Аллюзия правды

Сегодня был как раз такой вечер. Вернее, утро. В пятом часу. Визг, топот, затем грохот разбитой посуды. Потом мужской мат, густой, как смола, и женский плач – пьяный, с икотой, похожий на скулеж побитой собаки.

Баранов сидел за столом и слушал. И вдруг – поймал себя на странном, чужеродном чувстве. Он не злился. Не раздражался. Не жалел их. Он… прислушивался. Как прислушиваются к дождю или к шуму листвы. Как к материалу.

А что, если не писать? Что, если сделать?

Мысль пришла неожиданно, холодным сквозняком из тех глубин сознания, куда нормальный человек предпочитает не заглядывать. Баранов даже вздрогнул, отодвинулся от стола. Но мысль не ушла. Она устроилась поудобнее в затылке и зашептала:

Ты же хочешь понять, как это делается. Как работает убийца. Как он думает, как планирует, как боится. Ты можешь читать архивы хоть до посинения – ты никогда не почувствуешь это изнутри. А тут – возможность. Идеальная лаборатория. Никто не пострадает, если ты просто… представишь. Очень подробно. Как будто всерьез.

– Это безумие, – вслух сказал Баранов. Голос прозвучал сипло, незнакомо.

Но рука уже потянулась к листку бумаги. И через минуту он записывал:

Объект: двое, алкоголики, маргиналы. Социальный статус: ничтожный. Вероятность, что их смерть вызовет резонанс: минимальная. Полиция приедет, составит протокол, спишет на несчастный случай или пьяную драку. Если хорошо подготовиться – даже экспертизу делать не станут как следует.

Он замер. Почувствовал, как сердце колотится где-то в висках. Страшно? Да. Глупо? Еще как. Но азарт – тот самый, писательский, холодный, расчетливый азарт, – уже включился в работу.

Способ.

Баранов перебрал десяток вариантов, отбрасывая один за другим. Нож? Слишком кроваво, слишком лично, слишком много следов. Удушение? Надо быть сильнее, да и синяки на шее останутся, экспертиза покажет. Яд? Где взять, как подсыпать, чтобы не заметили? Газ? Классика, но банально. Если оставить конфорку открытой – взорвать можно полдома, да и пахнет сильно, почувствуют раньше.

А что, если…

Баранов посмотрел на тумбочку у кровати. Там, в верхнем ящике, лежали его таблетки. Сердце, давление, снотворное. Сильные, рецептурные, которые врач выписывал с оглядкой, строго по одной. Феназепам. Если смешать с алкоголем – верная смерть. Особенно для такого организма, как у них, истощенного, с печенью, которая уже давно не работает. Сердце остановится во сне. Красиво. Чисто. Никаких следов насилия.

Но как?

Прийти в гости? С бутылкой? Они ж не знают его. Увидят чужого старика – насторожатся. Или, наоборот, обрадуются? Алкоголики обрадуются любому, кто принесет выпивку. Особенно если бесплатно. Но пить с ними придется. А если он выпьет – всё, конец. Он же не выдержит, свалится. Значит, надо делать вид, что пьешь. Или взять с собой что-то безалкогольное, сказаться больным. Сказать, что язва, например.

Он вдруг поймал себя на том, что всерьез прорабатывает детали. Холодок пробежал по спине, но остановиться уже не получалось.

Мотив.

Вот тут загвоздка. Зачем тихому, интеллигентному старику, писателю, убивать двух алкашей с верхнего этажа? Полиция, если и не будет копать глубоко, все равно спросит: кому это выгодно? Надо дать им ответ. Самый простой, самый убедительный, чтобы даже не возникло желания проверять.

Баранов откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. И вдруг – осенило. Так просто, что он даже усмехнулся.

Жалобы. Бесконечные жалобы соседей. На шум, на грязь, на затопления, на дебоши. Он, Баранов, тихий, пожилой человек, с больным сердцем, замученный их оргиями. Он писал заявления участковому, но толку ноль. Он ходил в ЖЭК, но там только разводили руками. Он был на грани нервного срыва, у него подскакивало давление, врачи говорили, что еще немного – и инфаркт. И однажды он не выдержал. Пришел к ним с бутылкой, чтобы поговорить по-хорошему. А они его… ну, например, ударили. Или пригрозили. Или просто нахамили так, что в нем что-то перещелкнуло.

Защита. Самооборона. Аффект. Пожилой, больной, доведенный до отчаяния человек. Кто его осудит?

Баранов открыл глаза и посмотрел на свои записи. Два листа, исписанных мелким, убористым почерком. План. Детальный, продуманный, почти идеальный. Осталось только дождаться подходящего момента.

И тут он поймал себя на спасительной мысли.

Он ведь не убийца. Он писатель. Он просто… придумывает. Для романа. Чтобы понять психологию. Чтобы написать убедительно. Он же не пойдет на самом деле. Это же глупо, страшно, немыслимо. Он просто играет. Тренируется.

Он повторил это про себя три раза. На четвертый перестал верить.

Сверху снова грохнуло – видимо, упал стул. Потом зазвенели ключи, хлопнула дверь, и тяжелые шаги загрохотали вниз по лестнице. Кто-то ушел. Кто-то остался.

