Сто иероглифов до встречи

«Можно спросить вас про Гуанчжоу? Мне очень интересно».

Она ответила через день.

«Можно. Я там живу».

Они начали общаться.

Сначала — о городах. Она рассказывала про улицы, по которым ходит каждый день. Про набережную, где вечером зажигаются огни. Про рынки, где продают манго и странную еду на палочках.

Она присылала фото.

Иван смотрел и не всегда понимал, что видит. На одном фото был суп красного цвета с плавающими кусками. Он спросил: «Что это?»

Она ответила: «Это лягушка. Очень острая».

Иван не знал, что сказать. Написал: «У нас такого нет».

Она прислала голосовое. Рассмеялась.

— Ты попробуешь, когда приедешь, — сказала она.

Иван переслушал голосовое несколько раз. Не из-за слов — из-за смеха.

Она не знала русского. Иван писал на ломаном китайском с переводчиком. Она отвечала на таком же ломаном английском. А иногда на китайском. Их диалоги были простыми, иногда смешными, иногда странными. Но в них была правда. Он не мог врать — переводчик не пропускал сложные слова. Только суть.

Однажды она прислала сообщение: «Сегодня 中秋节 (Zhōngqiūjié). Праздник Луны. Мы едим лунные пряники и смотрим на луну. Мы думаем о тех, кто далеко».

Иван перечитал. «О тех, кто далеко».

Он спросил: «Это про меня?»

Она ответила: «Может быть».

Иван не знал, что ответить. Он вообще многого не знал. Например, как выглядят лунные пряники. Он загуглил. Круглые, тиснёные, с надписями, которые он не мог прочитать.

Она прислала фото пряника и написала: «Попробуешь когда-нибудь?»

Он долго смотрел на экран. Потом написал: «Приеду и попробую».

Он не знал, зачем сказал это. Но слово уже вылетело.

Иногда она писала вещи, которые он не понимал.

«缘分 (yuánfèn)», — написала она однажды.

Переводчик сказал: «судьба», «предопределение». Но Иван чувствовал, что слово глубже.

Он спросил: «Что это значит на самом деле?»

Она ответила: «Это когда мы встретились. Хотя могли не встретиться. Но встретились».

Иван смотрел на экран. Ему казалось, что он понял. Но не до конца. Он решил запомнить это слово. И выучить его иероглифами.

Он открыл тетрадь и записал: 缘分. Потом рядом — перевод, который он сам придумал: «встреча, которой не должно было случиться, но она случилась».

Она описывала утро в Гуанчжоу.

«Пахнет жасмином, рыбным рынком и мокрым бетоном. Это странный запах, но я его люблю».

Иван закрыл глаза и попытался представить. У него получился только холодный бензин Новосибирска.

Он написал: «У нас пахнет снегом и выхлопными газами».

Она ответила: «У нас нет снега. Я видела снег только в кино».

Он хотел сказать: «Я привезу тебе снег». Но не написал. Показалось глупым.

Она прислала видео. Уличный рынок. Продавцы кричат, пар из котлов, велосипеды, люди, идущие не по правилам. Всё движется быстро, хаотично, но в этом хаосе чувствовалась жизнь.

Иван смотрел и не понимал, как там можно ориентироваться.

«Как ты там живёшь?» — спросил он.

«Просто, — ответила она. — Я просто иду и смотрю по сторонам».

Он закрыл видео и понял: он хочет оказаться там. Не потому что она просит. А потому что он устал не знать, как это — идти по улице, где пахнет жасмином и мокрым бетоном.

Она прислала сообщение: «我很想见你» (Wǒ hěn xiǎng jiàn nǐ).

Иван скопировал в переводчик. «Я очень хочу тебя увидеть».

Он перечитал несколько раз. Потом залез в словарь, разобрал иероглифы по отдельности: «я», «очень», «хотеть», «видеть», «ты».

Ему показалось, что в оригинале есть что-то, что переводчик потерял. Какая-то тёплая тяжесть. Он не мог объяснить, что именно. Но чувствовал.

Он написал ей: «Мне нравится, как это звучит на твоём языке».

Она ответила: «Тогда учи язык. Тогда услышишь, как я говорю на самом деле».

Однажды вечером она написала ему неожиданно:

«Ты знаешь китайскую сказку?»

Иван не знал.

Она объясняла долго, на ломаном английском, потому что он всё ещё плохо понимал китайский:

«Боги связывают людей невидимой красной нитью. Они могут жить далеко. Могут не знать друг друга. Но нить никогда не рвётся. Она просто ждёт. Когда-нибудь они встретятся».

Иван перечитал её сообщение несколько раз. Ему показалось, что внутри что-то дрогнуло. Он вспомнил её фото. Первое фото, которое увидел. Красное платье на фоне набережной. Он тогда просто запомнил его. Не знал почему. Просто запомнил.

«Совпадение», — подумал он.

Но почему-то не мог выбросить эту мысль из головы.

Он написал ей: «Красивая сказка».

Она ответила: «Да. Я верю в неё».

Он не знал, что сказать. Просто смотрел на экран.

Каждый вечер он выводил иероглифы в тетради.

Он учил их не для того, чтобы впечатлить её. Он хотел понять, что она пишет на самом деле — без переводчика. Он хотел читать её оригинальные сообщения. Хотел услышать её голос без искажений.

«Ты знаешь, — сказал он ей однажды, — я когда-то мечтал строить дома. Теперь я строю предложения на твоём языке».

Она не поняла точно, что он имел в виду. Но ответила: «Красиво».

Прошло ещё два месяца.

Иван сидел за столом, смотрел на тетрадь с иероглифами. Сто иероглифов. Он выучил их все.

Он открыл её фото. Красное платье. Набережная. Гуанчжоу.

Он думал о том, что они не знают друг друга. Не знают, как звучат голоса друг друга вживую, как пахнет от волос, как улыбаются в темноте.

Но он знал, что увидел её в красном платье.

И он знал теперь сказку, которую она рассказала. Про нить, которая никогда не рвётся.

«Если я не поеду, — подумал он, — я никогда не узнаю, была ли эта нить реальной. Или я просто придумал её, чтобы не чувствовать себя одиноким».

Он закрыл фото. Но красное платье осталось перед глазами.

Он знал, что купит билет. Не потому что она ждала. А потому что он сам уже был в Китае — в своих мыслях, в своих тетрадях, в своих иероглифах.

Осталось только сделать шаг.

Он написал ей: «Я думаю о поездке».

Она ответила через час.

«Я знаю. Я жду».

Он закрыл телефон и посмотрел в потолок.

Впервые за долгое время он чувствовал, что живёт. Не существует. Не ждёт. Не терпит.

А впереди был Гуанчжоу.

Глава 3. Перед взлётом

Будильник не зазвонил.

Иван проснулся сам — в 9:43. Солнце, настоящее, не ноябрьское, а жёлтое и наглое, пробивалось сквозь щель в шторах и падало на стену. Он лежал и смотрел на этот луч, пытаясь понять, что случилось.

Потом вспомнил.

Отпуск.

Он не пошёл на работу.

Вчера он закрыл контракты, подписал заявление, вышел из кабинета начальника. А сегодня — ничего не нужно. Ни планёрок. Ни отчетов. Ни оправданий.

Он сел на кровати и почувствовал странную пустоту. Не ту, привычную, с которой он просыпался годами. Другую. Тишину без ожидания.

— И что теперь? — спросил он вслух.

Никто не ответил. Но тишина уже не давила. Она просто ждала.

Он встал, прошёл на кухню. Заварил чай. Реально заварил, а не просто залил пакетик кипятком. Заварка, заварник, пять минут ожидания. Он не делал этого никогда. Раньше у него не было времени ждать пять минут. Он достал из холодильника сыр, хлеб — не тот, что вчерашний, а свежий, купленный специально вчера вечером. Намазал масло. Съел.

Вкус был другим. Он не понимал, что изменилось — еда была той же, но ощущение было странным, как будто он пробовал всё впервые.

Потом он прошёл в комнату, сел на диван, взял телефон. Открыл её анкету. Мэй. Гуанчжоу. Набережная. Он смотрел на неё и думал: «Ты вообще существуешь? Или я придумал тебя, чтобы иметь цель?»

Она всё ещё не ответила на его сообщение о билете. Но он не волновался. Ему казалось, что впервые за много лет он не ждёт чужого решения, чтобы принять своё.

Он встал, открыл шкаф. Вещи лежали ровно, как всегда. Рубашки — по цветам, футболки — стопками. Всё аккуратно, всё на своих местах. Иван смотрел на них и не понимал, что брать.

Он никогда не собирал сумку в такую даль.

