Пепел другого времени

© Елизавета Мусатова, 2024

ISBN 978-5-0065-1194-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Я росла в городе под названием Великий Новгород, в котором к началу 90-х из великого осталась только история: кирпичная кладка кремлёвских стен, помнящая Ивана Грозного, трёхъярусный торт памятника «Тысячелетия России», суровый лик Спаса Нерукотворного и наивный трёхпалый автопортрет мальчика Онфима на берестяной грамоте в музейных витринах. Моим родителям, университетской профессуре, хотелось, чтобы великое заняло важное место в моей жизни. Но в маленьком мире рождённой на стыке двух пластов времени меня важнее было другое: вкладыши от сторублёвых жвачек, набор фломастеров из шестнадцати цветов и пеналы-раскладушки с двумя, а то и тремя уровнями, слухи, что в первом Баскин-Робинсе есть мороженое с кусочками клубничной жвачки, и нереальная, абсолютно недостижимая красная лаковая куртка моей одноклассницы Риты, появившаяся у неё за год до того, как её родители купили фритюрницу.

Мои девяностые отличаются от опыта сотен тысяч других людей только деталями. Возможно, у вас тоже есть своя история про вашу одноклассницу в ярком спортивном костюме, единственном таком на весь класс, зависть к тамагочи и чупа-кэпсам, мерцающие мониторы в первом компьютерном клубе, где можно было, если повезёт, постоять и посмотреть, как другие играют. Возможно, вы тоже из тех людей, которые узнают друг друга по таким историям, как по родимым пятнам. Не только по этим – по другим, которые сейчас, когда все знают про психотерапию и детские травмы, могут казаться сюрреалистическим сном, а тогда воспринимались как часть обыденности.

Такие истории у нашего поколения тоже общие. Вот мне девять лет, я иду из школы и у подъезда вижу что-то, похожее на человека, с длинным следом, тянущимся от чего-то, похожего на голову, которого не хочу касаться ни взглядом, ни мыслью, ни подошвой ботинок. Мне просто нужно домой, подняться на четвёртый этаж, где меня ждёт чашка чая и уроки. Вот моему другу десять, он едет в лифте с двумя мужчинами, у которых под куртками угадывается что-то, чего он старается не замечать, хотя те уже понимают, что он всё понял, и нажимают на кнопку остановки лифта. Вот девочке из соседнего двора тринадцать, вчера у них сгорела дача – об этом говорят вполголоса на лавочке; их семья срочно уехала и мы больше не увидимся. Всё это перемежалось с бытовой обыденностью: новыми, пусть даже из секонд-хэнда, джинсами, первым попробованным «сникерсом», весенней генеральной уборкой, когда пора открывать и отмывать заклеенные на зиму окна. Всё это было вписано в жизнь, вглажено в неё утюгом – другого времени не выдали. Всё это случилось не где-то там, на экране, а с соседкой, другом, папой подруги, с кем-то на расстоянии вытянутой руки, с кем дышишь одним воздухом и, словно пассивный курильщик, пропитываешься изнутри всем, чем были для нас 90-е.

Почти три года назад я начала писать свой второй роман, в котором дело происходит в выдуманном провинциальном городе с 1984 по 1999 год. Я долго продумывала мир и его персонажей. Вплетала в несуществующий город истории мест и местечек, в которых жили мои друзья, коллеги, случайные знакомые. Возрождала к жизни людей, которые для меня давно перестали существовать, но в памяти оказались неожиданно живыми. Я склеивала их в персонажей, которых вы тоже можете знать: продавщицу Светку, мелкого Турика, заросшего мхом и волосами из ушей Виктора Сергеича, врачиху из Наткиной женской консультации и саму Натку, которой хотят стать половина девчонок из её дома. Большая часть этих историй не вошла в текст книги, но внезапно оказалось, что из них получается самостоятельный, пусть и крошечный сборник – альбом фотоснимков. Помните же, как нужно было носить в проявку плёнки, а потом закладывать глянцевые карточки в бумажные уголки, чтобы годы спустя случайно наткнуться, листать и кого-то узнавать сразу, а про кого-то думать, наморщив лоб: где же я тебя видел-то?

