- -
- 100%
- +
Лена встретила Катю на кухне, сразу обратив внимание на её блестящие блуждающие глаза и пунцовые щёки. Наверно, потом со смехом расскажет Максиму, что его сестра ничего не слышала и не видела, всё роняла, путала: яичница сгорела, в картошке оказался сахар, так что пришлось хозяйке самой готовить ужин для гостей, благо дети пристроены по няням и дядям. Витя оказался не столь рассеянным, машину чинил, как нужно, но и у него по лицу блуждала улыбка.
Гостей покормили. Витя сказал, что на днях приедет ещё часа на три поработать, а Катя – что привезёт его, и они отбыли.
Сев в машину, девушка вознеслась на вершину своего великодушия и обрела там необходимую для объяснения смелость:
– Витя, я должна кое-что уточнить. Спасибо, что ты меня поцеловал, но я хочу, чтобы ты знал: это никого ни к чему не обязывает. Я всё понимаю. Ты сделал шаг навстречу из жалости – я обещаю не ждать большего. Пусть между нами останется всё по-прежнему.
Катя горда собой: она поступила правильно и благородно, даже слезу не пустила, но Витя вдруг побледнел, стиснув зубы.
– Хорошо, пусть будет так, – единственное, что сказал Витька за всю дорогу. Потом он быстро попрощался и ушёл, но Катя ничего не заметила, лишь хвалила себя за мужество. Она решила больше не молиться за друга: «Сколько можно, в самом деле?». Вечером легла спать с чувством выполненного долга.
* * *Витя поднимался в свою квартиру с привычным когда-то чувством обречённости, словно с жерновом на шее. Почему он не ушёл от Кати сразу? Отперев дверь, наткнулся на пьяную Кралечку в распахнутом халате на голое тело. Она схватила его за руки и попыталась прижаться; сквозь нечленораздельные причитания пробивалось:
– Боюсь одна… Ты же меня не оставишь… Я же не чужая…
Витя подумал: «Вот оно, и думать не надо – бери! Только напейся сначала, а то стошнит». И спросил:
– Что с Мойшей? Ездила к ему?
– Ездила… Жив… Только эта у него… Как его?… Пара… Пара золиловало.
– Парализовало?
– Да, всю л… левую сторону, и правая рука плохо действует… И не говорит почти.
– А врачи…? Что обещают?
– Забирать надо домой и ух-ухаживать, а там к-как п-плучится, – Краля посмотрела на Витю когда-то красивыми, а сейчас налитыми кровью глазами и пьяно зашипела, хватая за руку. – А я же не могу, не могу одна, мне же надо – ты-то понимаешь?
Он понимал. Понимал, что уже не сможет. После того, как целовал Катю, уже не сможет. Даже если напьётся.
– Нет, Рита, нет! Возьми себя в руки! Ты должна ухаживать за Мойшей. Мы заберём его, ты станешь ему любящей женой, станешь мыть, кормить, жалеть, стихи читать.
Женщина в ужасе отшатнулась, лицо её искривилось, она побежала в комнату, как в убежище, и, закрывая дверь, крикнула:
– Он же почти труп, а лет двадцать протянуть может! Кому я потом нужна? Ни за что! Ты меня не возьмёшь, другие найдутся!
Витя зашёл к себе, внутренности пекло, во рту пересохло, каждая клетка тела жаждала спасительной огнедышащей жидкости, но её не было. Не было и крещенской воды. В глазах померкло, бездна тянула к нему свои когтистые лапы. Он никому не нужен, даже Катя от него отказалась. Ноги подкосились, словно перерубленные, он рухнул на пол, заскрипел зубами и завыл: «Надо срочно бежать в магазин, ведь есть деньги, хватит и на бутыль, и на другой, и на третий, и на закуску. Но не дойти – ноги „перерубленные“, лучше – к Крале, у неё есть всё, что нужно. Тёплое, рыхлое, пышное, пьяное тело и горячительная бормотушенька, которую Мойша тащит. Точнее, тащил откуда-то бидонами».
