Август – июль

1

С девяти вечера в магазине «Астор» начинала зреть субботняя очередь. Она темнела и плотнела, наполняясь готовыми салатами по вечерней скидке, наливаясь пивом и дешевым вином, набухая от людей, трепещущих перед роковым часом, – двадцать два ноль ноль, – после которого нельзя будет купить алкоголь. Аня, с бутылкой фруктового вина и с упаковкой сыра «косичка» пробираясь к кассе, чувствовала себя краснеющей клеткой этого многоликого плода. Из шести касс работали три, и правая тише всех звенела стеклянной тарой. Аня поверила ей и оказалась позади грузной пыльной женщины, решившей этим дождливым субботним вечером купить тысячу пакетиков кошачьего корма. Телятина, ягненок, форель, кролик, утка, лосось – хоровод этих нечеловеческих деликатесов всё бежал и бежал по ленте, гипнотизируя одинаковыми серыми мордами. Аня перевела взгляд: бордовый свитер весь в шерсти, серые волосы, заколотые «крабиком», потертый полосатый пакет «Rave Girl», куда отправлялись бесконечные фиолетовые упаковки. На секунду она представила, как эта женщина вернется домой, к своим голодным и равнодушным кошкам, и почувствовала отстраненную жалость, но тут же услышала ее голос: «И еще пачку дюрексов и вон ту смазочку, пожалуйста!» Сама того не замечая, Аня уставилась на тетку-кошатницу с восхищенным оцепенением; тетка подмигнула ей и исчезла вместе со своим пакетом в сумрачном пространстве, полном загадочной любви.

На улице по-прежнему шел дождь, не по-летнему долгий и злой. Аня, боязливо удерживая под мышкой скользкую бутылку, в которой бултыхались веселье и головная боль, пустилась в забег на окраину Двенадцатого микрорайона. Намокая, тяжелея, замерзая, она бежала вдоль парковки с отсыревшими слепыми автомобилями, сквозь пустые темнеющие дворы, мимо агрессивно мигающей красным вывески «Цветы» и ругала себя за то, что надела босоножки в такую противную погоду. Вокруг был сырой мрак, а впереди – медовый свет, запах яблок и фарфоровый стук посуды. Ну вот, последняя лужа, домофон, десятый этаж, потом налево – там уже стоит Катя, держит дверь, выпуская на серый бетон площадки домашнее тепло.

– Офигеть ты вымокла, бедняга моя! – Катя всегда говорила быстро, и казалось, что слова вылетают из нее немного раньше, чем она им разрешает; вот и сейчас в теплом воздухе как будто запрыгали маленькие оранжевые шарики, похожие на драже «Ревит». – Ааа, ты посмотри на свои ноги!

Оказывается, Аня была по колено в грязи. Ее сразу отбросило в детство – деревня; новый асфальт, теплый и мягкий; длинный косой дождь и вечерний караван медленных пятнистых коров, возвращавшихся с выпаса. Она отвлеклась – Катя уже шла по коридору из ванной с тазиком воды и с полотенцем на плече.

– Давай сюда! – она смахнула с незаметной банкетки бесчисленные журналы «Вокруг света». Аня едва успела сесть, и Катя за секунду сняла с нее поникшие босоножки и принялась сама мыть ей ноги в теплой воде.

– Кать, ты чего? – Аня очень смутилась, – да я могу себе ноги помыть!

– Конечно, можешь! Но представь, что ты в спа! – смеялась Катя. Она бережно смывала с Аниных ног уличную грязь, и это было очень странно и очень приятно.

Обычно казалось, что их дружба, понятная до самой глубины, разношенная, как любимые джинсы, – эта дружба уже не может, да и не должна, преподносить сюрпризов. Но Катя, она была как Пеппи Длинныйчулок из детской книжки – любила иногда своими руками вынести на спокойную веранду какую-нибудь метафорическую обалдевшую лошадь. Каждый раз, нарушая очередные невидимые границы, она наполняла Аню новыми чувствами, в которых не хотелось разбираться; которые только проживались и забывались, как незнакомые песни.

