Аделаида: путь к Тьме

– Так-так-так! Посмотрим, как вы справились со своей задачей за три часа. Вот ты, это что за серые следы на мебели? После обеда будешь переделывать! И что ты за бездарность такая, прежде чем пол мыть, надобно чехлы с мебели снять и вытрясти! Весь труд насмарку! – обратилась Домомучительница к одной из девушек.

Та опустила глаза и жалобно пролепетала:

– Извините…

– Теперь ты! Кто так моет полы? Одни разводы от тебя! – указала бабища на идеально чистый пол. – Переделать!

– Конечно, – прошелестело в ответ.

– К тебе тоже вопросы есть, – ткнула она тростью в меня, – Ты почему такая медлительная? Ты что, думаешь мне по три часа мыть один несчастный клочок? Лоды́рыня! Вас, лентяек, теперь ещё и кормить придётся за хозяйский счёт!

От её претензий стало противно. Половину чердака мы привели в порядок, до вечера закончим другую. Можно подумать, что она из своего кармана нас кормить собирается. На обед я спускалась расстроенная и подавленная.

Эта бабища вообще представляет, насколько отвратно и шаблонно себя ведёт? Вот найду императора и нажалуюсь ему. Он накажет всех виновных, а потом разглядит во мне прекрасное, покажет кубики на животе и умчит в светлое магическое будущее. А эта змеюка зелёная сама полы будет мыть до опупения!

Мы с другими девушками спустились на первый этаж в столовую для прислуги. В довольно большой комнате за длинным деревянным столом обедали человек двадцать, и все уставились на нас. Мебель, как и публика, была разномастной. Ни один стул не походил на другой. Какие-то очень изящные, но старые, какие-то добротные, но безыскусно выполненные. Люди смотрели с любопытством, некоторые – с враждебным. Большую половину слуг составляли мужчины, в основном пожилые или зрелые, но среди которых было и несколько парней. Домомучительница есть со всеми не стала. По-видимому, Управляющий тоже. Ни в одном человеке за столом магии не чувствовалось. А ещё они все оказались кареглазыми и черноволосыми.

– Какие красавицы! – похабно оскалился молодой кучерявый парень и посмотрел в нашу сторону. Мы с другими девушками продолжали держаться вместе, вчетвером. – А эта что, бледноглазая, что ли? – он с интересом уставился на меня.

– Она юродивая, что-то мыкает и бекает на своём, – презрительно ухмыльнулась одна из женщин, которых ранее определили работать на кухню.

– Дык бледноглазая если, то понятно, что убогая, – продолжал скалиться кучерявый.

Кровь прилила к щекам. От унижения хотелось бросить в него миской с едой и уйти.

– Ой, не вяжись ты с нею! Бабка моя сказывала, что бледноглазые горазды порчу наводить и проклятия накладывать! – сказала сидящая напротив старуха, очевидно, что из постоянных слуг.

– Дык для того магия нужна! – неуверенно возразил кучерявый.

– Таким не нужна! – громко прошептала она.

Теперь на меня смотрели ещё и с опаской. Да что ж такое-то?

– Она речь понимает, не задирайте её, – сказала девочка, которая подписала договор.

– А ты, сопливка, тут какими судьбами? Не маловата ли для работы? – спросил кучерявый.

– Она сирота. Уж лучше честная работа, чем бордель, – вмешалась одна из женщин.

На этом все замолкли и принялись за еду. На обед дали что-то вроде перловки с чем-то вроде мяса. Все ели с удовольствием, а я еду запихивала в себя через силу. Даже в СИЗО кормили вкуснее. Разговор занялся вновь, когда люди утолили голод. Говорили о погоде, делали предположения о времени начала сезона, обсуждали крышу на сарае: перекрывать сейчас или по осени? Последний вопрос вызвал самые жаркие споры. Кучерявый в нём активно участвовал. Его звали Дий. И за столом его было слишком много: к каждой фразе он давал похабный комментарий, на каждую реплику отпускал гнусную шутеечку, а на меня кидал глумливые и какие-то липкие взгляды.

