут все запротоколировано:

– “Первого дня в учреждении стоял шум и гам, дети смеялись и бегали по коридору (мне пришлось изображать золотаря, чтобы проникнуть в Детский Сад), вместо того чтобы, как и положено приличным отрокам разучивать гимн Шляпщины”. Каково? Не находите? “Этого же дня измызгали кашею герб нашего города и фотокарточку городничего, даже и стыдно сказать, чем – молочною тюрей! Наказания никакого не последовало. Прямой вред!”

Артисты ахнули.

– Это еще цветочки! – довольно продолжал Жбырь. “Второго дня отпрыскам был выдан пластилин, из которого они лепили чудищ, подозрительно похожих на первых лиц нашего города, под одобрительные реплики господина Фрёбеля – а это есть подрыв духовных основ нашего общества”.

Усатый в удивлении поднёс руку ко рту.

– Читаем дальше: “Третьего дня, некая воспитанница Фёкла Ежова во время прогулки по саду подобрала на дороге жука-богомола и препроводила его в рот (я просидел на суку карагача более восьми часов, чтобы зафиксировать сей факт). На что воспитатель только и ответил: «В Китае местные жители употребляют в пищу различного рода насекомых: шелкопрядов, певучих цикад, кузнечиков и даже скорпионов. В них много полезных для человеческого организму витаминов и веществ». Как вы это находите? Учить детей поедать эдакую пакость!

Усатый наклонился к Крашеному и прошептал:

– Полезный момент, нужно будет внесть в финальную сцену «Инсекта». Это добавит движения.

– Да! Образовательная мизансцена еще никому не вредила. Но каковы китайцы, гениальная догадка! – воодушевленно отвечал Крашеный.

Заметив, что артисты увлеклись беседой и более не обращают на доклад внимания, полицейский нахмурил брови и произнес:

– Я как погляжу, вам не очень-то и интересно узнать о работе государственных людей, которые денно и нощно защищают граждан от посягательств всякого рода чуждых элементов. Что ж, это я могу принять. Я и не настраивал себя на благоприятный исход нашей беседы. Нынче мало кому интересна безопасность государства. Все думают, что только лишь на плечах полицейских лежит ответственность за благополучие отечества и отдельного человека в частности. А меж тем, я убежден, что спокойствие каждого гражданина – есть дело интимное и личное. Если бы каждый житель города был внимателен к себе и к окружающим, нам удалось бы избежать множества неприятных и унизительных происшествий. К примеру, побивает супруг свою жену – казалось бы, обыкновенное, а иногда и полезное со всех сторон занятие, но ведь доходит и до крайностей: вместо ладошки, которая есть дозволенный и оправданный инструмент воспитания, употребляются другие предметы, а это уже есть нарушение заданного порядка вещей. Но позвольте, милые судари, что ж теперь мне в каждую семью приставлять по филеру, с тем, чтобы они отслеживали каждую выписываемую оплеуху?

Жбырь заливисто рассмеялся. Ободняковы в ответ вежливо улыбнулись.

– Вот и я говорю – глупости это. Вместо таких мер у каждого гражданина в мозгу должон быть пунктик: «Я ответственен». Ежели каждый будет держать в голове эту аксиому, то жить станет проще, вольготнее и радостней. Замахнется отец семейства на жену кулаком и вот-вот уже пристукнет супругу в висок со всей мочи – да и вдруг в мозгу у него промелькнёт: «Я ответственен» и кулак сам собой разожмется до ладони. Вот так я размышляю. Или, к примеру, решит лавочник обвесить покупателя на пару килограмм луку, уже втихаря и пальцем нажмёт на чашечку весов, да вдруг подумает про ответственность и ослабит давление, и вот уже не пару килограмм, а всего-то сотня унций авердюпуа. Чувствуете разницу?

Видно было, что Жбырь сел на любимого конька. Говорил он вдохновенно.

– Или вот вам из недавнего. Совершенно точно известно, что в городок наш незаконным путем проникли нелегалы. Порядка сорока человек не то индеянов, не то еще какого-то черного и бестолкового народу. И есть у меня подозрение, что ведут они незаконные ремонтные работы для жителей нашего города. Однако ж вот вам удивительный факт – за последний месяц розыскных действий нам решительно ничего не удалось выявить, словно и нет никаких индеянов! Я самолично обыскал каждый подвал, каждый угол и сарай, но не смог обнаружить ничего кроме ароматических палочек, да пары мешков немытого рису. А все от чего? От того, что нет в мозгу у наших граждан пунктика «Я ответственен». Сплотись граждане вокруг этой проблемы – давным-давно прогнали бы негодяев из города. А теперь… Ищи их свищи. Где они прячутся? Как ловить? А ведь ситуация серьезная, помяните мое слово, если не изловим, то уже через пару месяцев на главной площади города эти дикари будут отплясывать бхаратанатьям (сноска: Индийский театральный танец.) и стрелять из луков.

