Фантомный синдром

Глава 1

Серая вязкая мгла застилает мой путь, смыкаясь со всех сторон, стоит мне лишь шелохнуться. Боясь коснуться чего-то страшного, я вытягиваю руку вперед, и пальцы тут же тонут в густом тумане, быстро ползущем к запястью. Я иду медленно, почти вслепую, осторожно ощупывая босыми ногами бугристую землю и обходя темные деревья, вдруг всплывающие из ниоткуда.

Не опуская левую руку, затекшую от напряжения, правой я с трудом втыкаю в холодную твердую почву тяжелую лопату, подтягиваясь к ней всем телом, чтобы сделать очередной крошечный шаг. В ладонь впиваются заусеницы шероховатого черенка, будто заставляя меня бросить свою единственную опору, а ноги ноют, гудят, предательски тянут вниз, умоляя остановиться, сдаться, подчинившись туману, позволив ему поглотить меня целиком. Но в голове глухим молотом стучит: «Иди. Иди. Иди».

С висков давит так, словно их сжимают горячими чугунными щипцами. Мне трудно дышать, в груди тяжесть, сил почти нет. Онемевшими пальцами я отираю липкий пот со лба, убирая с глаз взмокшую челку. Мучительно вглядываюсь сквозь мутные силуэты деревьев в студенистую завесу и… вдруг она отступает, рассеивается.

Сквозь поредевшую мглу я различаю темную фигуру: высокий широкоплечий человек стремительно приближается ко мне, и этого мужчину я узнала бы из тысячи. Бросив лопату, забыв об усталости, я мчусь к нему навстречу, сердце бешено колотится, заходясь от счастья, и вот уже сильные руки подхватывают меня и кружат, кружат, кружат, а я не могу оторваться от этих небесно-голубых глаз, в которых искрится знакомая смешинка. «Ты нашлась, душа моя!» – радостно восклицает мужчина. «Дедушка-а-а…» – выдыхаю я, когда он наконец осторожно опускает меня на землю и сам присаживается на корточки рядом. «Устала, родная, ношу-то свою тяжкую нести? – ласково спрашивает дед, кивая в сторону лопаты. – Ну ничего, она нам пригодится, вот увидишь».

Дедушка поднимается, берет увесистую лопату как пушинку и раз за разом легко вонзает ее в замерзший грунт, ставший вдруг податливым под нажимом стального клинка. Выкопав яму, дед склоняется к тонкому иссохшему саженцу, что лежит неподалеку, бережно подносит его к углублению и опускает вялыми корнями внутрь. Я подхожу ближе, смотрю на деревце и не могу поверить своим глазам: полумертвые корни вдруг наполняются силой, стремительно врастая в глинистую почву; ствол саженца крепнет; на голых ветках, быстро удлиняющихся, зарождаются бутончики, тут же превращаясь в пышные розоватые цветки и затем вызревая в крупные ярко-багряные яблоки с блестящими боками. «Помни об этой яблоньке, душа моя. Помни…» – говорит дед, грустно улыбаясь.

Я непонимающе смотрю на помрачневшего дедушку и опускаю взгляд на его руку, что держит ствол окрепшего дерева: она дрожит, темнеет, истончается, постепенно лишаясь плоти, и наконец от нее остаются только голые кости, медленно тлеющие и осыпающиеся на землю белым прахом. Я боюсь поднять глаза на деда, боюсь того, что могу увидеть вместо его лица.

Пальцы мои немеют, в груди камнем застывает вдох, а сердце словно сжимает стальной кулак – бешено заколотившись в попытке вырваться, оно вдруг смиряется и бьется все реже: тук-тук-тук-тук… тук-тук… тук… И наступает тишина. Лишь еле слышно падают к подножию яблони белые пушистые хлопья – то ли дедушкиной светлой души, то ли странного искристого снега. И тело мое, безвольное, ватное, оседает за ним вслед…

***

– Лера-а-а, вставай! Ну давай же, скорее, поднимайся!