Ноги дрожали, руки взмокли, зубы лязгали, но он добрался до соседской двери и рванул её на себя – они никогда не запирались друг от друга. Крали не было. Её не было ни в ванной, ни на кухне. Ушла, сбежала, а он не слышал! Взревев, Витька бросился к шкафам и серванту: бормотухи не было. Нигде! Пошатываясь, вернулся к себе. До магазина не дойти в таком состоянии. Нутро жгло и жгло, его будто скрючило и опять швырнуло на пол, на который он рыгал с перепоя два или три года назад, и который кропил святой водой несколько дней назад. Подняв остекленевшие глаза и не имея сил вспомнить, где у него лежит Евангелие и бумажная иконка, прохрипел откуда-то из глубины гнилого нутра:
– Сжалься, Господи, твой я…
Такой получилась его первая вымученная, выстраданная молитва, сознательное обращение к Тому, кто послал его в эту юдоль земную непонятно пока зачем, кто звал и протягивал руку, стоя на сломленных вратах ада. Наступила звенящая тишина, время остановилось. Образ скрюченного тела на полу на невесомом невидимом облаке молитвенного дыхания поплыл ввысь, выше крыш, облаков и звёзд. Витька слышал тишину, слышал стук своего сердца и боялся шевельнуться, а огонь неугасимый, плач и скрежет зубов отошли от него, притаились по углам. Так лежал до рассвета, периодически вздрагивая от не уходящей жизни, пока в шесть утра не задребезжал будильник.
Еле поднялся, в голове шумело, всего трясло. Взял бутылку от крещенской воды, вышел на кухню, налил туда воды из-под крана, всю тотчас выпил прямо из горлышка. Потом умылся и поехал на работу, где, однако, понял, что трудиться не сможет. Руки противно дрожали и наваливалась неподъёмная усталость. Он пошёл к завхозу и написал заявление, чтобы уйти с половины дня, аргументируя тем, что необходимо забрать соседа из больницы – больше некому. Витька действительно туда поехал, договорился со скорой и привёз бедолагу домой, сам доволок его до кровати и уложил. Мойша – лёгкий, глаза – испуганные. Витька переодел больного, к кровати придвинул столик, на него поставил лампу, воду, положил памперсы, лекарство.
– Надо тебя покормить. Лежи, пойду, овсянку сварю.
Витька почти никогда не готовил, но теоретически представлял себе, что овсянка готовится очень просто: кипяток, соль, крупа. «Только сколько варить? Наверное, как пельмени, минут десять? Или как сосиски, две минуты хватит?», – разгар его размышлений раздался звонок в дверь. «Неужели Рита вернулась? Ключи, что ли, забыла?», – подумал Витя и открыл дверь. На пороге стояла Катя.
* * *Катя с утра чувствовала угрызения совести, но не понимала их причину. День шёл, тревога разрасталась. Она отучилась, заехала домой, потом – к Виктору на работу. Ждала его долго и напрасно, подошла к воротам, постучалась; выглянул мужик – сторож, она спросила: «Где Виктор?». Мужик ответил, что тот проработал только полдня и уехал в больницу забирать соседа. Катя вернулась домой: «Что ж, завтра встретимся». И села пить чай. Пришла мама, такая милая, заботливая, всё понимающая.
– Зайчик, ты сегодня дома, как удивительно. Вы с Витей не поссорились?
– Нет, просто у него дела.
– Вот как? Занятой мужчина, однако.
– … У меня странное нехорошее чувство, будто… что-то не так сделала. Наверное, потому, что вчера не помолилась за Витю, теперь грустно. Но перед сном обязательно помолюсь…
– Я сварила варенье из тыквы – оригинально. Хочешь попробовать?