– Ну вот! – заключила Катя, вытерев Анины ноги. – Сейчас еще босоножки твои ополосну, вот так. Всё, до утра высохнут! Так, что ты принесла? – маленькие «ревитки» снова забегали в пространстве, – о, прикольное вино! еще и без пробки, слава богу! и «косичка»!! Да ты просто гений, Ань! Ой, тебе же надо переодеться! Сейчас дам футболку, с «Кроссом наций» пойдет?

Аня где-то читала, а может, и сама придумала, что у каждого человека должна быть некая собственная нулевая координата – точка в пространстве, куда можно снова и снова возвращаться после нового прожитого, каждый раз немного другим; точка, которая сама при этом будет успокоительно неизменной. Этим летом окончательно стало понятно, что ее нулевая точка – это Катина кухня: старомодный абажур, превращавший свет в потоки янтаря; радио, которое что-то бубнило и никогда не пело; гудящий холодильник, спрятанный под разноцветным слоем магнитов, один из которых сообщал: Кофе, коньяк и мужчины должны быть крепкими. С тех пор, как установилось тепло, и Катины родители вместе с бабушкой и золотистым кокер-спаниелем Рокки проводили выходные на даче, каждый субботний вечер Аня убегала в свой долгожданный «ноль», в их с Катей общий мир, поднявшийся над вялой ослепшей действительностью на десять этажей.

Скоро вино золотилось в стаканах; «косичка» на тарелке грела свою сырную спинку под светом лампы; поджаренные Катей полуфабрикатные блинчики, пористые, охристые, источали аромат подогретого масла; мед в вазочке и нарезанные яблоки голден скромно желтели. Почему-то мед и яблоки были на этой кухне всегда, вне зависимости от времени и обстоятельств – как будто на подоконнике среди фикусов пряталась яблоня, плодоносящая круглый год, а под потолком тихонько жужжал пчелиный улей. Каждую субботу девочки ели, девочки пили, снова и снова ведя свой разговор – закругленный, как лента Мебиуса: ходи хоть вниз ногами, хоть вниз головой, а все равно окажешься в исходной точке, – разговор без начала и конца, который иногда приходилось прерывать на обычную жизнь. Море, ласковое, насыщенное солью, водорослями и медузами, которое ждало их в конце сентября, когда они заработают денег на поездку. Деньги, которые они заработают за два с половиной месяца, июль, август и немножко сентября. Работа Кати – разносить людям пиво и шашлык на летней веранде «Сибирской короны» в центре, – которая не нравилась интеллигентным родителям и, может быть, только этим нравилась ей. Работа Ани – разбирать архив в Фонде культуры, маленькой комнате старого здания, доверху набитой картинами, – которую ей, заносившей зачетку после сессии, предложили в деканате. Август, который в этом году будет непривычным, в точности похожим на июль, потому что они, не сговариваясь, решили не ехать в «Интеллект» одни, без Лизы. Сентябрь, который будет волшебным, потому что в нем плещется море.

Море, море. У Ани сегодня были новости, опасно нависавшие над их солеными, пенящимися, пропитанными солнцем планами. Она не рассказала сразу, потому что не отнеслась к ним всерьез, но долго молчать об этом было невозможно.

– Ты знаешь, – начала она, вытягивая терпкую сырную ниточку, – мне вчера позвонили из деканата неожиданно, я удивилась…

– …неужели они еще работают, июль ведь вовсю, – со смехом закончила за нее Катя.

– Да, – Аня улыбнулась. – И они мне сделали очень неожиданное предложение. Оказывается, Эрмитаж планирует через несколько лет открыть филиал в Омске…

– …и ходить туда будем только мы с тобой! – хохотала Катя. – Блин, прости, – она похлопала себя по щекам, – все, Анют, я слушаю.

– И они там, в Питере, хотят, ну… подготовить местных специалистов, что ли. С учебой в настоящем Эрмитаже, да. Короче, мне предложили перевестись в СПбГУ, на ту же специальность, культурология, и учиться там, – Аня сама удивлялась, как сложно ей оказалось всё это говорить. – Половина пар будет в Эрмитаже. Жить, понятно, тоже надо будет там. Ну, не в Эрмитаже, конечно, в Питере надо будет жить. Вооот, – Аня посмотрела напротив, в зеленые глаза с маленькими красными точками.