Холодная рука схватила меня за плечо и с силой затрясла, а затем тонкие пальцы коснулись моих век, пытаясь их разомкнуть. Я с трудом разлепила глаза, приподняв голову над подушкой: старшая сестра нависла надо мной, нахмурив брови, – по ее лицу было понятно, что случилось что-то нехорошее.

– В школу проспали? Или что? – испуганно прошептала я, взглянув на полутемное окно.

– На сегодня школа отменяется… – тяжело вздохнула Ника и, понизив голос, добавила: – Мама ушла к бабушке, и нам надо собираться. Дед умер.

Я оцепенела, не веря своим ушам. Голова гудела, в горле застыл ком, во рту вдруг стало сухо, и я могла только умоляюще смотреть на сестру, все еще надеясь, что это неправда, какая-то глупая, дурацкая шутка…

– Н-нет… – еле выдавила я из себя: язык не слушался, слов не находилось. Машинально я всем телом вжалась в дедушкину байковую рубашку, в которой уснула вчера. Мне дико захотелось хотя бы так ощутить ее хозяина.

– Лера, мне жаль, но дедушка умер, – повторила Ника. – Это случилось ночью. Сердце остановилось. Мама сказала, бабушке очень плохо, надо идти к ней, чтоб хоть как-то отвлечь, да и помочь надо будет, с похоронами-то… Только одеться нужно теплее: снег наконец-то выпал, на улице очень холодно.

Медленно встав с кровати, не ощущая ватных ног, я подошла к окну, за которым начинало светать. Стекло заиндевело, но сквозь ледяные узорчатые разводы было видно, что все кругом запорошило снегом и от нашего подъезда через двор тянулись глубокие следы – наверное, мамины. На землю, совершенно голую с начала января, а теперь укрытую блестящим белым одеялом, с неба продолжали падать пушистые крупные хлопья, и я живо вспомнила свое ночное видение, невольно содрогнувшись. Тук-тук. Тук-тук. Тук… Сердце сжалось, дрогнуло и затихло. Как тогда, во сне. Я машинально приложила все еще покалывающую ладонь к груди – фу-ух, вроде что-то там бьется. Но тут же испугалась другому ощущению: щеку больно обожгла слеза, быстро скатившаяся к подбородку и затем с гулким звуком капнувшая на подоконник. В ухо кто-то шепнул: «Помни».

Я резко обернулась. Сестра стояла у шкафа и плакала, жалобно всхлипывая, но при этом все же копошилась в одежде на полках, что-то ища.

– Ник, – тихо окликнула я ее, – мне снился странный сон, про дедушку… и…

– Давай потом расскажешь, Лерочка, – перебила меня сестра. – Сейчас не до этого: много дел предстоит, надо все организовать, устроить, ведь бабушка сама не сможет, а маме нужна наша помощь. Нам надо собраться с силами и поторопиться, а я никак не найду эти дурацкие свитера с горлом!

Сестра со злостью стукнула дверцу шкафа, и с верхней полки на нее свалились две пухлые вязаные водолазки, совершенно одинаковые, такие, что мы с Никой часто путали, какая из них ее, а какая – моя. Мама всегда старалась одевать нас в похожие вещи, хотя мы с сестрой разительно отличались друг от друга и внешне, и по характеру.

Ника была точной маминой копией: белокурая, голубоглазая, щупленькая, невысокая – она едва дотягивала мне до переносицы, хотя и была старше на два года. Я же с детства считалась девочкой крупной и в свои тринадцать лет больше походила на старшеклассницу. На мир я смотрела зелеными глазами из-под темной вечно взлохмаченной челки, жалея, что не могу закрыться ею от людей вовсе. Мне хватало собственной вселенной – в книгах, фильмах, воображении, и своими эмоциями я редко с кем делилась. Ника же всегда стремилась к общению, легко контактировала с окружающими, была активна и деятельна. Она запросто, никого не стесняясь, выражала свои чувства, громко, от души смеясь и заражая своим хохотом других, когда было весело, и заливаясь горькими слезами, если было грустно.