– Я почему-то ничего не хочу… Мне почему-то хочется плакать, даже рыдать – странно, ведь вчера я чувствовала себя такой счастливой…
– Да? А что произошло вчера?
– Витя меня поцеловал.
– Что?!
– Ну, наверное, пожалел меня, ведь я липну к нему. Да-да, мама, к тому же всё время говорю, что некрасивая – вот он поцеловал, чтоб я так не думала.
– Это Виктор сам сказал?
– Нет, он ничего не говорил, я говорила.
– О чём же, если не секрет?
– Ну, типа, пусть он не считает, что раз поцеловал, то обязан любить, что я ничего не жду, пусть всё останется по-прежнему, ведь он не по любви, а из жалости.
– Боже мой! Катя, всю эту галиматью ты ему в лицо высказала?
– Мама, но ведь так благородно, возвышенно, к тому же честно! Не надо жалости, я вполне смогу прожить старой девой и помнить его поцелуй как самые счастливые мгновения жизни!
– Доченька, но ведь… ты его обидела, я даже боюсь, что очень сильно обидела – разве не поняла, не почувствовала?
– П-п-почувствовала, – выдавила из себя Катя, полетев кубарем с вершины своего самолюбования, и слёзы покатились из её глаз градом. – Он теперь начнёт меня избегать?
– К сожалению, думаю, что да.
– Я поеду к нему.
– Куда?
– В коммуналку, он сейчас там, соседа из больницы привёз.
– Но, насколько я помню, Виктор не хотел, чтобы ты появлялась у него дома.
– Да, очень не хотел.
– Тем не менее, ты едешь?.. Адрес знаешь?
– Знаю.
– Подожди, вдруг…
– Если нетрезв – то моя вина. Мама, я его очень люблю, – и Катя с решимостью сорвалась с места, не утерев слёз и не поправив причёску.
Сердце стучало бешено, кровь приливала к щекам. Он выгонит её? Пусть. Там будет эта… женщина? Пусть.
* * *Витя открыл дверь. На пороге стояла Катя, растерянная и взъерошенная. Мужчина вышел на лестничную площадку, прикрыв дверь в квартиру.
– Зачем ты здесь?
– Я… тебя обидела. Витя, прости, пожалуйста.
– Не за что. Ты верно вчера всё сказала. Это у меня крыша поехала, а ты меня на землю грешную вернула. Надо знать своё место.
– Нет!!! – у Кати сделалось очень испуганным лицо. – Ты всё неправильно понял, Витя, нет!
– Не кричи так… Хорошо, заходи, раз приехала, посмотришь во всём великолепии быт обыкновенного российского пьяницы, – почти равнодушно мотнул головой.
– Ты не пьяница. Я ведь боялась, что…
– Я пьяный? Вполне мог, но не получилось…
Они вошли. С момента выписки Вити из больницы квартира чище не стала: те же облезлые обои, затхлый запах, грязь вдоль плинтусов.
– Ты привёз соседа? – всё ещё робко спросила Катя.
– Привёз, а вот Рита, похоже, сбежала. Сейчас варю ему кашу, но не очень-то умею. Сколько овсянка кипеть должна?
– Три минуты достаточно, потом лучше потомить под крышкой.
Прошли на кухню, тоже убогую и грязную, но Катю сейчас это мало интересовало. Из приоткрытой двери соседа послышалось громкое мыканье.
– Нет, Мойша, это не Кралечка. Это ко мне. Ждёт он её. Сколько крупы хватит?
– Чуть побольше. Давай, я насыплю и соли добавлю. Сам ел что-нибудь?
– Каша сварится, заодно поем, – он бросил едва заметный испытующий взгляд на девушку и глубоко вдохнул.
Катя покрылась румянцем, стала рьяно подмешивать в кастрюле.
