Код Независимости

Связь

Часы были карманные, но кармашка для них не было подходящего. Он исчез много лет назад вместе с жилетом, в котором был этот самый кармашек, и его хозяином.

Кармашек исчез, а часики остались бездомными. Они теперь лежали на письменном столе, и каждое утро начиналось у Антонины с завода часов. Она брала в ладонь их прохладный корпус и легонько вертела туда-сюда головку от завода. Длинная цепочка от часов, недовольная таким простым обхождением с ней, возмущенно болталась, что ее обеспокоили.

И в это утро, Антонина прежде, чем съесть свой рутинный бутерброд с сыром, подошла к столу и взяла в руки часики. И тут же заметила, что они ночью остановились. В половине второго часа.

Антонина очень удивилась, и даже растревожилась немного почему-то. Такого не было раньше, часы шли всегда и точно. Минута в минуту.

Антонина попыталась завести и даже потрясла часы довольно грубо. Но желаемого тиканья не услышала.

Часы упорно молчали. Антонина взяла часы в руку и стала согревать в ладони. В комнате была на ночь открыта форточка, может это и повлияло на их ход.

Но согревание тоже не помогло.

Тут Антонина услышала зуммер телефона.

Зачем-то звонила бывшая подруга, которая давно уехала, и спросила можно ли остановиться у Антонины на пару дней.

Антонина даже вздрогнула от такого предложения, но сдержала себя и согласилась.

Более того, когда они вечером сидели за ужином в неуютной холостяцкой кухне, Жека рассказала ей о бывшем. Что, по слухам, у него беда.

Какая-то операция. Вообще-то подробностей она особых не сказала, но у Антонины похолодели кончики пальцев. Так всегда случалось, когда она волновалась.

Она стала расспрашивать, но Жека подробностей не обозначила особых.

Сказала, что он уже дома. Она видела его, чуть хромого, у магазина.

– Успокойся, ничего страшного с твоим благоверным не случилось. А если и случилось, то всё у него будет путем. Знаешь, сколько там денег?

Антонина знала, но тревога не покидала её. Что с ним могло случиться, они изредка перезванивались, но ничего такого он ей не говорил.

И тут она вспомнила об остановившихся часах. Почему-то увязав эти два события, она вдруг поняла, что надо бы часики вернуть к жизни. Срочно. Завтра же.

А пока – она опять взяла часики и зажала их в теплой своей ладони и ходила так с ними весь вечер по дому, прикладывая иногда нарядный серебряный кругляшок их к уху.

Но часы молчали.

Утром, проводив Жеку по ее срочным делам, Антонина решительно оделась и побежала к часовщику. Было идти всего минут десять, но и за это время Антонина устала, запыхалась, потому что почти бежала.

Часовщик, молодой мужчина, и приветливого весьма вида, принял у нее часики и вдруг широко улыбнулся.

– Да, это “Молния”, их уже не выпускают. Классные часы.

Антонина кивнула согласно и с нетерпением ждала, пока часовщик откроет крышку и скажет ей диагноз.

– Кое-что заменим – почистим – пойдут, – заключил он. – Сколько им? Лет тридцать?

Антонина кивнула.

– Пойдут? – спросила она, очень хотелось ей услышать в ответ уверенное “да”.

И она его услышала. На реанимацию часов было отведено два дня. И Антонина не спеша пошла домой, аккуратно положив в карман цепочку от часов, которую аккуратный часовщик отстегнул от корпуса, чтобы не мешала цепь его работе, да и сохраннее будет, не затеряется среди всякого металлического хлама, которым был загружен длинный стол, более схожий с верстаком.

Дома Антонина положила квитанцию от часовщика на самое видное место и отметила в календаре красным фломастером день похода за часами.

Вечером пришла Жека, веселая и чуть пахнущая алкоголем. Они долго сидели на кухне, сплетничали, смеялись каждому эпизоду, который память выдергивала угодливо из прошлого.

Жека на этот раз действительно не задержалась в гостях у Антонины.

Ее дома ждали дети, а Антонину ждали часы. Она о них не забывала ни на минуту.

Часовщик узнал её и улыбнулся, протянув ей сразу часы, даже не глянув квитанцию.

– Готово. Идут как часы, – скаламбурил он.