Мне казалось, что мы с Никой как два небесных явления одной природы, но разной сути: она – воздушное облачко, пропускающее солнечные лучи через себя и щедро одаряющее теплом и светом всех вокруг, ну а я – хмурая туча, грозящая вот-вот разразиться хлестким ливнем, но почему-то скупящаяся даже на дождинку… Вот и сейчас, узнав о смерти деда, я никак не могла выплеснуть бурю чувств, бушующих внутри, а Ника, дав эмоциям полную свободу и вволю нарыдавшись, словно перезарядилась и уже была готова действовать.

– Так, ну-ка одевайся побыстрее, – скомандовала сестра, бросив мне водолазку, – и выдвигаемся к бабушке. Пока дойдем, может, уже и другие родственники подтянутся – будет не так страшно.

***

Оказавшись около квартиры бабушки, мы переглянулись и обе прислонились к двери, прислушиваясь. Внутри было непривычно тихо, и когда Ника нажала на звонок, его трель, казалось, раздалась на весь подъезд. Нам открыла заплаканная мама, обняла нас и молча удалилась в зал. Мы разулись и последовали за ней.

На диване у балкона сидела поникшая бабушка, в ее растрепанных черных волосах в утреннем свете поблескивала седина, словно голова была припорошена снегом, что все еще падал за окном. Бабушка обернулась, взглянув на нас глазами, полными слез, и медленно кивнула, сжав дрожащие губы. Мы подошли и приникли к ней с двух сторон, не зная, что сказать, но пытаясь утешить ее хотя бы своими прикосновениями. Бабушка всхлипнула и запричитала:

– Нету больше дедушки вашего, девочки, увезли его уже, забрали у меня… Отняли моего Володю, и как же я теперь? Совсем одна-а-а, без него?.. Уйду к нему, уйду! Ох, скорей бы!

Ника испуганно покосилась на бабушку и затараторила:

– Ну что ты такое говоришь, ба? Ты нужна нам, и не выдумывай – жить тебе еще да жить, а дедушка… Царствие небесное ему, мы его всегда будем помнить, но ведь ты не одна – мы рядом, все вместе, и тебя не бросим.

Сестра и мама еще долго успокаивали бабушку, находя все новые и новые утешения и жизнеутверждающие аргументы, а я, не в силах вымолвить и слова, будто оцепенела, уставившись на большую пиалу, что стояла на тумбе у пустой кровати деда в соседней комнате. По краю черной глиняной чаши вился узор из тонких веточек с розоватыми пышными цветами, и над ними возвышались яблоки – крупные, блестящие, ярко-багряные. Точно такие, как в моем сне.

***

Дедушка умер девятнадцатого января 2016 года, и то утро стало в моей жизни самым черным, несмотря на то, что кругом было белым-бело. Снег сыпался с неба так часто и обильно, будто хотел щедро компенсировать свое отсутствие в последние три недели. Но особенно расстарался он в день похорон дедушки, словно пытался заморозить мою и без того заледеневшую душу.

Я все смотрела на тщедушное тело в гробу, обложенное искусственными вычурными цветами, и никак не могла поверить, что этот истощенный мужчина с узловатыми пальцами, скрещенными на худой груди, и есть мой дед – некогда крупный, статный, широкоплечий, каким я привыкла его видеть.

Еще настороженнее я вглядывалась в лицо дедушки, больше похожее на нелепую восковую маску, сделанную небрежно, будто неумелым, бездарным мастером. Я не узнавала деда – со впалыми щеками, заостренным носом, синюшными губами он казался мне совершенно чужим человеком.

