Заговор Ван Гога

Зал потихоньку заполнялся участниками торгов, причем было похоже, что многие из них встречаются далеко не в первый раз. Пара мужчин в белых одеяниях арабских шейхов и весьма многочисленная группа японцев уже несколько минут обменивались взаимными поклонами. «Сегодня я вас проучу!» – раздался откуда-то сбоку голос с техасским акцентом, и Хенсон увидел, как некий толстяк энергично трясет руку худощавого человека, чьи манеры и невозмутимый вид выдавали в нем представителя высшего британского общества. На секунду Мартину показалось, что он видит перед собой принца Эндрю, хотя человек выглядел куда старше. Должно быть, один из родственников королевской семьи.

– Молодой человек! Молодой человек!

Минский вырвался-таки из обступившей его толпы и направлялся к Хенсону.

– Получилось наконец! Что ж, я очень рад. Прекрасный день, не находите?

Старик огляделся вокруг, будто разыскивая потерянную вещь.

– Через несколько часов вы станете очень богатым человеком, мистер Минский.

– Ах, да-да, – ответил тот. – Но на что мне эти деньги? Посмотрите на меня. Я могу приобрести новую кровать, хотя ни за какую цену не куплю безмятежный сон, а? Или могу найти себе подружку-кинозвезду… как там бишь ее? Анна что-то такое… Ну а потом? Умереть от надрыва? Это, знаете ли, сильно меняет дело, когда тебя ждет пробуждение на том свете… Впрочем, я не к тому, что смерть меня пугает.

Хенсон улыбнулся:

– А я-то думал, что вы все-таки ее себе оставите. Честно говоря, приглашение меня несколько удивило.

– Так ведь это все страховая компания! Вы даже не представляете! Мне пришлось бы жить в стальной клетке! А потом, Винсент когда-то висел в комнате моего дядюшки Федора. Любой мог получить удовольствие от картины, чему-то научиться… И вот почему я решил ее продать. При условии, что она должна находиться в постоянной экспозиции. Картина принадлежит не мне, а всему человечеству.

– Вы добрый человек, мистер Минский.

Старик отмахнулся от комплимента, как от фотовспышки.

– А-а… Мистер Законник, мои адвокат, говорит, что это плохо отразится на цене. А по мне миллионом больше, миллионом меньше… Тьфу! Ничего, свою долю он получит. – Минский притянул Хенсона за лацкан. – Собираюсь отдать все на синагоги. Знаете, такие с худыми крышами и так далее…

– Здорово, – ответил Хенсон.

– Но только между нами, ладно? Не то слетятся, как мухи.

Хенсон жестом показал, что запирает рот на замок.

– Ну так и где же прекрасноликая мисс Горен? – сменил тему Минский.

– Вернулась в Израиль.

– Хм-м. Я-то думал, она с вами работает.

– Увы. В том деле у нее были свои интересы, а потом сильно захворала ее мать.

– А ведь я и ей выслал приглашение.

– Ей и тогда было очень трудно вырваться.

Минский кивнул, потом снова ухватил Хенсона за лацкан.

– Ради нее, – подмигнув, шепнул он, – я был бы не прочь помереть от натуги, хе-хе!

Хенсон слабо улыбнулся, надломил бровь и дернул плечом.

Минский игриво пихнул его в живот.

– Что это с тобой, паренек? Хорошенькую евреечку готов пустить побоку?

– Да как сказать…

– Ну, меня-то не проведешь!

Тут к ним подошел Вестон с какой-то пожилой дамой в соболиной шубе. Адвокат мельком пожал Хенсону руку и тут же завел с Минским разговор насчет некоего культурного фонда.

«Мухи», – подумал Хенсон. Он медленно побрел прочь, размышляя, не взять ли бокальчик шампанского. Да уж, с Эсфирью как-то неуклюже вышло. А впрочем, что он мог сделать? Он же пытался привлечь ее для работы, а вовсе не в качестве подружки. После расставания в аэропорту Схипхол он раза четыре пробовал ей дозвониться. В первый раз никто не поднял трубку, а потом постоянно включался автоответчик. Она все-таки перезвонила, но только секретарю: «Мисс Горен просит передать мистеру Хенсону благодарность за предложение, однако свое решение она менять не станет»…

Участники торгов все еще прибывали, когда в дверях зала аукциона появился мужчина во фраке.

– Дамы и господа, начинаем через пятнадцать минут! Ожидается, что работа продлится долго, поэтому просим всех быть как можно пунктуальнее.

Он повторил свое объявление по-французски и уже начал говорить на немецком, как вдруг локтя Хенсона коснулась чья-то узкая рука в коричневой перчатке.