Усатый, вольготно расположившийся на резиновом шаре, начал клевать носом. Жара и треволнения суматошного дня сморили его окончательно. Крашеный же не обращая внимания на разглагольствования Жбыря, изучал плакат с ребусами, висящий на стене. Ему уже удалось разгадать шараду со словом «рында» и теперь он ломал голову над тем, что же кроет в себе композиция, состоящая из монаха в схиме без одной буквы, “р”, заключенной в “е” и согбенного над колоском мужичонки без двух букв.

Жбырь, заметив, что его слова не произвели на гостей должного впечатления, насупил брови и произнес:

– А, впрочем, оставим этих несчастных эмигрантов. От меня они не уйдут, разыщу. Поговорим об вас, господа Обуньковы.

– Ободняковы, – поправил очнувшийся Усатый.

– Разберёмся, – грубо оборвал его полицейский, – вы мне лучше вот что объясните – почему всего два дня вашего пребывания в Чумщске принесли столько разочарований нашим жителям?

– Позвольте узнать, чем же это? – удивился Крашеный.

– Есть у меня один документ, который заставит вас несколько повнимательней отнестись к институту законности и правопорядка в этом городе, – ехидно ответил исправник.

Жбырь открыл сейф, вынул оттуда помятого вида бумагу и протянул артистам, придав своему лицу выражение серьезности.

Усатый взял документ и подсел к товарищу. Красный шар неприятно заскрипел, грозясь лопнуть, однако ж выдержал. Полицейский поморщился от звука и закурил вновь:

– Читайте, господа. Преинтересная записка.

Почерк в документе, судя по всему, принадлежал руке человека опытного в чистописании. Вензеля скакали как богатые витаминами, белками и другими полезными веществами кузнечики:

ПИСЬМО

Къ господину исправнику города

Чумщск

уважаему и честну

Жбырю Вилену Ратмировичу

от Трифона Ильича Безуглова

ПРОШЕНИЕ ОБ АРЕСТЕ

Предупреждая горе, могущее случится в вашем тихом и благополучном городе, спешу доложить вам некоторые доказательства и догадки, касательно господ, которых я по непростительной ошибке и собственной глупости привез в Чумщск.

Господа нехороши. Под личиною артистов, под костюмами человеков, скрываются натуры авантюрные и злопамятные. Силою и угрозами меня заставили стать их спутником, возить их по делам темным и дьявольским.

Нет мочи терпеть. Вызволяйте. Господ посадите в турьму согласно их преступлений.

Они богаты. Ежели станут давать откуп – отберите, государству деньги нужны. А господ не отпущайте, боюсь они могут меня покончить, придушить, прирезать или отравить ядами.

Со слов моих записано верно Гавриилом Пичугиным, что подтверждаю собственной подписью.

– Ну-с, чего молчим? – прервал тишину Жбырь, – окончилась пиеса?

– Позвольте, господин полицейский, но тут ведь нет совершенно никаких фактов. Нас оболгали! – произнес Крашеный.

– Это формальности. Главное, что есть заявление, где слезно просят принять меры. Куда ж мне эту жалобу девать? Водку что ли этой бумагой закусывать? – Жбырь громко рассмеялся своей шутке, а потом, посерьезнев, добавил, – по городу уже ползут нехорошие слухи об вас.

– Мы опротестуем, – неуверенно отозвался Усатый, – мы ничего подобного над Трифоном не совершали. Он сам пришел по объявлению. Жалование мы платим в срок, не обижаем…

– Не вижу поводов вам верить, – издевательски оборвал артиста полицейский, – или, может быть, вы мне взятку предлагать начнете?

– Уж и предложим, – обиделся Крашеный, – не бедные.

– С одного аншлагу тысячи доходу, а после каждого выступления – банкет, на четыреста персон… с шампанским и скрыпкой, – отчего-то начал врать Усатый, затем, опомнившись, с вызовом спросил, – А что вы скажете на беззаконие, которое происходит в Степаненковских банях? Нас вероломно опоили и хотели захватить силою в плен. В таком случае, мы требуем бумагу и чернил – будем писать жалобу.

– Господа, я ни в коем случае не хотел обидеть ваши чувства. По всему видно, что персоны вы приличные. Печать таланта не скроешь даже за столь изощренным гримом. Извозчик ваш – шельма порядочная, это я сразу подметил. Но я бессилен перед поступившим заявлением. Dura lex, sed lex (Суров закон, но закон (лат.)). Вынужден принять меры. А насчет бань – это бабка надвое сказала. Есть у меня и вторая записочка.

На этих словах Жбырь в третий раз полез в сейф. Извлек из его недр вторую записку и протянул Ободняковым.