– Ну вот, теперь выключим. Пусть постоит минут пять-десять…
– Давай поговорим, Катя… Я не могу стать тебе хорошим мужем. Именно здесь, на этой кухне, я занимался паскудными делами, совесть меня не обличала – я кормил её водкой, терял человеческий облик, получал от этого кайф. Вчера… Я почти вернулся на сей путь, я жаждал его – одним словом, ломало нехило. Господь побил меня, поставил опять на ноги, чудом удержал на грани… Но рано или поздно сорвусь – посмотри, руки до сих пор трясутся, даже работать не смог.
– Тебе стало плохо, потому что я не молилась, – её голос почему-то дрожал, срываясь на непривычный писк.
– Пора самому делать выбор, ты ни в чём не виновата… И куда я тебя приведу? В эту коммуналку? Или жить с твоими родителями? Я слишком горд для этого… Катя, Катенька, любимая моя девушка, неужели ты пойдёшь замуж за такого, как я?
– Ты мне пока не предлагал…, – зашептала еле слышно.
– Верно, ты права. Хорошо. Катя, выходи за меня замуж. Мне нечего тебе предложить, кроме своего сердца, но я люблю тебя и очень желаю, чтобы ты стала моей женой…
Девушка зачем-то опять открыла кастрюльку с кашей, помешала её, хотя до сих пор не сводила глаз с Вити.
– Я… согласна.
Тогда он обнял и поцеловал эту глупую девочку, но не так, как в первый раз – нежно, ласково, а крепко и сильно, по-хозяйски, так что у Кати перехватило дыхание, и всё поплыло перед глазами. Уткнувшись ему в плечо, прошептала:
– Я даже готова жить с тобой в этой коммуналке.
– Нет! Исключено. Это слишком унизительно для тебя. Видно, придётся мне смиряться, в чужой монастырь без своего устава въезжать, – попробовал пошутить.
Потом они пошли кормить Мойшу и, удивительно, это занятие казалось им бесконечным счастьем.
* * *Катя вернулась поздно. Маша спала, а родители ждали. Девушка не могла прятать полёт чувств: щёки пунцовели, глаза сияли, припухшие губы улыбались, и главная новость сорвалась с уст сама: «Витя приедет просить у вас моей руки, как только вы сможете принять его».
Родители, в общем-то, ожидали такого разрешения ситуации, хотя понимали опасность заиметь подобного зятя.
– Ты, Катюша, согласилась?
– Да.
– Он сам сделал предложение или ты спровоцировала?
– Я только приехала к нему, потому что не видела целый день и накануне обидела, а там уж как-то всё само собой получилось.
– А если выпивать начнёт, Катя? Такой крест не всем под силу.
– Будь что будет.
– Всё-таки надо с его судимостью разобраться, – это уже папины мысли вслух.
Витя приехал воскресным вечером, на сей раз с букетом цветов (Катя подсказала, что мама любит герберы). Благословение молодые получили. После этого обсуждали место и время свадьбы. Родители спрашивали и о том, где пара собирается жить. Витя высказал единственное желание: венчаться у отца Виктора. А Кате хотелось, чтобы на свадьбе поменьше народа собралось, она стесняется громкого празднования. Сроки определили по условию батюшки: «Когда он скажет, тогда и будет». Впереди маячил Великий пост, а молодые люди не знали, венчаться до или после него.
Пригласить решили только своих братьев с семьями, да крёстных. Для жилья молодым предложили комнату в пристройке (Вите всё же пришлось знакомиться с устройством дома). Изначально в доме было четыре жилых комнаты и одна общая. При увеличении семейства достроили часть с двумя комнатами, отдельным санузлом и верандой. В основном доме жили родители и дочери, мальчишки ютились в отдельной комнате вдвоём. А гостевая теперь предназначалась молодожёнам. Витя смирился с тем, что придется жить у родителей Катти.
Осталось благословиться у отца Виктора, к которому они отправились на следующий день. Подойдя к исповеди, притихшие и смущённые влюблённые обрисовали ситуацию, а батюшка велел им остаться после службы поговорить, ибо вопрос непростой. В храме вдоль северной стены стояла лавочка, на которой сидели во время Литургии немощные и дети, а после неё – все остальные дожидались своей очереди для беседы с батюшкой. На ней и присели обладатели бьющихся трепетно сердец. Отец Виктор вышел, оглядел ждущих, потом подсел к Кате с Витей, велел остальным либо потерпеть, либо обратиться ко второму священнику, который с недавних пор получил назначение на приход и готов выйти знакомиться с прихажанами. Молодым же сказал:
– Венчаться, значит, желаете? Что ж, честно скажу: ждал этого, ждал. Очень рад, но сначала неплохо бы с каждым побеседовать. По одному, – и велел Вите первому отойти в сторону.
То, что они не сели на лавочку, а направились к аналою, где проходила исповедь, испугало Катю. О чём мужчины говорили, будущая невеста не слышала, но серьёзное лицо батюшки и странное поведение Вити, которого она видела со спины, повергло девушку в тревожное недоумение. «Боже мой, что же случилось?», – волнение замерло у Кати в душе; горячие слёзы мгновенно набежали на глаза, когда Витя внезапно рухнул на колени и поцеловал епитрахиль. Ей почему-то показалось, что священник ругает любимого, она стала молиться за обоих, чтобы Господь укрепил их, дал силу будущему мужу не возвращаться к пагубным привычкам. Наконец, Виктор отошёл от батюшки, совсем бледный, но Кате ничего не сказал, только сжал ей руку. Теряя сердце в пятках, девушка подошла к отцу Виктору и неожиданно обнаружила, что тот улыбается.
– Что-то вы, Екатерина, будто расстроены?
– Мне показалось, батюшка, что вы чем-то Витю напугали – простите…
– Да уж, такого напугаешь! Как же… Но давайте о вас. Скажи, по доброй воле замуж собралась?
– По доброй.
– Не любишь ли другого? Не давала никому обещание?
– Нет. Что вы! Мне, кроме Вити, никто не нужен.
– Мечтаешь, наверное, что будете жить с родителями, будешь о нём заботиться, молиться, всегда вместе – и всё наладится, он ведь добрый, хороший…
– Да… Именно так и думаю.
– Вот только воля Божия, похоже, другая, поэтому веду разговор с вами прежде венчания. Я Виктора дольше, чем ты, знаю, не одну исповедь у него принял – знаю, что он порой невозможное для своих духовных сил совершал, но и без падений не обошлось, жизнь его изрядно потрепала – не нам судить, почему. Это – присказка, сказка начнётся сейчас. Помнишь, когда вы впервые в нашем храме вдвоём появились? Встали вон там, у иконы Царственных Страстотерпцев? Я кадить вышел. Стою на амвоне и понять не могу, что за гости у нас: иерей в пасхальном облачении с матушкой стоят и за руки держатся? Какие галлюцинации? Боже упаси! Когда дошёл до вас, смотрю: это же Виктор с девушкой, и никакого иерея. Но священникам просто так не привидится подобное. Вам я тогда ничего не сказал, не дозрели, а вот с отцом духовным посоветовался. Он мне велел сугубо помолиться, чтобы Господь открыл свою волю. Сегодня вы вошли – оба в белом – иерей и невеста. Виктору надо поступать в семинарию. Возможно, он не скоро станет священником, но вам, Екатерина, важно решить сейчас, сможете ли пойти за ним по этому пути. Назад дороги не будет. Путь сей может оказаться не по силам девушке тепличного воспитания: могут послать в деревню, а с вашей автобиографией точно пошлют. Да ещё куда-нибудь в глубинку, где ни гимназии, ни больницы, и клозет на улице, а зимой топить, да топить – я сам через это прошёл, знаю.
– Батюшка, а Витя как, согласился?