Когда обед закончился, все разошлись. Я постаралась держаться поближе к девочке. Жаль, что её имя выяснить пока не удалось.

Изнуряющая работа на чердаке продолжилась. На этот раз без Домоправительницы дело пошло веселее. С девушками я постаралась подружиться. Подхватывала чехлы, если они за них брались, старалась как-то помочь, но благосклонности никто не проявил. Две постарше даже шарахаться от меня стали к концу дня. И только девочка реагировала нормально. Улучшив момент, я подошла к ней и представилась.

– Ида, – ткнула я себя в грудь, а потом указала пальцем на неё.

– Ох, бедная, – пожалела меня сирота. – Болит что-то?

От такого поворота я растерялась.

– Ида, – снова ткнула я в себя.

– Голодная? Ужин уже скоро, – с сочувствием ответила она.

Я отрицательно замотала головой и сделала третью попытку.

– Ида! – с отчаянием показала я на себя.

На этот раз девочка только горестно поджала губы и ничего не ответила.

Проклятый чердак мы намывали до темноты. Затем зажёгся свет, но в желтоватом и тусклом освещении пыли почти не было видно. Домомучительница зашла уже перед самым ужином.

– Отвратительная работа! Завтра будете переделывать! – поджала губы она.

Никто спорить не стал.

На ужин подавали другой злак, кажется, бурый рис. К нему полагалось по одной маленькой обжаренной в масле рыбёшке. Никаких фруктов или сладостей. Из овощей – сырые корнеплоды наподобие редиски, довольно резкие и не особо приятные на вкус. В каше попадались кусочки сладковатой моркови или её ближайшей родственницы.

На столе лежали порубленные пополам луковицы – совсем как земные – и их ели с удовольствием, вприкуску. Суеверная бабка брала половинку, вонзала в неё крепкие не по возрасту зубы, луковый сок брызгал в разные стороны и наполнял столовую тяжёлым запахом. Меня передёргивало от каждого сочного хруста. Жевала бабка с открытым ртом, смакуя и причмокивая. Я упёрлась взглядом в тарелку. Еда была вроде и обычной, но всё равно непривычной. Ни специй, ни вкуса. Даже соли, и той самая малость. Пили что-то наподобие лёгкого пива или крепкого кваса. Я терпеть не могла ни то, ни другое. Прекрасный ужин, невкусный до сытности.

Я пыталась прислушиваться к разговору за столом, но никак не могла ничего понять. Несколько раз упомянули какую-то Шемалья́ну, но я даже не смогла разобрать, кто это. Когда ужин подошёл к концу, взяла в руки тряпку и отправилась на разведку. После ужина все разбрелись по комнатам, некоторые слуги ушли из замка, а я прогулялась по нему в поисках библиотеки. Она нашлась на третьем этаже. Помещение встретило неуютной темнотой, но я уже подсмотрела, как нужно зажигать свет. Если меня поймают, то сделаю вид, что натираю полы. Что с юродивой взять? В крайнем случае примусь мычать и пущу слюну.

Было обидно, противно и горько.

Никогда, никогда больше не буду относиться к другим людям с предубеждением!

Библиотека поразила размерами. Стеллажи, забитые книгами, устремлялись к высокому потолку. Несколько добротных рабочих столов из тёмного дерева так и манили сесть и написать литературный шедевр про селянку с редким именем Лебедина. Удобные кресла и небольшие светильники над каждым обещали уют и вдохновение. Мраморные полы дышали холодом. На них замерли мозаичные изображения свирепых существ. Я от всей души надеялась, что мифическими, ведь даже в таком плоском и отполированном до блеска виде они смотрелись устрашающе. Огромные осёдланные пауки-скорпионы среди барханов, гигантские клыкастые медведи на фоне закованных во льды вершин, ящеры высотой с человека, крадущиеся по болотам.