– Ну и как, ты согласилась? – Катя спросила с какой-то непонятной интонацией, но показалось, что красные точки ненадолго побледнели, «ревитки» перестали прыгать, холодильник – гудеть, а радио – бубнить. Этот разговор не задумывался серьезным; предполагалось, что они просто прохохочут его, и всё.

– Я пока ничего не ответила, мне сказали, можно еще подумать. Потом, если соглашусь, сентябрь на оформление документов, и с октября всё, ехать, – Аня чувствовала, как слова, которые она слышала вчера в телефонной трубке в углу Фонда культуры, разглядывая висевшую напротив картину Кичигина, как эти пустые слова постепенно приобретают внятные очертания, наполняются смыслом и беззастенчиво укореняются в ее жизни.

– То есть ты из Симферополя потом сразу в Питер, ага? – красные точки снова замигали, руки побежали вверх – поправить заколку, с трудом удерживавшую абрикосовую челку, которую Катя, вслед за Аней, начала отращивать.

– Ты так быстро все решила? А как я там буду… – Аня хотела спросить, «как я там буду без тебя?», она действительно не представляла, неужели мир вокруг сможет разломиться еще сильнее, оставив ее без Кати, одну в огромном сыром городе. Но ведь не принято быть сентиментальным: ни в этой дружбе, ни в этом городе, ни в этой стране, ни в этом веке, – …как я там буду среди этих искусствоведов? Я же культуролог, ничего не знаю, буду там в этом Эрмитаже, как Наденька в вечернем платье!

Они расхохотались. Наденька, странная девочка из прошлого сезона «Интеллекта», которая каким-то мистическим образом догадалась прийти на вожатское посвящение в белом праздничном платье, всегда незримо была рядом, когда хотелось поржать и поднять себе настроение. И снова закрутилась привычная лента: макая яблоки в мед, вытягивая золотистые липкие струнки, хрустя и облизывая пальцы, девочки мечтали о загадочном сентябрьском Крыме; рассуждали, какой это падеж – «о Крыме», ведь предложный, а «в Крыму» – это тогда какой, неужели тоже? Потом представляли, как они, наполненные морем, разъедутся в разные стороны: Катя – в Омск, Аня – в Петербург; мечтали, что Катя будет приезжать в гости и жить у Ани в общаге, что они вместе увидят развод мостов и пройдут по мрачному маршруту Раскольникова, а в небе, сверкая крылами, будет лететь самолет Ленинград–Амстердам.

2

Во время такой субботней болтовни Ане всегда казалось, что они, пьяненькие и в обычной, не купальной, одежде, идут по краю бассейна, делают вид, что не собираются в воду, но сами знают, что скоро обязательно туда упадут; и видимо, хотят упасть – зачем-то ведь они залезли на скользкий бортик? И в какой-то момент они обязательно падали, и вода попадала в уши и в нос; и привычная действительность, которую они возводили последние несколько месяцев, как поросята Ниф-Ниф и Нуф-Нуф, из какой-то немыслимой соломенной ерунды, – эта действительность рушилась, сдувалась, сметалась, оставляя только черную, сосущую жуть.

Одно слово, или взгляд – и снова накрывал прошлый октябрь, противный дождливый вторник; Лиза едет в душном автобусе домой со своих муторных филфаковских пар. Ни Кати, ни Ани не было там в этот вечер, они были по домам, или в театре, или на Луне, или хрен-знает-где, но не в скрипучем двойном «тридцать третьем», где Лиза ехала одна в толпе чужих людей. Аня представляла, как она сидела и смотрела в окно на движущийся сумрак Нефтезаводской улицы, а в Катином воображении Лиза стояла, с трудом ухватившись за липкий поручень. И обе они знали, что у нее тогда очень сильно болела голова. Болела так, как никогда раньше, занимая всё ее живое пространство, распирая череп, надавливая на желудок, отзывавшийся тягучей тошнотой. Они знали, что Лиза с трудом доковыляла до дома, и там ей стало хуже, намного хуже, поднялась температура сорок, и несколько раз вырвало чем-то отвратительным, почти черным, чем-то таким, что она в жизни никогда не ела. Потом родители вызвали скорую, и ее увезли в угрюмую бетонную больницу, но это было уже не важно, потому что молниеносный менингит, потому что к утру, когда ее одногруппницы снова пришли в универ, она уже была расплавлена собственным жаром, съедена кучкой бесстрастных бактерий, став старше на жизнь и никому не успев об этом рассказать. Аня помнила, что на следующий день позвонила Кате и сказала, что Лизы больше нет, сказала это жуткими неестественными словами, которые навсегда остались в памяти. Откуда она сама узнала – это почему-то выпало, как и несколько следующих дней; просто в какой-то момент возникла комната где-то на заднем дворе огромной больницы, и все рыдали, и среди цветов лежала холодная восковая кукла, совсем непохожая на Лизу. А потом ее закрыли в деревянной коробке и забросали землей, и стало ясно, что Лизы не просто больше нет – ее больше никогда, никогда не будет.