– Ему тяжело. Только жениться решился – непростой шаг для него, а тут ещё семинария. Жизнь меняется кардинально. Но, думаю, он уже давно понял, что Господь зовёт его. Но речь сейчас о тебе, Екатерина. С Виктором лёгкой жизни не получится. Только если ты согласна на сопутствующие тяготы, на матушкин подвиг, который не увидит и не оценит никто из окружающих, даже вряд ли поможет, тогда только соглашайся. В отказе нет греха! Лучше не идти по этому пути, чем свернуть с него, когда образуются семья, дом, дети, когда придётся оторваться от родных и положить жизнь на алтарь креста жены священника с дамокловым мечом пагубного пристрастия.
– Батюшка, вы так хорошо говорите, что у меня сердце замирает! Неужели Господь дарует мне такую радость? Я усердно молила Бога, чтобы он послал мне подвиг, крест, потому что чувствую себя неблагодарной, а Он посылает счастье – ведь это же счастье…
Отец Виктор улыбнулся и подозвал Витю.
– Что ж, решено венчаться. До поста три недели, вот через неделю и повенчаемся. Чего тянуть? У вас обоих впереди работы много: Виктору надо готовиться к экзаменам, да работу не бросать, Екатерине – быт обустраивать. Живите пока с родителями, а дальше – Господь устроит.
– Батя, сомневаюсь. Кто ж меня с таким «послужным» списком в семинарию пустит?
– Господь пустит, а мы похлопочем.
– Надо ли дело с судимостью пересматривать?
– Попробуй. Оно тебе ни к чему. Ни тебе, ни детям твоим. Но брата не засуживай – ожесточится.
Мать Кати как узнала о том, что свадьба через неделю, переполошились. Ведь платье не готово, Витя не одет, гости не оповещены, комната не обставлена! Однако делать нечего – благословение. Засуетились. С костюмом другу помог Максим – у него договор с модельным агентством и ателье, что шьют для спортсменов, там подобрали ему чёрную троечку. Кате тоже нашли платье, так как шить уже времени не оставалось.
* * *По вечерам договорились по домам читать акафист Божьей Матери «Неупиваемая чаша». Витя отлично помнил, что бесы в его последнюю ломку не исчезли, а попрятались по углам, выжидают. Ему без молитвы нельзя! Скорей всего, теперь всю жизнь нельзя. Катя дала лампадку. Он затеплил, положил акафист и Евангелие, неторопливо покрестился. Читал медленно, останавливался, пил воду, опять читал. Каждая песня – мука возвращения к жизни. Ему плохо каждый день, внутри жжёт и крутит, акафист читается тяжело: голову давит, руки дрожат, Витька держится не силой воли и не упрямством, а тем, что его Бог за шкирку тащит. После акафиста – Евангелие и молитва за Мойшу, за Риту. И – тишина. И – сон: «Господи, пощади меня ради Кати».
Рита вернулась через пять дней опухшая и с синяком под глазом. Долго всхлипывала, ругалась, но стала мыть полы, ухаживать за Мойшей.
На венчание собрались родные и прихожане храма, которые переживали за Витеньку – многие плакали во время таинства. Невеста тоненькая, с огромными глазами и трогательным изгибом губ казалась рядом с женихом совсем девочкой, нежной и робкой. Бусы из белого жемчуга и алый румянец волнения придавали ей неповторимое очарование и сияли единственным украшением. Витя, наоборот, так переживал, что несмотря на склонность к красноте стоял бледный. Строгий костюм и бабочка очень шли ему, и уже трудно было угадать в этом крупном видном мужчине запойного алкоголика со стажем, и прихожанки не зря любовались «своим».