Внимание привлекла огромная карта, висящая на противоположной стене. Я пробежалась пальцами по плотному тиснению. Ну здравствуй, другой мир. Не такой уж ты и большой, всего три материка. Один на севере, второй на юге, третий, самый крупный и вытянутый, посередине. Я попыталась прочитать обозначения на карте. Естественно, ничего не получилось. Местная крючковатая письменность показалась совершенно чуждой. Я даже не смогла опознать отдельные буквы. О том, чтобы понять, в Альмендри́и я или нет, даже речи не шло. Рядом висели другие карты, более подробные, можно предположить, что той страны, в которой я находилась. Не понятны ни размеры, ни название.

Поиск по книгам никаких результатов не принёс. Иллюстрации попадались нечасто. Правда, одна книга с изображениями разных животных особенно выделялась яркими и правдоподобными картинками. Названий этих зверей я не знала, поэтому справочник ничем не помог.

«Можно взять эту книгу, показать кому-то и узнать названия животных. Попробовать соотнести звуки и надписи, отследить закономерности», – предложил Разум.

«А если книги брать запрещено, и нас накажут за самовольство?» – засомневалась Осторожность.

«Да разве кто-то захочет нас обидеть? Для чего? Мы же никому ничего плохого не сделали!» – воскликнула Наивность.

«Да уж, таки хорошо, что никто никого не обижает просто так!» – весело воскликнул Сарказм.

На это даже Наивность ничего не ответила.

Пришлось вернуться в свою комнату-пенал. Если где-то потребовалась бы иллюстрация слова «аскетичность», то фото этой комнаты не приняли бы, ибо дело обстояло гораздо хуже. Тут имелись только кровать и две плетёные корзины под ней вместо шкафа. Их я сначала даже не заметила. Ширина комнаты была такова, что я доставала до обеих стен, раскинув руки. Длина – около трёх метров. На дальней стене сочилось мутным светом узкое – в три ладони шириной – окно с цветным, жёлтым стеклом. Оно не выглядело особо кустарным, но цвет имело несколько непривычный.

Вскоре ко мне постучалась девочка и передала объёмный свёрток.

– Ты где была? Тебя искала Домоправительница, чтобы вещи отдать. Вот, возьми.

Я закивала, выражая благодарность, а потом осторожно погладила её по тыльной стороне ладони.

– Спасибо! – сказала я, хотя и знала, что она ничего не поймёт.

– Ты чего, ластишься, что ли? – удивилась она.

Я неуверенно кивнула. Вдруг девочка улыбнулась и слегка неловко погладила меня по голове. А затем убежала.

С интересом вывалила содержимое свёртка на кровать. Да уж, не сокровища. Запасное платье-чехол, две рубашки, трое панталон, тёплая кофта, одна глухая фланелевая ночнушка, зубная щётка и порошок в маленькой коробочке (аллилуйя!), ещё какой-то непонятный предмет, фонящий магией – видимо, артефакт. Два полотенца, деревянный гребень с длинными зубцами, три пары носков, ещё один передник и брусок мутного мыла с не самым приятным запахом в другой деревянной коробочке. Всё. Даже запасной пары обуви не было, а ведь вредно всё время носить одну и ту же. Сложила свой договор и остальное в корзины под кроватью и села, уставившись на стену перед собой.

Раньше я бы на такие вещи даже не посмотрела, но они, бесспорно, привлекали больше, чем перспектива ходить голышом.

«Мы обречены влачить жалкое существование до конца своих безрадостных дней», – с подвыванием запричитало Отчаяние.

Ему никто не ответил. Я легла на жёсткую постель с грубым бельём и разрыдалась.

«Не надо реветь! Завтра обследуем замок и выясним, что к чему», – сказал Разум.

«Наша жизнь бессмысленна и безрадостна. Мы – лишь жалкая песчинка в жерновах судьбы. Счастье никогда не улыбнётся нам. Мы обречены вечно прозябать под сенью бесконечных неудач!» – не унималось Отчаяние.