Антонина достала цепочку. Часовщик прикрепил её к корпусу часов.

Она взяла часы в руку и с нетерпением приложила к уху. Раздалось звонкое, веселенькое даже тиканье. Звук этот немножко разнился с прошлым ходом, но ведь их почистили, эти часики, и даже что-то там из шестеренок заменили.

Она щедро поблагодарила часовщика и пошла домой, сжимая в ладошке, которую держала в кармане плаща, тикающее свое сокровище. Она даже ладошкой слышала это тиктаканье, хотя другому это показалось бы маловероятным, в реальной этой жизни.

Антонину накрыло чувство правильности всего, что она сделала. И этот спешный ремонт часов не казался ей суетным пустяком. Она знала, что всё сделала правильно, и что нельзя было оставить пылиться остановившийся организм, а отнести его к мастеру. Что бы жили и тикали.

И всё так просто. Надо просто найти мастера. Тогда и часикам будет жизнь, и кому-то еще, они дозволят жизни, призывая к ней веселым своим серебряным чириканьем.

И от этой мысли Антонине хотелось тихо запеть. И она запела. Тихо-тихо, чтобы никто не подслушал это её тайное и такое позднее открытие.

Провансальная тетрадь,

22 ноября 2021

Сила камня

Она не любила, когда сын уезжал. Она боялась утра следующего дня, когда обкатанный за эти две недели яркий мир его присутствия, не тускнел, а просто исчезал, резко и безжалостно. Но Анюта молчала об этом. Не в первый раз были такие проводы, они казались рутиной. Но рутиной все не становились, а выдавливали в грядущем времени глубокую яму, в которую время разлуки помещало её, и выдернуть из которой мог только очередной визит сына.

Анюта не любила в себе этой зависимости и всячески сражалась с ней.

Вот и сейчас, стоя у двери, которую только что закрыла за ушедшим сыном, Анюта резко отвернулась от этого его ухода и почти побежала в комнату. Там можно было найти много разной атрибутики, помогавшей провести этот день без всякого родного общения.

Она включила телевизор, схватила, как спасательный круг, пульт и стала листать каналы.

Остановилась на каких-то новостях. Тут же переключила дальше. Какие новости могли интересовать её после главной новости этого дня – сын уехал?

Анюта равнодушным взглядом посмотрела отрывки какой-то передачи, потом сериала.

Но тоска и тревога не сбегали.

Хотела было позвонить кому-нибудь, но было совсем раннее утро. И звонок любому человеку показался неуместным и странным.

И стирать, и мыть полы не разрешало Анюте ее материнское суеверие, о плохих приметах.

Поэтому ничто Анюте не оставалось, как взять хозяйственную сумку и пойти по вымышленным каким-то делам. Хотя никаких таких дел вне дома у нее не было.

Она еще прихватила мешок с мусором и уже более осознанно выскочила на улицу.

Здесь ей свободнее было и не так бедно на общение. Она увидела приветливую соседку по лавочке, широко улыбнулась ей. Та не осталась в долгу и даже сказала несколько приветливых фраз.

“Ранняя пташка”, – одобрила она появление Анюты.

Дальше было всё как всегда, прямо по улице, свернула на набережную, пошла вдоль реки, трогая легко шершавый и почему-то теплый гранит.

Солнце ещё было невысоко, и Анне показалось странным живое тепло от гранита.

Она остановилась и положила обе ладони на гранитное обрамление. И ей сразу не захотелось уходить. Она так и замерла, прислушиваясь, как тепло от камня заполняло все её пустоты, обещало что-то и успокаивало.

Аня смотрела на поднимающееся солнце и прижалась к граниту потеснее. Ей не хотелось уходить. Все дела, мнимые и немнимые, прыгнули разом за этот крепкий надежный гранит. И исчезли в Реке. Только чайки закричали громко, будто увидели сей процесс.

Анюта слушала их скандальный грай, и он казался ей дивным щебетом домашнего кенара.

Анюте стало так хорошо, даже грохот машин на набережной прекратил внезапно свое надоедливое существование.

Возле Ани вдруг остановился мужчина с удочками.

– Слышь, родная, ты пройди вперед. Это мое место нагретое.

Аня удивленно глянула на незнакомца и, слегка огорченная его вторжением, прошла вперед, довольно далеко.

Но каково было её удивление, когда дотронувшись опять до гранитной стенки, она почувствовала опять силу живого тепла. И как бы призыв – не уходи!

И Аня не ушла.

Она еще долго стояла у этого гранитного тепла, смотрела на реку, видела, как рыбак, прогнавший ее, вытащил какую-то чахлую рыбешку, которая блеснула на солнце, всем своим крохотным тельцем, будто прощаясь. Она и прощалась, судя по тому, как радовался рыбак, назад в реку он ее не отпустит.

Анюте на секунду опять стало грустно, но она прижалась покрепче к гранитному боку, чтобы не терялось тепло. Оно – всё для неё. Анюта это знала и чувствовала.

И еще она понимала, что нет у неё никакого хлеба. Чайки все летали у нее над головой, будто требуя от нее чего-то, и верили, что это она им даст.

Аня пришла в себя, быстро оценила, до какой булочной ей ближе и, погладив на прощание гранитный бок, побежала в булочную за хлебом для чаек.

Она уже готова была жить дальше, и с радостью думала еще и о том, что ничего такого не случилось, а сын доедет – и сразу позвонит ей, так приучен за все эти годы. А до вечера она много успеет сделать. Но вначале – купить хлеба.

Анюта провела еще раз по шершавости гранита. И поняла, что будет приходить сюда. Было только досадно, что раньше не открыла для себя эту странную силу. Силу камня. А он ведь был всегда рядом. Эта сила, нужно было только протянуть ладонь к её шершавости. Но всё было недосуг.

А вечером позвонил сын, и Анюта долго и подробно рассказывала ему о гранитном тепле, красоте и щербинках.

Сын долго и внимательно слушал её, и она могла себе представить, как снисходительно он улыбался. Наконец, он прервал её.

– Я там наушники забыл на диване… Осторожнее там…

Анюта пообещала. И впрямь, когда собирала постельное бельё, так обнаружила миниатюрные наушнички ярко алого цвета. Их трудно было не заметить. Они заявляли о себе окрасом.

Анюта положила их аккуратно к компьютеру. Там было место для них. И пошла включать стиральную машину. Под мирный рокот мотора, всё случившееся утром как-то перестало быть таким значимым, и Анюта чувствовала как опять погружается в рутину, как бельё в центрифугу.

И Анюта пообещала себе, что будет ходить на набережную почаще, чтобы ощутить ласковость каждой щербинки камня и теплую силу его.

Провансальная тетрадь,

18 ноября 2021

Патрик

Это был деловой обед с пивом. Одуван и Патрик сидели в пивном баре и беседовали увлеченно, и на малопонятном для окружающих языке.

– О чем это вы, ребята?

К их столику подошла женщина в клетчатой какой-то клоунской кепке, в косухе и нелепой уж совсем длинной полупрозрачной юбке.

Она уверенно поставила кружку свою с пивом на столик и ногой подтянула к себе свободный стул.

– Я присяду?

Одуван неуверенно кивнул головой и осмотрел зал. Было много незанятых столиков.

Дама опустилась на стул, расправила юбку и хлебнула пива.

Почувствовав неловкость паузы, она вежливо спросила:

– Вы кто, ребята?

Патрик, чтобы эта тетка отстала, сказал довольно грубо:

– Мы – айтишники, – думая этим ответом прервать приставания этой тетки.

Она вдруг рассмеялась весело и громко.

– Вы – айтишники? Не смешите меня, программисты – они все контуженные интернетом, а вы такие смирненькие да ладненькие! – она опять рассмеялась.

Одуван и Патрик даже слегка обалдели от ее приговора, но продолжили обсуждать тему коллайдера, новую статью о котором Патрик перевел с английского. Он, сыпя терминами, убеждал горячо в чем-то собеседника. Они оба так сильно увлеклись разговором, что забыли о подсевшей к ним барышне в клоунской кепке.

Зато барышня не забыла о них и попыталась привлечь к себе внимание, вытащив из кармана мобильник, сделала вид, что ей кто-то звонит, и она отвечает кому-то там, в трубке.

Патрику даже стало немного неловко за неё, так наигранно звучал её голос. Впрочем она не очень включала свою фантазию, а больше говорила местоимениями, как азбукой морзе.

– Ты меня слушаешь?

Это Патрика теребил за рукав Одуван.

– Мне этот коллайдер уже снится.

– Это к грозе, – встряла опять в разговор женщина в кепке.

Она спрятала трубку мобильника в карман и молча стала пить свое пиво.

Одуван и Патрик допили свое и встали из-за стола.

– Айтишники, не уходите, – вдруг попросила барышня в кепке.

– Извините, но нам пора…, – Патрик старался быть вежливым, и почему-то ему вовсе не хотелось уходить, а хотелось спросить у этой женщины о чем-то важном и главном. Патрик чувствовал, что она непременно знает ответ на многие такие вопросы, которые Патрик себе даже не задавал.

Но видя, что Одуван совсем не настроен беседовать с посторонними, тем более с пьяными тетками, тоже встал и пошел к выходу, вежливо кивнув на прощание женщине в кепке.

Но она, уже оценив бренность обстановки и поняв нелюбопытство к ней, опять держала в руке трубку мобильного телефона, она с нежностью прижимала его к себе и выдавала в нем тем самым свою постоянную палочку-выручалочку из нелепых положений своей жизни.

Она затыкала этой телефонной трубкой сквозняк одиночества, который прорвался в дверь, куда уходили два этих молоденьких паренька.

Они были нелюбезны с ней, но она не обиделась, она трактовала это по-своему – значит, она еще не выглядит совсем жалкой.

Если бы это было так, они бы не ушли. Она видела, что они были добрыми ребятами, хоть и заполошённые своим каким-то коллайдером.

И она высоко оценила, что они перешли с английского на русский, хоть и безобразно разбавляли его непонятными терминами.

Патрик, выйдя на улицу, оглянулся, почему-то ему захотелось посмотреть на эту чудачку в кепи.

Он заметил, что она, взяв свою кружку пива, шла через зал к другому столику, где сидела компания из нескольких человек.

Патрику стало страшно за нее почему-то, но Одуван дернул его за рукав. Они пошли в сторону офиса, продолжая свой профессиональный разговор, укрепленный компьютерными терминами.

Но Патрик не слушал Одувана. Он думал о женщине из кафе, и ему вдруг предстало ее одиночество.

– Давай вернемся, – сказал он и, не дожидаясь Одувана, пошел опять к кафе.

Женщина уже сидела одна за столиком, отвернувшись от окна, смотрела перед собой каким-то стоптанным взглядом и равнодушно не пила пиво.

– Ты куда? – удивился его возвращению Одуван. – Мне в офис надо.

– Вот и иди!

Патрик уже входил в кафе, досадуя на себя за возможное легкомыслие, но он знал, что если не вернется к этой странной женщине и не попросит у неё прощения, пусть непонятно за что, ему в дальнейшем будет всё ни к чему: ни коллайдер, ни даже Одуван, который спешил уже в офис, и которого звали в миру Иваном, как и Патрик – был просто Петей.

Он подходил к женщине в кепке и очень боялся, что она сделает вид, что разговаривает по телефону, с несуществующим собеседником.

Патрик спешил. И напрасно. Женщина вдруг встала, отодвинула, чтобы не опрокинуть, от себя бокал с пивом, легко встала со стула и, шурша шелком юбки, прошла мимо Патрика, даже не узнав в нем недавнего соседа по застолью.

Она прошла мимо, будто сквозь него. И через мгновенье была уже за дверью, и пошла себе довольно быстро по улице, видно было, что не бесцельно, а спешила.

Патрик вдруг сильно обиделся на незнакомку, так сильно, будто она забыла погладить его на прощанье по его коротко стриженной голове. Он только сейчас понял, как ему этого хотелось.

Провансальная тетрадь,

20 ноября 2021

Локоток

Она всегда удивлялась тому, как память лихо выхватывает из прошлого нужные случаи и выстраивает их по своему проекту, ранжирует по своему усмотрению. И на тебе. Предстанет перед тобой нечто противное и нелюбезное твоей душе, будет стоять, хромать, ковылять и ныть, пока не осмыслишь и может быть даже повинишься за деяние это твое в далеченном прошлом.

Поэтому Ольга не любила никаких воспоминаний и старалась строить в представлении своей молодой и слегка пустой головки картинки из возможного и очень желаемого будущего.