Баранов сидел неподвижно, глядя на исписанные листы. Потом медленно, очень медленно сложил их в стопку, убрал в верхний ящик стола и запер на ключ.

В кабинете было тихо. Только часы стучали, отсчитывая секунды до того момента, когда игра перестанет быть игрой.

Иван Филифоныч встал, подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном занимался серый, безнадежный петербургский рассвет. Где-то внизу уже заурчала мусороуборочная машина, зачирикали воробьи, жизнь просыпалась, обычная, скучная, безопасная.

А наверху, в пятьдесят седьмой квартире, лежала пьяная женщина, одна, беззащитная, и даже не подозревала, что этажом ниже, в тихой квартире старого писателя, только что родился человек, который собирался ее убить.

Пока что – на бумаге. Пока что – в мыслях. Но кто знает, где кончается бумага и начинается жизнь. Особенно если бумага уже три дня стоит чистая и не прощает.

Глава 4: Рефлекс левой руки

Через полчаса после того, как он запер в ящике стола листки с планом идеального убийства, Иван Филифоныч Баранов все еще сидел за столом и смотрел на стопку чистой бумаги. Мысли ворочались тяжело, как камни.

Он придумал убийство. Холодное, расчетливое, почти идеальное. Теперь ему нужно было другое. Нужно было увидеть.

Как они живут? Чем пахнет в их берлоге? Какие у них лица, когда они не орут, а просто сидят на кухне, пьют свою дешевую водку, закусывают огурцом? Потому что без этого нельзя писать. Нельзя врать. Алина права: читатель чувствует фальшь каждой клеткой. И чтобы написать правду, нужно эту правду вдохнуть, потрогать, впустить в себя.

Он не собирался никого убивать. Он просто хотел посмотреть. Подсмотреть. Как натуралист, который изучает повадки зверей, прежде чем описать их в книге. Это не любопытство праздного зеваки. Это работа. Так он себе объяснил. Так он заглушил голос, который все еще шептал что-то про ящик стола и про исписанные листки.

Надо идти сейчас. Пока там тихо. Пока есть шанс застать кого-то одного. Сверху, с пятого этажа, уже давно не доносилось ни звука – ни криков, ни топота, ни падающих стульев. Только глубокая, подозрительная тишина. Кто-то ушел час назад, громко хлопнув дверью. Кто-то остался.

Баранов встал, надел пальто. На пороге задержался, посмотрел на сахарницу. Полная. Рафинад, аккуратными кубиками. Он усмехнулся про себя. Предлог дурацкий, стариковский, но сработает. Кто откажет соседу, если он просит ложечку сахара? Только совсем уж пропащие. А эти – пропащие, но не злые. Так, во всяком случае, кажется.

Он вышел на лестницу и стал подниматься. Медленно, тяжело дыша – не для вида, сердце и правда колотилось где-то в горле. Пятый этаж. Дверь с облезлым дерматином, обитой по краям ржавыми гвоздиками. Запах – дешевый табак, кислые щи, кошачья моча, въевшаяся в стены.

Баранов поднял руку, чтобы постучать, и замер.

Дверь была приоткрыта. На щелку, сантиметра на два. Язычок замка не зашел в паз – видимо, тот, кто уходил, просто захлопнул, а замок не сработал. Или уходили в спешке. Или были настолько пьяны, что им было все равно.

Надо постучать. Он постучал – костяшками по облезлому дерматину, глухо, негромко. Тишина. Нажал кнопку звонка – в глубине квартиры что-то звякнуло, но никто не отозвался.

Баранов прислушался. Телевизор. Где-то в комнате бубнил телевизор – монотонный гул голосов, перемежаемый рекламными джинглами. И больше ничего.

Он взялся за ручку. Потянул на себя. Дверь открылась легко, без скрипа.

– Есть кто? – спросил Баранов, перешагнув порог. Голос прозвучал сипло, он прокашлялся и повторил громче: – Хозяева! Сосед снизу. Сахар кончился, одолжите до завтра?

Тишина. Только телевизор бубнит свое.

Баранов шагнул в прихожую. Темно, пахнет еще хуже, чем на лестнице. На вешалке – грязная куртка, под ногами – скомканные газеты, окурок, растоптанный чьим-то каблуком. В конце коридора – дверь на кухню. Свет там горит, тусклый, желтоватый.

И на полу, в проеме этой двери, лежит тапок. Один. Мужской, растоптанный, с завернутым набок задником.

Что-то внутри сжалось. Не разум – разум говорил: уходи, звони, не лезь. А другое, древнее, любопытное, уже тащило вперед.

– Эй, – позвал Баранов, проходя по коридору. – Я зайду? Дверь открыта была…

Никто не ответил. Он заглянул на кухню.

И остановился.

На полу, на грязном линолеуме в желто-коричневый цветочек, лежала женщина. Та самая, из пятьдесят седьмой. Он узнал ее по редким встречам на лестнице – опухшая, неопрятная, в грязном халате, который давно уже потерял цвет и форму. Сейчас она была особенно страшна: рот приоткрыт, волосы спутаны, одна нога вытянута, другая подогнута под себя. Руки раскинуты в стороны, как распятая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.