«Куда делась ямочка на подбородке? И складка у переносицы? А волевой подбородок? Где он?! Какое-то бесформенное, помятое лицо…» – недоумевала я, стесняясь спросить обо всем этом маму или тем более бабушку. Они обе, как и остальные наши родственники, будто вовсе не замечали, что хоронят совершенно другого, какого-то постороннего мужчину.

В конце концов, умом понимая, что столько взрослых не могут ошибаться, я все же предпочла думать, что в глубокую яму закопали именно чужого старичка, а мой дедушка просто куда-то уехал – может, подлечиться, встретиться со своими давними друзьями, ну или еще по каким-то делам. Или же он вообще каким-то невероятным образом взял и переместился в мои сны, но уж точно не остался лежать в могиле под холодной землей, укрытой снежным покрывалом.

***

Вечером я рассказала Нике о своем странном видении про деда – первом в моей жизни сне, в котором я ощущала себя и все вокруг настолько реалистично.

– Вот же фантазерка! – хмыкнула сестра и тут же, словно испугавшись, что я обижусь, погладила меня по голове и ласково сказала: – Лер, просто ты сильно переживаешь, но не плачешь, не даешь выхода своим волнениям… Вот твои эмоции и отражаются в твоем же воображении, только несколько иначе, ведь надо же им хоть как-то проявляться, понимаешь? Дедушка неважно себя чувствовал в последнее время, и ты беспокоилась о нем, но ничем не могла помочь. Поэтому во сне подсознание нарисовало тебе деда счастливым и здоровым, каким он был раньше, каким ты хотела бы видеть его наяву.

Ника зачитывалась книгами по психологии и большинство вещей старалась объяснять именно с этой позиции, совершенно не веря в мистику. Только вот ход ее мыслей меня совсем не устраивал.

– Ник, ну а физические ощущения? – не унималась я. – Во сне я реально задыхалась, руки немели, а сердце… оно то бешено колотилось, то сжималось и затихало, как будто вот-вот прекратит биться. А ведь дедушка… Он же умер от остановки сердца…

Сестра нахмурилась на миг, но тут же нашлась что ответить:

– Слушай, я, конечно, пока еще не великий психолог и в медицине разбираюсь не очень, но, кажется, и тут есть вполне логичное объяснение, – улыбнулась она. – Знаешь, есть такое понятие – фантомный болевой синдром. Ну, например, когда у человека ампутирована рука или нога, а он как будто продолжает чувствовать в них боль…

– При чем тут… – попыталась было возмутиться я, но Ника перебила меня, поспешив продолжить свою мысль.

– Погоди, Лер, не кипятись, – выпалила сестра, приложив ладонь к моим губам, не давая мне вымолвить и слова. – Я не знаю, как это называется по-научному, но, думаю, ты как бы ощущала нечто подобное фантомным болям, только немного в другой плоскости. В комнате нашей было душновато, да ты еще и спала в неудобной позе, почти уткнувшись в подушку, с заломленными руками – я же видела это, когда подошла тебя будить. Ну вот… Твое тело просто сигнализировало тебе о том, что ему плохо… И дедушкина смерть тут совсем не при чем, не могла ты чувствовать его физические ощущения в этот момент, такого не бывает.

– То есть ты хочешь сказать, что во сне мой организм зеркалил собственный физический дискомфорт, а разум – душевный? – прищурилась я с недоверием.

– Именно! – торжествующе воскликнула Ника. – Ты красиво выразилась, сестричка, правильно уловив суть, ведь сны – это всего лишь отражение нашего состояния, телесного и эмоционального!