После поздравлений и фотографий поехали на Большую Журавлиху к родителям – там уже накрыли столы – гостей ждали. Собрались родственники и две Катины подружки. С некоторыми гостями Витя виделся и впервые. Катя знакомила:
– Это Степан. Ему двадцать три, студент пединститута, он не похож ни на мать, ни на отца, говорят – на деда по материнской линии. Юноша умный и молчаливый, а скорее, просто скромный. Дима, второй наследник дедовского особняка в Прудово, его жена Виола и их двухлетний сын. Я много рассказывала тебе про подругу, вышедшую замуж за брата, это Виола. Дима почти твой ровесник, он компаньон отца. А Виола младше меня, но выглядит взрослее. У них удачный брак, впрочем, по любви. Макса, его жену Алёну, их сына и Машу ты уже хорошо знаешь.
Приехал ещё Андрей, заведующий той больницы, где работал жених. Андрей привёз своих детей: шестнадцатилетнего сына и четырнадцатилетнюю дочь. Подростки казались странными. Мальчишка явно наркоманил – у Вити глаз намётанный. Дочка не по возрасту накрашенная. Но их отец понимал назревшие проблемы и, отдав дань семейной традиции, часа через полтора откланялся и уехал со своими отпрысками. Застолье прошло мирно и трезво, все вместе собирались нечасто, свадьбы тоже были редки – всего третья. Андрей женился без благословения, тайком.
Так Виктор начал новую жизнь.
После первой брачной ночи он и Катя рано утром гуляли по Зимнему парку, потом сидели рядышком на берегу озера на постеленной куртке.
– Мне очень важно, чтоб ты простила меня за прошлые грехи, не попрекала тем, что пил и блудил. Сможешь?
– Я простила и попрекать не дерзну.
Витя вздохнул:
– Боюсь вернуться в прошлое. Я ведь получил так много подарков от Бога: он не лишил меня здоровья, хотя я пил много лет подряд, он дал мне хорошую жену, хотя я прелюбодействовал, он ввёл меня в евхаристическую жизнь, хотя я не молился ни за себя, ни за близких. От «чрева адова» избавил меня. Чем я могу отблагодарить его?
В тот же день он провёл осмотр территории, обнаружил на задворках старую баню с большим висячим замком, попросил Катю отпереть и остался доволен увиденным.
– Если у меня начнётся ломка – запрёшь здесь без всякой жалости и выпустишь через десять часов, – это приказ, скажем так.
Свои нехитрые пожитки перевёз чуть позже, комнату отписал храмовому прихожанину. Рита ухаживала за Мойшей, но иногда пропадала на сутки и двое, приходила нетрезвая. Один раз попыталась Мойше влить в рот водочки, но у того началась такая рвота, что пришлось всё перестирывать – ругалась на чём свет стоит, но больного подпаивать перестала. Скоро вселились новые жильцы в обе комнаты, и Рита вовсе притихла.
На работе у Виктора дела процветали: начальство ценило то, что машины всегда были на ходу и в исправности. Несколько раз чинил личный транспорт сотрудников – появились «леваки». Витя от денег не отказывался, зарабатывал прилично. Смог и себе машину справить. Максим переписал на друга свою поломанную «старушку». Витя её «вылечил» и стал ездить.
Два раза в неделю Витя занимался у отца Виктора, готовился к поступлению в семинарию.
Константин Сергеевич поднял дело о судимости, и там, действительно, нашёлся ряд нарушений: отсутствие договоров с водителями, неправильно составленная доверенность. Нарушения замяли, судимость сняли.
Вечерами молодые по привычке гуляли, но уже реже – дома тоже дышалось хорошо. Почти месяц Витя спокойно держался: помогали акафисты и ощущение счастья. Но с крестопоклонной потяжелело, и до Пасхи Кате два раза приходилось запирать его в бане. Весной пошёл подавать документы в семинарию, с благословения отца Виктора поступил. Катя заканчивала училище, но на работу решила не устраиваться, оказалось, что она слегка округлилась. Витя сказал: «Никакой работы». Взял отпуск, и они поехали путешествовать.