Мне захотелось, чтобы они жили не только в моих черновиках. Отдать им дань и признать их существование, которое когда-то было большой частью моего – и, возможно, вашего прошлого. И мне также хотелось, чтобы все они остались прошлым: теми самыми снимками в старом альбоме. Авторским произволом я хочу рассадить Светку, Турика, Ромыча, Яна Владимировича, Натку, Бурю по страницам, зная, что читатели могут выбрать достать их с полки или убрать. Мы не можем переписать прошлое, но можем его написать и над этим текстом у нас есть власть, которой не было над временем: власть, заключающаяся в возможности выбирать.

Ромыч

Роман Крестовский по кличке Крест делает всё, что положено нормальным мужикам: укатывает тачки, пьёт водчилу в кабаках, щиплет баб за жопы в саунах и покупает солидное золотишко. Только на охоту никогда не ездит.

После выпуска Ромка идёт в армейку, а после армейки сразу едет за длинным рублём, ещё не сняв дембельских аксельбантов. На очень пьяной отвальной, а потом – в каждом письме – обещает Натке, что дембельнётся и мигом назад. Но подвернулась возможность срубить баблишка.

На нефтянке нужны рабочие руки. Платят хорошо. Жить, правда, в дощатом вагончике на восемь человек, из них семеро – медвежьего склада мужики, воняющие носками и немытыми бошками, но после казарм, шутит Ромка, это курорт. Так и пишет Натке на тетрадных листочках в клеточку.

Смены по двенадцать часов. На площадке строгий сухой закон. По вечерам Ромка вырубается, едва голова касается подушки. Потом приходит бессонница. Он надевает два свитера и тёплую спецовку, выходит на порог. На горизонте чернеют сопки. Утром всё будет белым, коричневым и зелёным.

Ромке боязно ходить по тайге: не из-за медведей и диких лис, а потому что боится наступить на кустики мха. По ним за версту видно, что им дохренища лет, что они тут были, когда ни Ромки, ни стройки этой, а может, и всего человечества в проекте не было, и Ромка не хочет знать, что случится, если он наступит на них тяжёлым ботинком. По ощущениям: ничего хорошего.

Ромку привечает начальник участка, говорит про него: «Пацан толковый, а главное – жадный». Начальник-то и приучает к реальной работе. Приторговывали всем, от прав на вырубку леса по-левому до строительного брака при возведении будущего города при месторождении.

Начальник участка приучает Ромку к науке про цифры на бумажках и втихую угощает самогонкой. Когда на участке возводят баню, зовёт париться с собой, обкашливать делишки, а пару раз – без делишек, по-выходному, с девками. Ромке больше не страшно ходить по мху – он торгует на сторону лесом.

Однажды начальник вручает ему ружьё – привезли с большой земли с баржей. Ромка разве что кипятком от восторга не писается: игрулька для взрослых мальчиков! Игра под стать: бить глухарей. Как в войнушку в детстве, только по-нормальному. Эхо мечется по лесу, когда Ромка орёт: «Попал!»

Ромка бежит по мху туда, где упала с дерева птица. Не сразу, но находит. Наклоняется к тушке. Глухарь ещё живой. Часто вздымается грудка. Моргает глаз-бусинка. Ромка трогает перья. Руку мажет ржавым. Восторг сдувается как воздушный шарик. Он садится прямо на землю рядом.

Птица умирает минут десять. Ромка смотрит на чёрный глаз под красной дугой, на отливающие голубым и зелёным перья. Это в детстве пистолет деревянный, а потом убитые враги отряхиваются и ты идёшь к ним пить чай с сухарями. А тут по-настоящему. Идёт кровь. Топорщатся перья.