Рассуждения Ники выглядели довольно логичными, но все же что-то во мне сопротивлялось, не хотело принимать ее выводы, и я отправилась в зал, к маме. Она внимательно выслушала мою историю, порылась в своем старом соннике и сказала:

– Знаешь, иногда наши сны символизируют что-то и даже предвещают некие события: люди давно это подметили, но толкуют видения по-разному и не в прямом значении, а в переносном. В моем соннике написано, что копать во сне землю – это к смерти, к похоронам, – вздохнула мама. – А снег… Снег к новостям. Но уж точно не к тому, что к утру и впрямь все заметет – погоду и синоптики-то не всегда верно прогнозируют, что уж говорить про девочек-школьниц, у которых к тому же хромает успеваемость по всем предметам.

– А как же дерево, мам? – все еще не сдавалась я, проигнорировав намек на мои плохие оценки. – И яблоки? Красные, точно такие, как в моем сне? Они лежали в глиняной миске у деда на тумбочке…

– Это просто совпадение, дочь. Дедушка любил фрукты, и яблоки в том числе, ты прекрасно это знаешь. А черная чаша с узорами из веточек – да мало ли, может, запомнилась она тебе когда-то, а потом вот и приснилась в виде саженца с розоватыми цветочками, созревшими в плоды. Ну или…

– Или что? – встрепенулась я, с надеждой заглядывая в мамины глаза – небесно-голубые, со знакомой искринкой, как у деда.

– Все символично, Лер… – грустно улыбнулась она. – Дедушка – глава нашего рода, он посадил вместе с бабушкой семейное древо, пустившее корни и разветвившееся, мы с вами – и есть его продолжения, частички, плоды, в которых смешались гены обоих «садовников». Тебе, кстати, больше досталось от бабушки: ты очень похожа на нее в юности, – ласково сказала мама, взъерошив мою черную челку. – Может, поэтому дед и выделял тебя, любил сильнее остальных. Нам всем будет очень не хватать его. Но я рада, что ты переживаешь эту утрату достойно. Я боялась, что тебе будет труднее всех принять его уход, смириться с этим…

Мама всхлипнула, а я опустила глаза, испугавшись, что она поймет по моему взгляду, что я вовсе не смирилась со смертью деда, а просто не поверила в нее.

– Только, пожалуйста, не говори об этом своем сне бабушке, не расстраивай ее, она и так еле держится, – попросила мама.

Кивнув, я обняла ее, чмокнула в щеку и направилась в нашу с сестрой комнату.

***

Ника уже спала. Чтобы не разбудить ее, я тихонько, на цыпочках, подошла к подоконнику и едва не обожглась коленками о горячую батарею: топили так сильно, будто мороз лютовал не на улице, а в самих квартирах. В комнате было невероятно душно. Я приоткрыла форточку, улеглась на свою кровать и стала смотреть в окно.

Уличный фонарь разрезал темноту лучом тусклого света, в котором искрились большие снежинки, медленно кружащиеся в воздухе. Они смешивались друг с другом, превращаясь в крупные хлопья, оседающие вниз мягко, плавно, словно танцуя загадочный зимний танец. Я следила за ними взглядом, веки мои тяжелели, опускаясь все ниже и ниже, и наконец сомкнулись совсем. Я погрузилась в сон.

***

Снова туман. Он обвивает меня плотным серым коконом, сковывающим движения. Но я знаю, что надо идти вперед, чтобы найти деда и его яблоню, и сильнее сжимаю черенок лопаты, опять оказавшейся при мне. Я уже не опираюсь на нее, а просто тащу за собой, чувствуя, что она зачем-то нужна. Шаг, другой, третий. Не видно ни зги, даже редкие деревья тонут в густом полумраке, возникая передо мной внезапно, пугая этим появлением и вновь исчезая позади. Напряженно всматриваясь в каждый ствол, я надеюсь угадать ту самую яблоню, но попадается все не то: кора сухая и безжизненная, а голые ветки без всякого намека на листву или плоды тянутся вверх и вязнут в непроглядном мутном куполе.