Они снова упали в этот воображаемый бассейн, и обе, так и не научившись в нем плавать, беспомощно барахтались в душной гуще множившихся вопросов, на которые не находилось ответов во всем углеродно-кремниевом мире. Жалкие сослагательности – а если бы она в этот день осталась дома? а если бы села утром в другой автобус или обедала бы за другим столом, где не встретила бы неведомого носителя, убийцу, так и не узнавшего о своей вине? а если бы скорую вызвали раньше? – изжили себя в первые месяцы; они просто забивали голову белым шумом и сводили с ума. Но недоумение и ужас перед диким устройством жизни, в которой из мякоти неба в любой момент может высунуться чья-то гигантская рука, схватить кого-то и забрать навсегда, просто так, без причин и смысла, – это оцепеняющее недоумение никуда не исчезало, оно только крепло с каждым новым днем, не приносящим ответов. Они снова и снова перебирали воспоминания, словно вещи из единственной коробки, оставшейся после бомбежки дома: как во время зимней сессии втроем ели пиццу и фруктовый салат в залитом солнцем кафе «Сытная площадь», почти пустом, потому что на улице было минус тридцать пять, и как Лиза смеялась над своим жутким мохеровым свитером; как в апреле все вместе катались на восьмом трамвае и пили розовое шампанское, которое Лиза купила (и открыла!) в утешение Кате, только что расставшейся с Ильей; как они втроем примерно год назад обстреливали друг друга и прохожих из водяных пистолетов на Иртышской набережной, а потом смотрели в переполненном темном кинотеатре фильм «Начало», и Лиза почему-то плакала; как в сентябре по пути в театр выяснилось, что у нее огромная стрелка на колготках, и они за двадцать минут до начала спектакля срочно искали, где купить новые; как в прошлом августе, дня за четыре до конца сезона, они лежали на футбольном поле и смотрели в ночное небо, которое весело подмигивало им серебряными глазами, обещая, что всё непременно будет хорошо.

– Самое тупое, что мне начинает казаться, как будто я больше ничего и не помню, – Катя хлюпала красным носом. Они уже сидели в ее комнате на полу, привалившись к кровати. Мысли Ани утопали в слезах, но одна, совсем крошечная, назойливо блестела: Катя такая красивая, даже когда плачет. Ее как будто нарисовали одной линией, и эта линия постоянно двигалась и дрожала, волнуя окружающее пространство. – То, что случилось с Лизой, оно настолько ужасное, что вытеснило большинство нормальных воспоминаний. Я не могу уже думать о ней просто как о ней, понимаешь? Невозможно просто вспомнить, как мы пили шампанское в трамвае, без мыслей о том, что ее уже нет! Конечно, ей бы это не понравилось, она же была вся такая…

– …она, правда, очень любила жизнь, – кивнула Аня. – Понятно, что так всегда говорят, но Лиза – это особенный случай. Ее ведь всё радовало, даже полная фигня, помнишь? Если долго на остановке стоим – она сразу залипает на «Роспечать», на всякие дебильные журналы и наборы по вышиванию, и с ней это всё почему-то так смешно, и про автобус сразу забываешь…

– Ага, а в летний душ когда ходили, помнишь? «Да ладно вам, зато где мы еще так освежимся?» – Катя поджала колени и натянула на них синюю футболку с логотипом Омского университета. – Но, понимаешь, что страшно: я помню какие-то эпизоды, а вот самое главное забываю. Какие были глаза, как лежали волосы, как от нее пахло? Уже не помню, всё распадается по частям! Мы с тобой, да и все остальные, поплакали и пошли жить дальше, что-то новое чувствовать и запоминать, а Лиза – нет! Наше с тобой горе и даже, ужасно прозвучит, но даже горе ее родителей, не такое большое по сравнению с Лизиным: у нее-то просто отобрали целую жизнь! – Катя снова заплакала, – отобрали и оставили ее где-то! Где? Вот где она, как ты думаешь?