Начальник участка его находит, когда птица ещё жива. «Сверни ты ей шею, чего цацкаешься». Ромка не умеет. В объяснении все слова вроде русские, но в смысл не складываются. Он наклоняется поближе к тяжёлой птице, кладёт пальцы на шею. «Ромыч, да свинти просто, делов-то!»

Птица смотрит всё ещё живым глазом. Ромка видит, как по чёрному застилает смертная серая поволока. Глаз закрывается. Птица замирает. Только когда не остаётся ни одного движения, Ромка под пристальным взглядом сверху сворачивает птице шею. Тушка ещё тёплая. Перья гладкие. Красиво.

Тушку отдают на кухню, где обласканная начальником повариха готовит птицу. Ромка съедает две порции, а ночью еле успевает вылететь из вагончика: его тошнит.

Потом Роман Крестовский будет делать разное. Доведётся и монтировкой в висок, и пулю в затылок, и иглы под ногти. Отсидит. Поумнеет. Выйдет. Сколотит бизнес. Нормально так поднимется. Приоденется в солидный шмот, прикупит первую печаточку. Тачки, сауны, тёлки для вида, замужняя уже Натка для души – сосутся в кабаке, а потом Ромка везёт её к себе и несёт на руках в широкую хозяйскую постель. Только на охоту никогда ездить не будет.

Иногда он просыпается от того, что какая-нибудь тёлочка трясёт за плечо. «Рома… Ром, опять орёшь как потерпевший». Крестовского подкидывает. Он смотрит на свои руки. Чистые, ни пятнышка. Кожей чувствует шелковистость перьев и тепло тельца. Романа Крестовского трясёт, и он до утра жмётся к чужому одноразовому телу.

Светка

В киоске по маленькому черно-белому телевизору крутят «Большую перемену». Нелли Леднева томно поёт под гитару:

После рекламной паузы сразу за песней показывают предвыборный ролик. После него будут местные новости.

Выборов в жизни Светки много, и все – так себе. Выбрала бесполезный факультет искусств в колледже областного центра. Потом – никчёмную работу художником-оформителем в ДК. Потом – не того мужика, с которым закрутила на работе так, что пришлось писать по собственному желанию.

Чтобы выбирать с умом, увлеклась астрологией. Чиркала карандашом в книжечках, записывала важные даты на полях, складывала, делила, вычитала, даже натальные карты научилась рисовать. Звёзды сказали принять предложение бывшего одноклассника Мишеньки и пойти на дневные смены в его круглосуточный киоск у вокзала. Наебали.

Мишенька бухал и кошмарил продавцов: все разбежались. Светка стала выходить в ночные, а утром терла красные глаза, делала заказ продукции на день, подсчитывала выручку, сводила бухгалтерию вместо отлеживающегося в вытрезвителе хозяина. Что ни день – голова ватная. Акцизы на сигареты растут, мелкий опт по алкашке ларёчникам запретили, меньше ста ящиков не возьмёшь.

А тут ещё слухи пошли, что цивилизация может докатиться и до самых отсталых слоёв населения: на город нацелились торговые сети. Да и без них проблем хватало: крепкие бритоголовые ребята давно делили рынки, оставалось только звёздам молиться, чтобы нынешние, бравшие по-честному и максимум обмазывавшие Светку сальными взглядами, в которых хотя бы на дне светилось что-то отдалённо человеческое, не сменились на других, совсем уж волчьих.

Клиенты у Светки тоже выбирают. Подороже водку или подешевле. Колбасу за двенадцать или за четырнадцать. Ребёнку шоколадку или подзатыльник и «не клянчи, дома суп ещё не доеден». Самую дорогую коробку конфет с золотистыми витиеватыми буквами не выбирает никто, даже на праздники. Прозрачный целлофан подмигивает Светке звёздным блеском, отражая свет лампочки под потолком.

Светка выбирает из своих клиентов. Глаз у неё наметан лучше, чем на процент опилок в колбасе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.