Я иду долго, очень долго, думая лишь о дедушке, но мгла все не рассеивается, а только сгущается еще больше, будто пытаясь напрочь запутать меня, поглотить, не дать отыскать того, кого я так хочу увидеть. Отчаявшись встретить знакомую фигуру, я со злостью втыкаю лопату в твердую землю: клинок входит в нее едва ли на четверть, я со всей мочи нажимаю на него голой ступней, пытаясь вдавить глубже, но мерзлая почва не поддается, а пятка гудит от холода и боли. Я снова и снова стараюсь выкопать яму, в надежде найти в ней хоть какой-то дедушкин след – пусть даже его гроб или корни той самой яблони, но все тщетно: стоит мне вытащить лопату из грунта, как тот смыкается, не позволяя нарушить свою целостность…

Выбившись наконец из сил, я опускаюсь на студеную землю. Хочется плакать, но одинокая слеза, скатившись до подбородка, застыла на нем сосулькой. Я пытаюсь крикнуть, но не могу: горло заиндевело, язык онемел. Я не слышу даже собственного дыхания и больше не в состоянии шелохнуться – тело будто окоченело и вот-вот вмерзнет в ледяной туман, слившись с ним в единое целое…

***

– Лера, очнись! Лера, Лера! – донесся до моего сознания тонкий встревоженный голос.

Чья-то рука снова трясла меня за плечо. Мои веки дрогнули и разомкнулись.

– Ты с ума сошла, что ли?! – возмущенно шипела сестра. – Посмотри, что ты натворила: полкомнаты в снегу, у нас холодрыга как на улице! Зачем форточку открыла, дуреха?! Хорошо хоть, я под одеялом была, а вот ты заснула прямо на покрывале, вся как ледышка теперь. Ну-ка быстро вставай, беги в ванную, под горячий душ – и растираться. Не хватало еще заболеть!

Меня и впрямь колотило от холода. Голова гудела, руки и ноги не слушались. Я недоуменно огляделась: форточка была уже закрыта, но на подоконнике лежал внушительный сугробик и от него тянулась снежная дорожка почти до моей кровати, стоящей ближе к окну, чем кровать сестры. Видимо, ночью поднялся ветер, он-то и открыл форточку настежь и намел в нашу комнату столько снега, сколько успел, пока рано утром не проснулась Ника. Со свойственной ей энергичностью, сестра сгребала теперь с подоконника все это белое нашествие в большое ведро, сердито поглядывая в мою сторону.

– Ник… – жалобно начала я. – Мне снова снилось то странное поле. И я замерзла в нем чуть ли не намертво…

– Ну? И что я говорила? Фантомный синдром, а все оттого, что кому-то ночью было слишком жарко в комнате, и этот «кто-то» устроил тут настоящую Арктику, – усмехнулась Ника. – В ванную, быстро! – шикнула она, сверкнув на меня голубыми глазами, и я, мигом накинув на себя байковый халат, вышмыгнула из комнаты.

…Теплые струи воды стекали по моему телу, согревая кожу, но на душе было по-прежнему зябко, невероятно погано. Я тосковала по деду, и, хотя отказывалась верить в его смерть, горечь и обида переполняли меня: как, как он мог вот так просто взять и покинуть меня, исчезнуть, спрятаться куда-то?! Оставить меня и в этом, настоящем мире, и в мире моих туманных снов? Яблоню посадил – и та пропала, нет ее нигде, сколько бы ни блуждала я в этом странном бесконечном поле среди бесплодных темных деревьев под серым необъятным колпаком. Там нет ничего. И никого. Только я одна и моя боль, не проходящая даже после пробуждения.

Выключив воду, я обтерлась махровым полотенцем, высушила волосы и поплелась на кухню, из которой доносился запах яичницы. Мама уже ушла на работу, а Ника суетилась над плитой, гремя сковородкой и чайником. Увидев меня, она мило улыбнулась, будто и не было никакого ЧП с открытой форточкой, и привычно затараторила:

– Так-с, ну вот, завтрак готов – ешь скорее, и погнали в школу, а то опоздаем.