Ее маленькое, но крепкое жизненное кредо было убедительным и приятным. Оно гласило ей, что может она делать все, что хочется ей в это волшебное мгновение её жизни, а это было об одном – «Ты свободна». Что означает этот восхитительный посул – Ольга не всегда понимала, но на всякий случай ни в чем себя не ограничивала.

Свобода от всего!

Это звучало для неё как приказ, и она с радостью подчинялась. И ничуть не робела.

Но сегодня с утра ей никак не удавалось вступить на этот сияющий плац любимых свобод и в радости выпить утренний кофе.

Память ей подбросила случай из отступившего давно детства. Тогда они возвращались с подружкой из школы одной и той же дорогой. Долгой и довольно безлюдной. Вся она состояла из нищих обветшалых домов в проулках без названий.

И почти всегда им навстречу попадалась парочка. Он и она.

Скорее всего, это были молодожены. Ольга сразу заметила как бережно держит он её за локоток, будто он стеклянный, этот локоток, а он предъявляет его хрупкость этому грубому миру. А мир был грубым, и Ольга тут же напомнила об этом пареньку, пустив в их сторону злое какое-то замечание.

«Уронить боится», – и они засмеялись легко и беспечно.

Когда Ольга оглянулась, чтобы оценить удар собственной остроты, она с досадой отметила, что колкость ее не попала в цель. Головы пары склонялись друг другу, локоток девушки был надежно упакован в ладонь спутника.

Ольгу это почему-то сильно задело, и назавтра, когда ровно в том же месте они, эти счастливчики встретились опять, в этом же месте, Ольга уже очень смело прошипела какую-то свою остроту, и обе подружки захохотали. Громко и однозначно.

Так продолжалось некоторое время.

Для Ольги это стало милой забавой, и она всегда выпускала стрелы своего яда в спину проходившей мимо парочки.

Теперь, глотая горячий кофе, Ольга никак не могла понять, что двигало ею тогда. Почему она сильно раздражалась на эту вполне себе милую пару, нежность которой разливалась по пустому проулку. С вершины взрослости своей, Ольга могла судить себя как безобидную шкодницу.

«А не ходите красиво!» – так думалось ей тогда, маленькой третьекласснице. И еще она догадывалась о том, что маму ее никто не поддержит так необычно и нежно за локоть. Такой поддержки мужской у них не было. И никто ей не объяснил, почему они одни с мамой всегда.

«Может, и впрямь была детская зависть”, – пыталась оправдать безобразность своего поведения Ольга. Но она отчего-то понимала, что зависть эта была совсем не детская, а взрослая и навсегдашняя. Она и сейчас накрывала Ольгу при виде неправильно счастливых людей.

А тогда всё закончилось неожиданно просто и страшно.

Как-то, когда подружки захохотали уж совсем невмоготу, парень развернулся, оставил локоток и в два прыжка оказался перед лицом Ольги.

Никогда потом Ольга старалась не вспоминать это лицо, окрашенное гневом и брезгливостью к ней.

Он схватил ее за худые плечики и стал сильно трясти, и спрашивал с обидой в голосе:

“Что тебе? Надо? Что?”

А потом так же брезгливо оттолкнул Ольгу, поднял и надел ей на голову берет, который упал от тряски, и бегом опять вернулся к своей женщине.

Которая пыталась в это время прервать экзекуцию нежным своим голоском.

“Не надо… Они же дети…”

Убедила. Дети были отпущены. Пара пошла дальше по своим делам. А Ольга долго не могла придти в себя от случившегося напора, а потом бежала до своего дома со скоростью спринтера. И подружка – за ней.

Больше она эту парочку не встретила ни разу. И Ольга поняла, что её обходят, как нечто опасное и гадкое.

Она такой и была. Потом много раз ей пришлось убедиться в своем несговорчивом нраве.

Допив кофе, Ольга в который раз убедилась в неразборчивости памяти на прошлое. Вместо всяких там сладких пряников и подарков, выудила и бросила глазам скверный и достаточно глупый поступочек маленькой девочки. Дура-дурой. В чем вина-то?

Ольга вышла на балкон. Длинный и широкий, размером почти в тот же проулок, в котором ее жестоко тряс незнакомец.

Как сегодня Ольга понимала, что лет ему было мало, как и той, которую он держал за локоток.