Письмо было написано тем же аккуратным почерком, однако ж, штиль изложения несколько поменялся. Вот что прочитали артисты:

ПИСЬМО

Къ исправнику города

Чумщск

уважаему и честну

Жбырю Вилену Ратмировичу

от Утепова Бейсенбая Игоревича

ЖАЛОБА

Прошу принять скорые меры в отношении приезжих артистов бр. Ободняковых. В мае 27 числа, будучи в Степаненковский банях, сии господа учинили скандал и кровавую драку над гостями нашего заведения. Опорожнив две бутылки водки, бр. Ободняковы принялись демонстрировать оскорбительную пантомиму перед посетителями бань. В ходе перформанса один из артистов (с покрашенными волосами) схватил бритвенную принадлежность в виде лезвия и накинулся на своего товарища, однако ж, вовремя спохватившиеся гости отняли оружие из его рук, за что и были нещадно биты лоханями, вениками и мочалами. После потасовки, артисты схватили свои вещи и сбежали из бань, не уплатив ни за водку, ни за обильную закуску, а именно:

1. Веприево колено – 3 шт.

2. Кулебяка – 1 шт.

3. Пирожки с говяжьими потрошками – 9 шт.

4. Капуста квашеная – 1 банка.

5. Картошка жареная – 1 сковородка.

6. Луковица – 4 шт.

7. Огурчики маринованные, бочковые – 7 шт.

8. Цыплята табаку – 2 шт.

9. Яйца вареные вкрутую – 7 шт.

10. Селедка морская в уксусе – 5 шт.

11. Зелени укропа, петрушки, лука и базилика на 500 грамм.

12. Водка – 3 полубутылки.

13. Пиво – 10 литров.

14. Раки – 12-16 шт.

15. Грибы – 1 тарелка (прилагались бесплатно к неуплоченой картошке)

Всего наедено на сумму – 9 рублей + оплата за бани 14 копеек. Всего 9 рублей 14 копеек.

Прошу наказать согласно вины и нанесенного ущербу материального и морального характера в полной мере.

Со слов моих записано верно Гавриилом Пичугиным, что подтверждаю собственной подписью.

– Эко вы нажрали, голубчики! Дорвались до дармовщинки-то? – хохотнул Жбырь, глядя на оплеванных Ободняковых, – я и сам поесть недурен, но чтобы так по-скотски требуху набивать – слуга покорный. Так и от удара преставиться недолго.

Покрасневшие артисты продолжали глядеть на документ, не веря своим глазам. Такого позору они никогда не испытывали.

– Этого не может быть. Мы выпили буквально по рюмочке, а из закусок оперировали только пропавшею капустой и вареньем, – задыхаясь, выдавил Усатый.

– А селедку с цыплятами, стало быть, Пушкин со стола подмёл? – продолжал издеваться полицейский.

– Ни о каких цыплятах с селёдками, равно как и веприевых коленях с кулебякой мы и слухом не слыхивали, – возмущенно пискнул Крашеный.

– А картошку с пирожками мышата с птичками в гнездышки умыкнули, детишек кормить? – сардонически отозвался Жбырь.

– Мы не потерпим! Нас оклеветали! Мы не едали… – запинаясь, начал оправдываться Крашеный.

– Мы не могли опуститься до такой гастрономической пошлости… – подхватил Усатый, – В конце концов, у нас есть свидетель – Сенька, прислуга господина Вонлярлярского. Он-то присягнет и докажет при каких обстоятельствах мы покинули бани, как подтвердит и факт отсутствия закусок. Господин полицейский, ведь такие объемы снеди – это ведь совершеннейшее кабаре, цирк и фантазия. Нужно основательно во всем разобраться, провести расследование…

– Хорошо, господа. Давайте отринем в сторону все эти записки и поговорим по-людски, – вдруг посерьезнел исправник, – я ведь слуга народный, на человеческом языке говорить умею и даже предпочитаю. Отношения с прислугою и пищевые извращения – дела сугубо личные и интимные. Пусть таковыми и остаются, вернемся к ним как-нибудь позже. Давайте поговорим об искусстве, я жуть как люблю порассуждать вслух о чем-нибудь эдаком.

Ободняковы еще несколько минут приходили в себя после акта уязвления достоинства. Однако ж поняв, что им предложено сменить тему, расслабились и пришли в обычное свое легкое состояние души. Усатый поправил воротник сорочки и, прокашлявшись, спросил:

– Господин полицейский, а тот, чьей рукой написаны эти пренеприятные записки – не тот ли самый Гавриил, что работает секретарем у фон Дерксена? Мы совсем недавно имели с ним знакомство и надо признать, что впечатление он произвел довольно приятное. Никак не вяжущееся с представленными вами… эссе.

– Господа Обудковы, – начал Жбырь.

– Ободняковы, – поправил его Крашеный, и, не удержавшись на шаре, сполз на пол.

– Вы совершенно правы, Гавриил Пичугин – помощник господина смотрителя искусств, – продолжал Жбырь, – ко всему прочему, он доводится мне племянником по материнской линии. Человек он надежный и вашей тайны выдавать не намерен.

– Какой тайны? – опешил Усатый.

– Тайны о ваших издевательствах над Трифоном и вертепа, устроенного в банях, – вновь расхохотался Жбырь.

Артисты побледнели.

– Позвольте, мы же хотели говорить об искусстве… – охрипшим голосом начал было Крашеный, однако Жбырь не дал ему кончить реплики: