- -
- 100%
- +
– Но видения вернулись?
Агния кивнула:
– Вернулись. Когда я спала сутки напролет – они мне не снились. Мне вообще ничего не снилось. Я была – не я.
– Сейчас что вам снится?
– Я редко помню сны.
– И все-таки.
– Недавно, например, снилось, что я подхожу к какому-то дому, перед домом заросший сад. Много цветов. Этот сон мне часто снится. Незнакомое место. Я никогда не была ни в этом доме, ни в этом саду.
– Вы подробно можете описать этот сон?
– Нет. Он, знаете, сон. Там все нечетко, как во сне, – рассмеялась Агния.
– А ваши видения?
Агния погрустнела.
– Вот их я вижу четко. Как наяву.
После обеда в психиатрическое отделение заглянул хирург Леня Шумейко – квадратный крепыш с миниатюрными ручками.
– Как дела?
– Хорошо, – настороженно ответил Филипп.
– А что так невесело? Психи буянят?
– Душевнобольные, – поправил Филипп, – и не буянят, слава богу. Как у вас?
– Что у нас? Режем с утра до ночи русский народ, – хохотнул хирург, – а он все не кончается и не кончается. Я к тебе, Филя, с добрыми намерениями. Предупредить и остеречь. Готов? Не обидишься? Точно? Я – мужик резкий, потому и хирург. А может, наоборот, хирург, потому что резкий. Тут по больничке слушок пошел, что ты гомик.
– Я?! – возмутился Филипп.
– А это нехорошо! У нас это не принято, знаешь ли. Провинция. Мы традиционных взглядов придерживаемся.
– Да я не… я совсем… – лепетал растерянный психиатр.
– Точно?
– Однозначно!
– Тогда слушай. Надо, чтобы тебя кто-то реабилитировал в глазах общественного мнения. Вернее, скомпрометировал. Лучше пусть будет харассмент, чем девиация. Молодой мужик месяцами живет без женщины – непорядок.
– Что ж мне теперь, по проституткам? – Филипп с ужасом представил себя в объятиях жрицы любви.
– Зачем проститутки? Какие проститутки? Полна больница молоденьких медсестер. Вон хоть Зойка ваша. Трахни Зойку. Говорят, у нее четвертый размер.
– Кто говорит? – насторожился Филипп.
– Глаза разуй. Они тебе и скажут. Но я к тебе не по этому делу. Хотя и обязан предупредить как старший товарищ – надо как-то твой целибат ликвидировать. И второй вопрос. У тебя палаты не найдется для моей одной выздоравливающей? С главврачом вопрос утрясу.
– Есть одна свободная, – сказал Филипп.
– Готовь! Завтра с утра приведу ее, свою. И не расстраивайся ты так.
– Неожиданно как-то, – признался Филипп.
– Предупрежден – вооружен. До завтра, в общем.
Вечером медсестра Зоя заглянула в комнату доктора Воздвиженского. Чаю он ей предлагать не стал.
Глава 2
– Знаете ли, мой юный друг, – голос профессора Аркадьева звучал в телефонной трубке так по-родному, что Филипп невольно расплылся в счастливой улыбке, – знаете ли, мой юный друг, если представить, что мы однажды проснемся и большинство людей вокруг нас будут видеть галлюцинации, а меньшинство – нет, то мы, психиатры станем лечить тех, у кого нет галлюцинаций. Ибо в психиатрии нет устоявшегося регламента. Что это я рассказываю вам о прописных истинах? Ах, да. Вы утверждаете, что ваша пациентка Прохорова – не типичная шизофреничка. Так шизофрения вообще не может быть типичной.
– Но, Илья Борисович, здесь речь идет о сомнении в диагнозе априори. Прохорова признает свое состояние, осознает его как болезненное. Хочет от него избавиться. Я вам писал, что она уже год в стационаре, но нет нарушения мышления. Генерализованной тревоги[3] тоже нет.
– Как нет? Если Прохорова ваша галлюцинирует?
– Да, но они повторяющиеся, стабильные, определенные. Прохорова просто хочет от них освободиться.
– Вот и прекрасно! И лечите ее! Шизофрения крайне полиморфична. Но бред, галлюцинации – налицо. Пациентка просит о помощи. Что вам еще нужно?
– Так не помогают нейролептики! Нет никакой положительной динамики. И схизиса[4] нет. Что это значит?
– Так ее лечили – вот и нет схизиса. Мой юный друг, мой вам совет: не увлекайтесь молоденькими, хорошенькими шизофреничками. Во-первых, надо опасаться индуцирования. Во-вторых, только по причине малого клинического опыта вам кажется, что у данной пациентки шизофрения протекает как-то по-особенному. Опять скажу банальную вещь: каждый сходит с ума по-своему. Основной признак психического расстройства – отсутствие в той или иной степени связи с реальностью.
– Так она есть! – Филипп почти кричал. – Есть связь! Прохорова видит будущее! Ее предсказания сбываются!
Профессор молчал.
– Илья Борисович, вы меня слышите?
– Да. Когда я начинал свою врачебную практику – у меня тоже была такая больная. Мне тоже все казалось, что она какая-то особенная. Тоже, кстати, видела «картины» и будущие события.
– Илья Борисович, у вас сохранилась, может быть, ее история болезни?
– Возможно. Я этот случай включил, помнится, в свою кандидатскую. Дочку попрошу на даче на чердаке поискать в архиве.
– Спасибо! – Филипп так обрадовался, как будто обнаружилась панацея от всех болезней на свете. – Огромное спасибо! Жду!
Утренний обход прошел без эксцессов. Даже алкоголики не сильно сегодня рвались домой, пришибленные знаниями о вреде сорокаградусной жидкости, регулярно внедряемые в их сознание доктором Воздвиженским. Только пациентка Кузнецова настойчиво демонстрировала видео на ютюбе: какой-то эпидемиолог рассказывал о том, что эпидемии ковида на самом деле нет, а только искусственно поддерживаемая паника, с целью чипирования человечества.
– Варвара Игоревна, да и бог с ней, с эпидемией. Я посмотрю, я обязательно это посмотрю. Позже. Мне сейчас больными надо заниматься. Вас же здесь никто не заставляет вакцинироваться? Вы в полной безопасности.
– Я против прививок! Они обездвижат наши мозги!
– Очень хорошо вас понимаю. Так вас кто-то заставляет вакцинироваться?
– Вы не понимаете, – в отчаянии шептала Кузнецова, – на Земле останется только один золотой миллиард. А мы все умрем!
– Конечно, умрем. А как же? Обязательно когда-нибудь все умрут. Но что вы предлагаете? Какие наши конкретные действия?
– Я еще не выработала стратегию спасения человечества, – помолчав, призналась пациентка.
– Все в ваших руках!
– Да!
– Действуйте!
«Тревога зашкаливает, двигательная активность повышена – надо успокоительных прибавить. Может, ее случай и подходит к мегаломании. Все же заботиться о судьбах человечества – это мания величия. Или нет? Но здесь присутствует навязчивая идея и явные логические провалы в мышлении. Но может быть, Кузнецова тоже видит будущее? Как Агния? Так, Филипп, ближе к здравому смыслу, ближе…»
Шумейко привел свою пациентку. Лет сорок, в платочке, взгляд уверенно-жесткий, особо контрастирующий с выражением лиц обитателей психиатрического отделения. Определили ее в дальнюю свободную палату.
– Без трепа только, ладно? – предупредил хирург.
– В смысле? – насторожился Филипп.
– Скажи своим, чтобы особенно не распространялись. С главным я, конечно, все утряс, но, знаешь, начнут тебе со всех отделений своих доходяг совать. Тебе это надо? Тебе это не надо.
Филипп пожал плечами.
– Ей лечение какое-то назначено?
– У нее все с собой. Таблетки и постельный режим.
Тетя Рая приняла «кукушонка» без эмоций. Видимо, это принято было в больнице – подкидывать своих пациентов в чужие отделения. Раз палата пустует – почему бы не воспользоваться случаем?
Хмурый Авдей тоже никак не отреагировал на постоялицу. А Зоя – тем более. Она светилась радостной улыбкой целый день. Филипп тоже невольно улыбался, глядя на нее: «Все же не надо так дрожать над своим личным пространством. Тем более, я и не интроверт по сути, а уж тем более не социопат».
– Вы сегодня веселый, – сказала Агния, когда Филипп зашел в ее палату.
Филипп почему-то застеснялся и нахмурился.
– Ну, вот – сбила вам хорошее настроение, не обращайте внимания.
– Как вы себя чувствуете?
– Хорошо. Сегодня мама приедет. Карантин ведь закончился? Филипп Алексеевич, у меня к вам просьба. Успокойте маму. Скажите, что диагноз еще не поставлен окончательно.
– Так и есть. Не поставлен, – Филипп посмотрел Агнии в глаза.
Хотел выглядеть уверенно, но не получилось. Вышел какой-то заискивающий взгляд, скользящий.
– Вы, главное, маме так скажите, остальное – неважно.
Филипп опять смешался.
– О чем сегодня поговорим? – подбодрила его Агния.
– О ваших видениях.
– Их много. Хорошо. Вот это, например. Москва. После войны. Сорок пятый год, осень. Мужчины почти все еще в военной форме. Кое-где даже окна крест-накрест заклеены. Наверное, в эти квартиры еще не вернулись люди. По улице идет старушка. Она в ватнике, шаль такая клетчатая, в крупную клетку сверху – сползла с головы. Она идет на барахолку. В кармане у нее узелок – в нем золотая цепочка и кулон с красным камнем. Она идет менять это на еду. Проходит через дворы. Сейчас ее убьют, – Агния закрыла глаза, – сейчас убьют. Парнишка лет шестнадцати. Ножом. Рыскает по карманам. Находит узелок. Опять рыскает. Больше ничего нет. Убегает.
– Вам страшно, Агния?
– Да. Мне страшно. Зачем я это вижу? Изо дня в день, изо дня в день… Только, пожалуйста, не надо опять этих отупляющих успокоительных. А то я буду врать вам, – Агния лукаво улыбнулась, – буду рассказывать, что я уже ничего не вижу.
– Но вам же страшно.
– Я потерплю. А помните, у Кобо Абэ есть пьеса «Друзья»? Там к человеку приходит целое семейство – на первый взгляд, милые, добрые люди, желающие человеку только добра. Но постепенно «друзья» внедрятся в жизнь хозяина жилища, раздирают всю его жизнь на части. Помните?
– Не читал, – честно признался Филипп.
– Обязательно прочтите! Вам это очень поможет в работе. И вообще в жизни, – смущенно добавила Агния.
«Почему она сегодня не слышит мои мысли?» – подумал Филипп. И вдруг услышал – нет, понял ответ: «Не хочу». Филипп просто знал, что Агния так подумала. Да, она подумала: «Не хочу» – в ответ на его мысленный вопрос. Филипп стряхнул наваждение.
– Тревожные ожидания несчастий вас оставили?
– Да. Пока да.
– Агния, как вы думаете, почему вы предчувствуете одни события и не знаете о других?
– Не знаю, – Агния была озадачена этим вопросом, – а должна?
– Что?
– Должна все будущее видеть?
– Конечно, нет. Но почему вы видите именно определенные события? У вас есть ответ?
– Я подумаю. Это все – и картины, и тревога о будущем – все не из области ума. Вы задаете слишком правильные вопросы для неправильного мира, в котором я живу. С некоторых пор живу.
«Расщепление сознания. Типичная шизофрения», – подумал доктор Воздвиженский.
«Потеряшки-альцгеймеры», как про себя окрестил их Филипп, жили в одной палате и вообще держались друг друга, словно боясь и здесь, в больнице, потеряться и пропасть поодиночке.
– Нас никто не ищет?
– Пока нет.
– Конечно, мы никому не нужны. Но сколько нас смогут здесь держать?
Хорошо бы, старички хотя бы имена свои вспомнили – те, на которые они сейчас откликались, им тетя Рая дала. Вернее, предложила выбрать из нескольких перечисленных ею. Одному понравилось быть Николаем Николаевичем, другому – Александром Сергеевичем.
Николай Николаевич поступил в отделение несколько дней назад, его сняли с поезда, без билета пытался уехать сам не знал, куда и почему и зачем. Александр Сергеевич попал сюда еще при старом докторе.
«Кто-то не помнит прошлого, а кто-то знает будущее. Нормальное отклонение от нормы. Идеалист Платон рассматривал всякое познание всего лишь как припоминание души, воспоминание души своего прошлого опыта».
– Идем в сад гулять? – предложил Филипп. – Сегодня солнечно. Последние теплые денечки…
И осекся. Старички посмотрели на доктора ласково, почти по-отечески.
– Не бойтесь. Нас уже не страшит слово «последние», – грустно улыбнулся Николай Николаевич, – старость и немощь для того и даны, чтобы легче было расставаться с последними денечками. Артподготовка такая перед смертью. Молодым умирать тяжелее.
«Не такие уж они сумасшедшие, – подумал Филипп, – сознание ясное».
В саду вовсю щебетали птицы. Лето уже повернулось на осень, но все же держало тепло – из последних сил.
– Красотища же! – Филипп вдохнул пряный, настоянный на травах и листве воздух.
Старички смотрели на доктора с завистью. У них уже не получалось так беззаботно радоваться.
«Попросить Агнию “поискать” родных потеряшек?» – вдруг подумал Филипп и тут же устыдился этой своей мысли. Психиатр, а верит в галлюцинации! Уму непостижимо! В голове пациентки Прохоровой и без того царит хаос, она только-только стала приходить в себя после убойных доз успокоительных. Волновать ее чужими проблемами? Лечи, доктор, разговаривай с потеряшками, профессиональные навыки забываются в последнюю очередь. Ищи!
– Филипп Алексеевич, – махала обеими руками с крыльца тетя Рая, – вас в ординаторской Прохорова ждет. Мать.
Филипп еще раз посмотрел на ясное синее небо. «Воздух такой ясный и прозрачный, потому что уже почти все отцвело, пыльцы почти нет».
В дверях ординаторской столкнулся с Зоей. Медсестра скользнула пылким взглядом по лицу Филиппа и темпераментно вздохнула. Пошла, не оборачиваясь, по коридору. «А что? Можно и влюбиться. Почему нет?» – мечтал доктор.
Прохорова-старшая была точной копией дочери. Разве что постарше – и то не намного – вполне сестры. Те же русые волосы до плеч, те же янтарные теплые глаза.
– Доктор, ну, как?
– Все хорошо.
– Как? Как хорошо? Агния говорит, что все по-прежнему.
– Есть положительная динамика. Ангелина Михайловна, вы же понимаете, такие сбои в психике быстро не проходят.
– Она уже год учебы пропустила. Может быть, Агнию в Москве показать? Как вы считаете? Или везде все врачи одинаковые?
– Я консультируюсь с коллегами, – уклончиво ответил Филипп.
– Спасибо, что сняли ее с этих ужасных, одуряющих уколов.
Филипп вдруг вспомнил свою маму. Если бы с ним случилось такое – а ведь со всяким может случиться – была бы ли она так же ровна с докторами? Наверное, ведь уже год прошел. Привыкла.
– Сильнодействующие инъекции были необходимы на определенном этапе.
– Ну да, ну да. Так вы считаете, что Агния идет на поправку?
– Так еще сказать нельзя, но Агнии уже явно лучше. Вы мне скажите, как все это произошло? В один ли день?
Ангелина Михайловна растерянно посмотрела на врача:
– Вы разве не знаете?
– Важно еще раз от вас услышать.
В больнице долго был карантин – посетителей не пускали. С одной стороны, так спокойнее было. С другой – связи с родными никакой – ни у пациентов, ни у врачей.
– Агния не рассказывала? Ну да, она же сумасшедшая. Вы так считаете?
– Я так не считаю, – честно признался Филипп. – Но у Агнии определенные трудности в восприятии действительности на данный момент.
– Да, доктор, – обреченно кивнула Ангелина Михайловна.
Около года назад Агния с подругой Надей Лемеховой шли через парк. Собирались в кино, потом в кафе зайти – беззаботно провести вечер. И вдруг Агния накинулась на проходившего мимо мужчину. Кричала: «Убийца!» Вцепилась в мужика так, что подруга оторвать не могла. Подоспевшие прохожие пришли на помощь. Агния билась в истерике, ее скрутили, приехала полиция, Агнию доставили в отделение. А там уже вызвали психиатра.
– А тот мужчина, пострадавший?
– Он заявление писать не стал. Пожалел, наверное. Ясно было, что Агния – не в себе. Она вообще никогда до этого агрессии не проявляла. Очень ровная была – и в отношениях с людьми, и вообще. Добрая. А тут такое. Агния была такая окрыленная, только-только вернулась. На экскурсию ездили они всей группой – на Соловки. Такая умиротворенная вернулась. И вдруг на человека набросилась – ни с того ни с сего…
– Вы знаете фамилию пострадавшего?
– Нет. А зачем?
У Филиппа были мысли по этому поводу, но он не стал их озвучивать, только спросил:
– В карте написано «наследственность не отягощена». Вы всех своих родственников знаете?
Ангелина Михайловна кивнула.
– А по линии отца Агнии?
Явное замешательство.
– Вы в разводе?
– Нет, он пропал, когда Агния была еще совсем маленькая. Просто однажды ушел из дома и не вернулся.
– Искали, конечно.
– Безрезультатно.
«В стране пропадает ежегодно какое-то безумное количество людей – несколько десятков тысяч. Все может быть. Или все-таки склонность к бродяжничеству?»
– Кем он работал?
– Он только из армии пришел. Не успел ничего.
– И вы с его родственниками связь не поддерживаете?
– Сергей детдомовский.
«То есть наследственность очень даже может быть отягощена», – Филипп поставил в карте большой вопросительный знак.
«А что? Он ничего себе, годный, этот Филя, – размышляя Зойка, раскладывая по ячейкам дневные таблетки для пациентов. – Потом, может, и замуж за него пойду. Он по всему – порядочный. Скажу: забеременела. Можно и родить. В Москву заберет. Не останется же он надолго в этой нашей богадельне. Просто надо себя по-умному вести. Перестать глазки строить Константину Ивановичу из главного корпуса. А то он, как дежурства совпадают – сразу к себе зовет, намекает на секс. Дать, конечно, несложно, Иваныч с главврачом дружбан и вообще не противный. Но тут надо все прекратить. Но опять же – по-умному. Отлуп, но под каким-то благородным предлогом. Жене стукануть? Чтобы застала? Теперь уже нельзя – у меня Филя, скандал не нужен. Навязываться не буду. Пусть Филя в следующий раз сам позовет. А с Иванычем придумаю что-нибудь. Обязательно!»
«Дорогая мамочка, – набивал Филипп на клавиатуре, – у меня все хорошо. По-прежнему живу в отделении, но это и удобно. Главврач меня даже и не зовет на летучки – видно, стыдно в глаза смотреть: обещал же квартиру. Так что у меня здесь полный сепаратизм.
Больных немного, и все они с понятными диагнозами. Только одна Прохорова вызывает сомнения по-прежнему, я тебе о ней писал. Советуюсь с Аркадьевым. Учусь!
Папе привет! Целую всех, обнимаю».
Больше Филипп ничего не стал писать – ни про убийство Стаса Завьялова, ни про допрос у следователя. Родителей надо жалеть.
Папа и с мамой жили в Подмосковье, работали там же врачами в поликлинике. Мама педиатром, отец кардиологом. И куда Филиппу было деваться после школы? Конечно, в мед. Поступил в московский вуз легко, даже общежитие дали – мальчишек на курсе было раз, два и обчелся.
Учиться было интересно. Только от вида разрезанных лягушек Филиппа тошнило. А также от разрезанных мышей и собак, не говоря уже о людях. На первом же занятии в анатомичке – еще до хирургического вмешательства в организмы животных – Филипп понял, что будет специализироваться на психиатрии. Там хотя бы не режут.
Среди циничных медиков, а цинизм медикам свойственен, бытует мнение: психиатрию выбирают те, кто чувствует за собой какие-то психические отклонения, чувствуют, с ними что-то не то – вот и специализируются на душевных болезнях – прежде всего с собой разбираются.
Филипп остро почувствовал, что с ним что-то не то, на первой же разрезанной лягушке. Однокурсники спокойно и пытливо рассматривали внутренности земноводной, а Воздвиженского с души воротило. Знал бы он, каково это копаться в психике душевнобольных, – возможно, выбрал бы просмотр внутренностей лягушек.
А к хирургам Филипп всегда относился, как к небожителям. Это же какие нервы надо иметь и силу духа! Прийти на работу в 7.30. В 8.00 уже быть в операционной и резать, резать, резать. И не мышей-лягушек каких-нибудь, а живых людей. Какой же мощи должно быть желание помогать и врачевать!
Кстати о хирургах. Как там подкидыш?
Дверь палаты была закрыта. Филипп постучал, потом еще раз:
– Можно?
Новенькая сидела на кровати, испуганно смотрела на доктора.
– Как самочувствие? Идите в сад – сегодня все гуляют – хорошая погода.
– Спасибо, – опустила глаза новенькая.
– Светлана Максимовна, – припомнил имя «кукушонка», – это входит в оздоровительный процесс. Надо двигаться на свежем воздухе.
– Я позже пойду, – неловко улыбнулась пациентка.
– Обязательно!
«Депрессия», – подумал Филипп. Но вспомнил, что Светлана не его пациентка, ее не надо лечить. Или надо?
– Странная, – заметила, проходя мимо, тетя Рая, – целый день сидит в палате.
– Возможно, после хирургии еще в себя не пришла, после наркоза. Но гулять все же надо.
– Вы прочли «Друзья»?
– Когда? Не успел, – вздохнул Филипп.
«Все же она оторвана от реальности. Не чувствует время? У нее свои отношения со временем».
– Как вам моя мама? – Агния настороженно смотрела на доктора.