Вспоминая это, Ольга и сейчас почувствовала некоторую ревность и досаду.

Она поняла вдруг, что уже тогда-то в детстве, уже имела знания о том, редком совпадении двоих, которое жизнь может и не подарить.

И ведь не подарила.

И сделала это как бы в отместку за ту детскую шалость и за недетский вопрос, который Ольга помнила и сегодня.

– Что тебе надо? Дрянь, дрянь!

Не знала Ольга на него ответ ни тогда, в легком ее детстве, ни сейчас, глядя на панораму роскошного города. Казалось, он весь – у ее ног, с башенками и храмами, улицами и проулками. И он казался таким доступным в этом высокомерном обозрении. Будто его можно было свернуть, как носовой платок, и опрокинуть в кармашек, как бутоньерку, пристегнуть. Но это только казалось.

Ольга стояла на балконе своего офиса. И этаж был очень высоким. И она казалась на этой чужой высоте маленькой девочкой, которую легко отучили когда-то от всяких легкомысленных шуточек.

А локоточков её и вовсе было рассмотреть нельзя.

Да и некому было.

Провансальная тетрадь,

2 ноября 2021

Раут

Шкаф был разоблачён полностью, но скрытой тайны в нем не оказалось. Свергнутый на пол гардероб не обновлялся. Надеть было нечего. Переворошив его повнимательнее еще раз, Глаша сдалась и удалилась на кухню. Раздраженно погремев кастрюлями, так ничего и не придумав, она вернулась в комнату и присела возле кучи свергнутых платьев. Села и стала думать, как бы ей одеться: поэффектнее или построже, идя на эту странную встречу.

И нужно ли вообще туда идти. Глаша решительно вздохнула, поднялась с пола и стала развешивать платья свои и блузки опять в шкаф. Ничего из этого гардероба ей не пригодилось, а идти за обновой, это было совсем уж странным.

Её позвала к себе бывшая и давнишняя приятельница. И пригласила для того, чтобы подарить ей книжку, исполненную и изданную ею самой. Книжка стихов.

Подруга всегда сочинительством занималась, но Глаша относилась к этой ее страсти снисходительно, и старалась не читать ее опусы, чтобы не пришлось что-то высказывать по этому поводу.

Подруга стала женой крупного чиновника, жили они в большой квартире в центре города, с окнами на Неву. Глафира там не была ни разу, но как-то на досуге вычислила окна ее квартиры, гуляя по набережной. Окна были очень высокими, с овальной сверхрамой. За ними были нарядные маркизы, которые надежно скрывали жизнь за этими окнами от чужих.

Развесив всю одежду, Глаша извлекла из шкафа кота, который лениво устроился спать на мягкой сумке с зимними теплыми вещами.

– Ходь сюда…

Она погладила недовольную пушистую морду питомца своего и тут же бережно уложила его на диван. Кот мяукнул и тут свернулся клубком, явно выражая приказ – его не беспокоить.

Глафира вернулась на кухню и, ничего не придумав о предстоящем визите, решила сварить себе овсянку.

Она всегда побеждала свою нерешительность и всякие страхи – стряпней. Это были пироги или блины. Или борщи вдолгую.

В этом была некая ритуальность и, как ни странно, находился выход, приходило неожиданное совсем решение любой нескладной ситуации.

Каша была сварена, был даже приготовлен по ее особому рецепту кофе, но решения не состоялось.

Глаша не то, чтобы стеснялась своих обыкновенных нарядов и поэтому не очень хотела быть в этом визите. Она стеснялась своей нестрижки и возможных прямолинейных вопросов подруги по этому поводу, на которые она очень не хотела бы отвечать.

Но если она пойдет в этот дом с высокими окнами, то её обязательно усадят за стол, который будет украшать бутылочка изысканного вина, а там и беседа подразумевается. Сердечная.

Глаша металась вся в сильных сомнениях по нужности этого визита. Всё в ней было против оного. Но не пойти – значит обидеть приятельницу. И хоть они давно не общались, но книга, которую хотели подарить ей, делала этот визит обязательным. Иначе – разрыв и обида. А этого не хотелось. Глафира не любила и не умела обижать людей. Она их любила. Была в ней такая слабость, она боялась обидеть, даже если это шло в ущерб собственным интересам.