Вытащил рюкзак — старый, серый, купленный лет десять назад для походов, в которые он так и не сходил. Поставил его на пол и замер.

— Что берут в Китай? — спросил он себя.

Телефон не знал ответа.

Он начал наугад. Три футболки. Одни джинсы. Шорты — вдруг там жарко? Куртку лёгкую, хотя в Гуанчжоу почти никогда не бывает холодно. Он перекладывал вещи, перебирал, потом вынимал и клал обратно. Чувствовал себя неуклюжим, как ребёнок, который собирается в лагерь впервые.

Тетрадь с иероглифами. Зачем? Он выучил всего сто. Смешно. Но он взял её. Вдруг пригодится. Паспорт, билет, загран. Деньги — наличные, часть обменял вчера на юани. Дрожащими руками пересчитал их. Всё правильно.

Он остановился у книжной полки. Провёл пальцем по корешкам. Достоевский, Чехов, Булгаков. Книги, которые он обещал себе прочитать, но так и не взял в руки. «Когда вернусь, — подумал он, — прочитаю». Он знал, что это ложь. Но ему нравилось думать, что он вернётся и что-то изменится.

Он сел на пол, прислонился спиной к кровати и задумался. «Что я делаю?» — спросил он себя. Ему было страшно. Не так, как в самолёте или в кабинете начальника. Иначе. Он боялся не провала, не того, что она не встретит, не того, что он потеряет деньги. Он боялся другого: что он вернётся. Что он поедет, увидит, попробует — а потом снова приедет в этот город, в эту квартиру, на эту работу. И всё останется по-прежнему.

— Не вернусь, — сказал он вслух. — Я не вернусь прежним.

Это прозвучало глупо. Но он повторил это про себя.

Он подошёл к ноутбуку, открыл карту Гуанчжоу. Изучил маршрут от аэропорта до её района. Улицы, названия станций метро. Всё чужое, всё новое. Он не понимал, как там жить, но внутри было спокойно.

Позвонил Денис.

— Ну что? — спросил Денис с порога.

— Собираюсь.

— Помочь?

— Нет, — ответил Иван. — Я сам.

Денис приехал через час с пивом и чипсами. Сел на диван, открыл банку, посмотрел на рюкзак, на разбросанные вещи, на Ивана, который сидел на полу и смотрел в ноутбук, как будто пытался выучить китайский за вечер.

— Ты похож на приговорённого, — усмехнулся Денис.

— На какого?

— Который ждёт казни. Или чуда. Сам не знаю.

Иван усмехнулся. Они сидели и пили пиво. Холодное, привычное, новосибирское. Разговор не клеился. Оба понимали, что это их последняя встреча перед отлётом.

— Ты боишься? — спросил Денис.

— Боюсь, — признался Иван. — А ты бы не боялся?

— Я бы не решился, — сказал Денис. — Поэтому ты — молодец. Ты хоть сделал. А я только говорю.

Он допил пиво, встал, пожал Ивану руку.

— Пиши, когда долетишь. Если что — звони. Я придумаю, как помочь.

— Спасибо, — сказал Иван.

Денис ушёл. Квартира снова стала пустой.

Денег на карте оказалось достаточно. Он проверил баланс, но цифры даже не задержались в голове — это было неважно. Важнее было успеть, пока внутри ещё не поселился страх.

А потом он — позвонил маме. Долго не мог нажать кнопку вызова. Три недели не звонил. А теперь надо сказать: «Я улетаю».

Он нажал.

-Мам, привет.

— Ваня? — голос у неё настороженный. Она всегда чувствует, когда он звонит не просто так. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Я просто... — он мнётся. — Я взял отпуск. На месяц.

— О, — она выдыхает. — Ну и хорошо. Отдохни. А куда? В Сочи? Санаторий? Тебе бы полечиться надо, Ваня, у тебя желчный...

— Мам, я лечу в Китай.

Тишина. Долгая. Он слышит, как она дышит в трубку, и этот звук — как ножом по стеклу.

— В Китай, — повторяет она. Не вопрос. Просто констатация. — Ваня... ты там не был никогда.

— Да, я в курсе, — усмехается он. — Потому и лечу.

— Ты языка не знаешь. У тебя деньги есть? А если заболеешь? А если...

— Мам, — перебивает он. — Я всё продумал. Билет купил. Деньги есть.