– Хорошая мама, – улыбнулся Филипп, – вы очень похожи.
– Только внешне, к сожалению. Мама всегда плыла по воле волн. Я бы тоже так хотела, но не получается. Или вам кажется, что я покорная?
– Покорная? Нет.
Агния рассмеялась:
– Ну, да. Буйная же.
– Теперь уже нет. Вам же легче.
– Сейчас – да. Но вы же знаете – это до поры до времени.
– Вы опасаетесь повторения приступов, – сказал Воздвиженский и осекся.
– Это не приступы, доктор. К сожалению.
– Опишите, что вы чувствуете во время… в то время, когда вас волнуют предчувствия.
Агния помолчала немного, взгляд ее остановился на одной точке. Прохорова словно рассматривала что-то вдали, пытаясь распознать детали.
– Прежде всего – это бессилие. Отчаяние. Мне хочется быть там, но я не могу быть там.
– Где?
– Ну что вы, доктор, – с укором посмотрела Агния на Филиппа, – там, где это все происходит. Я это вижу, чувствую даже запахи – а прорваться сквозь время не могу.
– Сквозь время никто не может прорваться. Это невозможно.
– Тогда почему я это вижу?
Проще всего было бы сказать: это ваши фантазии. Но Филипп уже знал, что это не так. Не совсем так. Ведь были же и пожар, и гибель детей, и убийство Стаса Завьялова – все это было.
– Мы измеряем время по часовой стрелке, – сказала Агния, – и по движению солнца. Но время вообще – изменяемо. Оно в принципе изменяется. Это его свойство. Время – условная категория. Мыслительная. Если мы можем представить прошлое – почему нельзя представить будущее?
«Чистый бред», – подумал Филипп.
– Ну, вот, вы опять, доктор, – с обидой укорила Агния. – Если прошлое существует в нашем воображении, почему будущее не может существовать таким же образом?
– Потому что будущее мы не пережили, – просто ответил Филипп.
– А если пережили?
– Как? Если оно еще не случилось?
– А если случилось? В голове? – Агния потрепала себя по волосам. – Это как-то связано – прошлое и будущее в моей голосе. Я это чувствую. Считаете, что я брежу?
– Нет, нет, говорите, – спохватился Воздвиженский.
– Порой часы обманывают нас,Чтоб нам жилось на свете безмятежней.Они опять покажут тот же час,И верится, что час вернулся прежний.Обманчив дней и лет круговорот:Опять приходит тот же день недели,И тот же месяц снова настает —Как будто он вернулся в самом деле.Известно нам, что час невозвратим,Что нет ни дням, ни месяцам возврата.Но круг календаря и циферблатаМешает нам понять, что мы летим[5], —прочла Агния.
Помолчала, внимательно глядя на Филиппа.
– Прочтите что-нибудь еще, – попросил доктор.
– Все вещи разрушает время,И мрачной скукой нас томит;Оно как тягостное бремяУ смертных на плечах лежит.Нам, право, согласиться должноЕму таким же злом платитьИ делать все, чем только можноЕго скорее погубить[6].– Спасибо. Вы замечательно читаете стихи.
– Спасибо. Время ведь непознанная категория, правда, доктор? Или вы считаете, что мир познаваем? – улыбнулась Агния.
– Мы стараемся, – кивнул Филипп.
– Только у нас пока плохо получается. Есть белые пятна. Даже в естественных науках. Вы же Наталью Бехтереву читали? А между тем над загадками мозга бился целый научный институт. И не один. А стихи меня мама научила любить. Она всю жизнь хотела преподавать литературу в старших классах. Но образования не хватало – педагогический техникум только. Потом я родилась, и не было уже ни времени, ни сил учиться дальше. Так и осталась учительницей младших классов. Малышня в две смены училась. Я – с ключом на шее ходила. Иногда мама вечером читала мне стихи. Спрашивала: как я их понимаю. «Ребенок развивается нормально», – говорила. На меня времени мало оставалось – чужих детей учила. Доктор, я очень хочу выздороветь! Очень! Вы мне поможете? – Агния с тревогой смотрела на доктора.
– Конечно, – Филипп попытался придать голосу твердость, и это, похоже, получилось.
В палату заглянула Зоя. Скользнула по Агнии равнодушно.
– Филипп Алексеевич, вам какой-то следователь Кузьмин дозвониться не может. Вы к телефону не подходите?
Филипп похлопал себя по карманам, нашел телефон. Отключил еще утром перед обходом. Да, пять звонков с неизвестного номера. Перезвонил.