Зеленые глаза из-за слез казались огромными; красные точки были как подвижные букашки.

– Проще всего думать, что она во всех нас, по кусочку в каждом, кто ее любил. И любит, – Аня помолчала. – Я всё мучаюсь тем, что мы не так уж хорошо ее знали: что ее тревожило? о чем мечтала? была ли по-настоящему влюблена? Мне тогда, в прошлом «Интеллекте», казалось, что ей Илья нравился, ты не замечала?

– Илья? Мой бывший? Нет, не знаю, – быстро ответила Катя и вытащила ноги из-под футболки. – Анют, у меня что-то башка разболелась, может, кофе сварить?

Когда Катя и Аня решили ложиться, небо уже светлело. Они всегда спали вместе на Катиной кровати; разложить большой диван в соседней комнате не приходило в голову. Прежде чем провалиться в глухой сон, Аня пробормотала:

– Кать, мы же к ней с января не ездили.

– Да, я об этом тоже думала, – Катя перевернулась на спину. – Поехали в следующую субботу? На великах?

– А на великах-то зачем?

Катя не ответила – она уже спала.

С середины октября Кате часто снилось одно и то же. Это даже сном нельзя было назвать, ведь сон всегда ненастоящий, а вот пленка, которая крутилась в ее голове по ночам, была обескураживающе документальной. Она снова и снова выходит из лагерного клуба в ночную августовскую тишину, а на лавочке слева – Лиза и Илья; и сразу едкая ревность во всю голову; и теперь Лиза уже какая-то другая, и хочется ее поддевать, над ней смеяться, до чесотки хочется наорать на нее за то, что оставила на ее, Катиной, тумбочке недоеденный апельсин. И вот она орет на Лизу, машет перед лицом этим липким апельсином, а Лиза орет в ответ и начинает плакать, и никто этого не слышит, никто об этом не узнает. А потом всё становится ровно, но не так, как раньше, и Катя хочет поговорить, хочет извиниться и услышать, что всё хорошо, но не успевает и не успеет уже никогда.

3

Сначала хотели ехать с утра, но передумали, решили после обеда. Сначала Ане совсем не понравилась идея тащиться на велосипеде через весь Старый Кировск – запутанный район, заставленный частными домами и заросший кустами, – но Катя уговорила. Почему бы и не на велике, рассуждала она, ведь сейчас лето, и ничего запутанного, нужно просто ехать прямо и прямо. Аня полдня скандалила с младшим братом по поводу скрипучего «Стелса» с бирюзовой рамой, когда-то купленного для нее, в честь окончания девятого класса, а сейчас почти полностью перешедшего этому чмошнику, который после девятого даже доучиваться не стал. Было около четырех часов, когда она, с ощущением мрачного триумфа, вынесла трофейный велик из подъезда и покатилась по асфальту, слегка подплавленному на жаре. Мимо проползала огромная бетонная гора больниц: здесь родилась она, Аня, здесь работали ее родители, здесь умерла Лиза. После церкви, которой удавалось быть одновременно помпезной и непримечательной, и длинного забора, прятавшего будущее метро, оставалось проехать две улицы. Это были обыкновенные улицы, они почти не изменились с Аниного детства и почему-то каждый раз напоминали о весне, в которой много воды, пружинящий свет и что-то невидимое звенит в воздухе. Поворот; депо, в котором напитывались жаром троллейбусы с опущенными рогами; парк за забором, отчего-то так и не открывшийся; перекресток и Катин дом; а вот и она стоит, в желтых шортах и полосатой майке, у нее тоже «Стелс», только новее.