«Руки-ноги есть, голова на месте. Мы сыты, здоровы, одеты, обуты и размещены в индивидуальных стилизованных под средневековье апартаментах. Перед нами целый новый магический мир, который нам ещё предстоит исследовать! Да нам вообще повезло!» – подал голос Оптимизм.

«Действительно, просто-таки нереальное везение!» – согласился с ним Сарказм.

«Давайте лучше спать. Завтра предстоит нелёгкий день», – сказал Разум.

«Очередной безрадостный день…» – прошелестело Отчаяние.

«В котором нам обязательно повезёт», – совсем тихо прошептал Оптимизм.

И я уснула. Прямо в платье.

За что и поплатилась уже на следующее утро.

– Ты что, в хлеву валялась? Что за вид? – орала на меня Домоправительница.

Мне было не до её криков, жутко хотелось в туалет. Вчера перед сном я в ванную комнату не заглянула, и сегодня об этом активно жалела.

«Пока сдерживаю натиск, но я бессилен против гравитации! – взволнованно сказал Организм. – Ещё немного, и я за себя не отвечаю!».

«Я приказываю тебе держаться!» – суровым тоном велел Разум.

«Таки шо ещё ты имеешь ему приказать? Отменить физиологию?» – ехидно спросил Сарказм.

Домомучительница что-то ещё вещала на повышенных тонах, но я была сосредоточена только на одном: дотерпеть. В конце концов дождалась короткой паузы в её тираде, коротко промычала что-то согласное и бросилась в сторону туалета. Три вожделенные кабинки для раздумий с каменными чашами под ногами, такие непривычные и такие желанные! Я залетела в первую попавшуюся и закрыла за собой дверь.

– А ну-ка мигом выходи оттуда! – яростно взревела бабища снаружи.

Ответом ей стало виноватое журчание. Я бы честно дослушала её до конца, если бы не крайняя нужда. Стоило выйти из кабинки, как на меня обрушился град слов и ударов тростью.

– Убогая, своенравная, жалкая непослушная лентяйка! Будешь намывать уборные! – не унималась она, стегая меня палкой по ногам.

Ну это уж слишком!

– Я что, виновата, что вы на меня орать решили с утра пораньше, не дав даже отлучиться в уборную! Кружевная Жаба! – сердито воскликнула я, с изяществом горной козы отпрыгивая от очередного удара.

– А ну не смей на меня блеять! Уродина бледноглазая! – заорала она в ответ.

В этот момент я разозлилась по-настоящему.

Свет в ванной комнате и коридоре вспыхнул, рассыпался искрами и потух.

«Мы можем её придушить… прямо сейчас… за то, что она посмела поднять на нас руку…» – змеёй зашипела Тьма.

Нет, это уже за гранью. Убивать за грубость – это слишком.

В помещении стало жутковато, и остальные попятились.

– Ой, не вяжитесь с ней! Мало ли какая скверна в этой бледноглазой! Проклятое семя! – запричитала луковая бабка.

А я вдруг поняла, что да, могу и проклясть. Верно бабка говорит.

Домомучительница стушевалась. Я воспользовалась паузой. Задрав голову и печатая шаг, вышла из ванной, взяла ведро с тряпкой и отправилась в библиотеку. Может, оно и на руку, что меня считают юродивой. Мыть туалеты полтора года желания не возникло. А зубы почищу, когда все разойдутся. Аппетит пропал, поэтому на завтрак решила не ходить.

Когда бабища нашла меня пару часов спустя, я аккуратно и очень бережно, едва влажной тряпочкой, протирала стеллажи и старые фолианты на них. Она, кажется, хотела сделать замечание, но сдержалась. Только с подозрением, опаской и затаённой ненавистью наблюдала за моими движениями. Я не торопилась, но и не медлила. Вынимала с полок книги, протирала запылённые поверхности, затем отдельной тряпицей – сами фолианты. Обратно устанавливала в том же порядке, мало ли, может, тут есть система?