— Зачем? — спрашивает она. Голос ломается. Она уже не скрывает, что не понимает. — Зачем тебе это, Вань? У тебя работа. Квартира. Зачем менять всё на неизвестно что?

Он молчит. Хочет сказать: «Там есть одна девушка». Но слова застревают. Потому что он знает, как она отреагирует. Скажет: «Какая девушка? Ты её в глаза не видел!». И будет права.

— Не могу объяснить, — говорит он наконец. — Просто надо. Понимаешь? Надо.

— Нет, — говорит она тихо. — Не понимаю. Совсем. Я никогда не была в Китае. Я никогда не делала ничего такого. Я — родила тебя, вырастила, работала. И не понимаю, зачем тебе срываться. Не понимаю.

В голосе — не злость. Горечь. И тоска.

Иван сжимает телефон. Хочется сказать: «Я люблю тебя, мам». Но вместо этого он говорит:

— Я вернусь.

— Ты не знаешь, вернёшься ли, — отвечает она. — Я знаю тебя. Если ты что-то решил — ты идёшь до конца. Даже если это глупо.

Она тяжело вздыхает. И потом — внезапно — голос меняется. Становится деловитым. Сухим.

— Ладно. Ты когда летишь?

— Послезавтра.

— А где там погода? Жарко?

— Ну да, плюс двадцать пять.

— А ночью? Холодно? Кондиционеры у них дуют, я слышала. Заболеешь — и всё, будешь в чужой стране валяться.

— Мам...

— Молчи. Я сейчас. Надо вещи собрать.

Она отходит от телефона. Он слышит, как она копается в шкафу. Что-то шуршит, падает.

— У тебя носки тёплые есть? — кричит она откуда-то издалека.

— Мам, там жарко!

— А самолёт? Самолёт — там холодно. Я читала. И в аэропорту дует. Ваня, слушай меня, я старше, я знаю.

Она возвращается к телефону. Голос — снова деловой.

— Я тебе аптечку соберу. Жаропонижающее, от живота, бинты, пластырь. Там-то у них своя медицина, а вдруг не подойдёт? И шоколадку положу. Нашу, «Алёнку». А то у них там всё своё, неизвестное. Будешь есть и вспоминать дом.

Иван стоит и слушает. Ему хочется сказать: «Мам, я не в экспедицию на Северный полюс, это Китай, там есть магазины».

Но он молчит.

Потому что она не может сказать ему: «Я тебя понимаю». Она не понимает. И никогда не поймёт. Зачем ему Китай, зачем эта девушка, зачем менять уютную скуку на дикий страх.

Но она кладёт в рюкзак «Алёнку». И носки. И аптечку.

И это — её «я тебя люблю».

— Ваня, — говорит она вдруг тихо. — Ты только, если что... пиши. Хоть «привет» напиши. Мне всё равно, даже если по-китайски. Я переведу как-нибудь. Только не пропадай.

— Не пропаду, — говорит он. Голос садится.

— Ну ладно, — говорит она. — Собирайся. Я позвоню завтра. Иди уже.

Он положил трубку. Телефон был ещё тёплым от разговора. Он открыл её фото — красное платье, набережная. Закрыл. Открыл мамино — старое, выцветшее, она смеётся на фоне дачи. Он смотрел на обе, переключая туда-сюда, как переключают каналы, когда не могут выбрать, что смотреть. Потом убрал телефон в карман и вышел на кухню заваривать чай, который так и не выпил.

Он убрал телефон. Посмотрел на билет.

«Что я делаю?» — подумал он.

Но внутри было не страшно. Было пусто. И эта пустота была знакомой. Он знал её с детства.

«Может, там, в Китае, я найду что-то, что заполнит её».

Он взял рюкзак. Положил тетрадь с иероглифами, паспорт, билет. Зачем-то взял старую фотографию матери — ту, где она смеётся. Сунул в карман. Вышел из квартиры.

Новосибирск провожал его серостью.

Он сидел в зале ожидания аэропорта. За окном — промозглый ноябрь. Серое небо, слякоть. Голые деревья. Город, который он ненавидел с детства.

«Дурак ты, Ваня, — подумал он. — Авантюрист. Ради чего? Ради девушки, которую видел только на фото?»

Он достал телефон. Открыл её фото. Красное платье. Набережная. Гуанчжоу.

«Ради неё, — ответил он себе. — Ради того, чтобы узнать, реальна ли эта сказка».