Я послушно уселась за стол, затолкнула в себя пару кусочков яичницы, отпила кофе. Ника нетерпеливо смотрела на меня и демонстративно постукивала пальцем по своим наручным часам. Глубоко вздохнув, я отставила тарелку в сторону и отправилась одеваться.

Глава 2

Дни тянулись невзрачной серой лентой: школа-дом, дом-школа, снова дом… Уроки, уборка в комнате, опять уроки, вечерами бездумное чтение книг, которые вдруг стали мне неинтересны, а по выходным тяжелые походы к бабушке. Тяжелые, потому что каждый предмет в ее квартире напоминал о дедушке, и с его смертью бабушка будто погасла и жила на автомате, как молчаливый робот, которому неведомы никакие чувства, кроме всепоглощающей скорби, ну а я была точно такой же, и когда мы встречались, атмосфера и вовсе становилась невыносимо гнетущей. Потом я вновь возвращалась к своим незатейливым алгоритмам и маршрутам, механически выполняя кем-то заложенные в мой разум функции, по будням курсируя между домом и школой, а по выходным опять приходя к бабушке и погружаясь в скорбь. И так по кругу.

Мама часто задерживалась на работе, в своем ателье, домой приходила уставшая, печальная, но, даже не отдохнув, снова садилась что-то шить на своей старенькой швейной машинке, которая тарахтела до самой полуночи, а то и дольше. Мама тоже напоминала мне робота, только запрограммированного на выполнение других задач, более технологичных и трудоемких в отличие от наших с бабушкой.

Сестра же моя постоянно пропадала на каких-то бесконечных семинарах, секциях и кружках, а вечерами тоннами поглощала учебники, немного сердясь, если ее что-то отвлекало, и тут же вновь с головой погружаясь в свои толстенные фолианты. Ника была, пожалуй, самым интересным экземплярчиком из всей нашей роботизированной семьи: заточенным на беспрерывное получение знаний, обладающим неисчерпаемым запасом позитива и энергии, и порой мне казалось, что подпитывалась она этой энергией как раз читая свои заумные книжки. Да-да. Стоило моей сестре засесть за какой-нибудь учебник, как ее лицо сразу приобретало донельзя просветленный вид, будто Ника коннектилась со страницами и с их помощью заряжала свой внутренний аккумулятор.

Пока мама беспрестанно работала, а Ника усердно грызла гранит науки, я, как и бабушка, продолжала пребывать в унылой прострации, избегая даже общения с подружками. Ну конечно, они у меня были, несмотря на мою природную замкнутость. Раньше мы часто гуляли, ходили на каток, в кино или парк, но теперь это все казалось мне никчемным и совершенно бессмысленным. Я была под корень подкошена своим горем, и занимало меня только одно – мои загадочные сны, участившиеся после смерти деда. В них я пыталась отыскать если уже не дедушку или ту самую волшебную яблоню, то хоть какую-то зацепку, хоть какой-то намек на то, зачем я в принципе почти каждую ночь оказываюсь в этом туманном пространстве, босоногая, да еще и с тяжеленной лопатой с шероховатым черенком.

Сны мои были донельзя однообразны: я бродила по пустому полю, изредка натыкаясь на деревья, терпя ноющую боль в висках, руках и ногах, уже без страха, но все еще с надеждой встретить хоть кого-то. Ориентироваться на местности было невозможно, ведь каждый раз, засыпая, я оказывалась окутана все тем же вязким туманом, не понимая, с какой именно точки начинаю путь, и единственное, что мне оставалось, это пытаться менять вектор движения. Иногда я шла вперед, иногда влево или вправо, пробовала идти и в обратную сторону, развернувшись вспять в самом начале сна. Но результат всегда был один и тот же – нулевой: я не видела никого и ничего, кроме темных стволов деревьев, чьи кроны прятались в тумане где-то там, вверху. Все мои перемещения были тщетны.