Подставила лестницу и взобралась повыше. Под пристальным взглядом бабищи я рьяно принялась за самый верх шкафов. Без надсмотрщиков я ещё заглядывала в книги и пыталась понять, к чему они относятся, но в присутствии Кружевной Жабы старательно изображала трудовой экстаз. Если разобраться, в библиотеке тоже полно работы, большая часть шкафов покрыта слоем пыли, особенно сверху. Мои старания приносили пользу, просто не так, как этого хотела Домомучительница.

Она, видимо, удовлетворила любопытство и исчезла в дверном проёме.

На обед я пошла вместе со всеми, но рядом со мной никто садиться не захотел. Разговоры стихли при моём появлении, а потом начались противные, липкие шепотки. Никаких оскорблений я не расслышала, но стало мерзко от всей этой ситуации. Никогда не была изгоем, наоборот, всегда росла в окружении друзей и приятелей. От меня раньше никогда демонстративно не отодвигались, не делали два шага назад, если я проходила мимо. Тошно. Я всегда считала себя сильной личностью, но последние события поставили эту убеждённость под сомнение. Хотелось сдаться и устроить истерику, но я усилием воли заставила себя поесть.

Полезного из разговоров за столом вычленить удалось не так уж много. Говорили то ли обо мне, то ли специально тихо. Домомучительница осталась за главную во всём замке. Оказалось, что Управляющий привёз девушек и отбыл до начала весны. Ещё выяснилось, что у него есть магические способности. Хорошо это или плохо?

Остаток дня провела в библиотеке. Свою безграмотность я переживала очень остро, вот только поделать с ней ничего не могла. Бабища зашла лишь вечером и проинспектировала сделанное. Так как я не отлынивала, а честно работала, то претензии ко мне она высказывать не стала. Я прекрасно понимала, что мнимое неподчинение она не простит и обязательно отыграется позже, но какие у меня были варианты? Описаться и позволить себя избить?

Кружевная Жаба явно привыкла к своей главенствующей роли, и моё поведение – вызов. Значит, нужно готовиться к её пакостям, а ещё лучше наконец разобраться с тем, куда меня занесло. Единственный человек, который неплохо ко мне относился – это девочка, имя которой так и оставалось тайной.

Вечером многие ушли и в замке не ночевали, значит, поблизости должна находиться деревня или поселение. Не на улице же они спали? Тем более зимой.

После ещё более скудного ужина, прошедшего в ещё более гнетущей атмосфере, я отправилась на детальный осмотр замка. Прошлась по всем четырём этажам. Заглянула в шесть хозяйских покоев на втором. Этажом выше осторожно сунула любопытный нос в несколько кабинетов, но два оказались закрыты. Наверное, это кабинеты Управляющего и Домомучительницы. Там же на третьем находились их спальни, как и покои повара. На первом, самом большом этаже, располагались кухня, столовая для слуг, которую называли людской, кладовые и подсобные помещения – в служебной части. Два прекрасных бальных зала, столовая и просторный рабочий кабинет – в господской.

Библиотека казалась непропорционально крупной по отношению к остальному замку. Такую скорее ожидаешь увидеть в университете, а не в небольшом полупустом поместье, где, судя по всему, только слуги и живут.

Я даже вышла на улицу, нацепив оба платья и кофту для тепла. В темноте прогулялась вокруг замка по расчищенным дорожкам. Быстрый осмотр показал, что рядом никаких других крупных зданий нет. Замок был построен на возвышении и предстал во всей мрачности в свете двух чужих лун.

Мощёная дорога от крыльца вела куда-то вниз, но среди деревьев и квадратных сугробов даже с горки не удалось разобрать, что там располагалось в долине. Посёлок? Императорский дворец во всём его блеске? Обрыв и геенна огненная, в которой сгорают грешники?

Плана на завтра у меня не было. Даже Оптимизм молчал. Я вернулась к себе, переоделась во фланелевую ночнушку, повесила платье на спинку кровати и уснула.