Он понял сразу. Эсфирь. Повернув голову, он увидел, что ее темные глаза даже еще прекраснее, чем ему представлялось по памяти.

– Боже ты мой! Приехала-таки!

Девушка еще раз пожала ему локоть, потом притянула к себе и на долю секунды обняла. Легкий лимонный аромат. Возле самой мочки уха.

– Знаешь, я так рад тебя видеть! – сказал Хенсон. – Минский только что тобой интересовался.

– Да я сама решилась в последнюю секунду…

– Как матушка?

– Умерла месяц назад.

– Мне очень жаль…

Эсфирь потупилась и добавила:

– По крайней мере, она не страдала.

– Это хорошо…

– Нам надо поговорить. – И девушка вновь взяла его за руку.

– А что такое?

– Наедине. Тут есть свободная комната?

Хенсон посмотрел вокруг, отыскивая кого-нибудь из официантов:

– Подожди-ка, я узнаю.

Спустя несколько минут один из сотрудников «Сотбис» отпер для них переговорную комнату в боковом коридоре и пояснил, что выходить из нее надо через правую дверь и что остальные помещения для посетителей сегодня закрыты. Хенсону удалось договориться просто потому, что он выдал себя с девушкой за участников торгов, которым необходимо обсудить ценовое предложение.

Эсфирь, одетая в плотно облегающие черные брюки и коричневое кожаное пальто, выглядела так, словно прибыла прямиком из аэропорта. С ней был кожаный портфель на длинном ремешке, перекинутом через плечо. Когда девушка вошла внутрь, в глаза Хенсону бросилось ее напряжение: стоило только захлопнуть дверь, как она резко повернулась, словно ждала нападения.

– Что случилось? – спросил он.

На секунду ему почудилось, будто ей кто-то угрожал и она ждет появления друзей Манфреда Штока.

Эсфирь упала в кресло и сбросила портфель на пол:

– Почитай.

Она расстегнула латунные замки и выложила на столик какую-то книгу в потертом матерчатом переплете. По своему размеру книга напоминала типичное массовое издание. Никаких надписей ни на корешке, ни на обложке, из-под которой выглядывали какие-то надорванные бумажки. Чтобы книга не рассыпалась, ее стягивала резиновая лента, заодно прижимавшая некий конверт. Эсфирь вытащила его и протянула Хенсону.

– Что это? – спросил он.

– Читай, – повторила девушка.

На конверте шла надпись, сделанная наклонным почерком: «Прошу, ПОЖАЛУЙСТА, прочти это!»

Хенсон недоуменно взглянул на Эсфирь.

– Читай же!

«Я знаю, ты меня ненавидишь, и с этим ничего не поделаешь, что бы я ни говорил. Но, прежде чем я умру, ты должна все узнать. Не ради меня. Ради тебя самой. Пожалуйста, прочти то, что я подготовил. Я бы и сам тебе все рассказал, если бы только ты приехала. Нет, я тебя не виню, хотя и приходится теперь пересылать эти записи по почте. Времени у меня осталось очень мало. Рак почти добрался до сердца. Врачи говорят, мне нужно в больницу, но я не хочу умирать там и поэтому остался дома. Я знаю, что никогда тебя не увижу. Что же, поделом. А самому себе я никогда не врал».

– Слушай, это же от твоего отца…

Эсфирь хотела было что-то ответить, но поперек горла встал комок, так что она просто кивнула, закусив губу. Хенсон подвинул стул, чтобы на бумагу падало больше света.

«Раз у меня осталось всего-то несколько дней или в лучшем случае пара недель, я вот-вот должен дать начало целой цепи событий. Вместо того чтобы вручить тебе этот дневник, так сказать, лично, я решил послать его по почте. Сразу после этого надо будет кое-кому позвонить и закончить наконец с делом, тянущимся полсотни лет. Жирная сволочь изрядно удивится, когда узнает, что я все-таки выжил. Надеюсь, он от такой новости сдохнет на месте. Впрочем, главное здесь, чтобы на свет выплыли те вещи, о которых ты узнаешь из моего дневника. Я уверен, что ты примешь правильное решение».

– «Жирная сволочь» – это, должно быть, Турн, – заметил Хенсон. – Телефонная распечатка этот звонок подтверждает.

– Значит, потом Турн сообщил Манфреду Штоку.

– А тот прислал своего сынка-головореза.

– О, если б только я приехала пораньше… – Эсфирь закрыла лицо руками.

«В дневнике ты найдешь полное объяснение моего поведения, из-за которого твоя мать, лучшая из женщин, когда-либо созданных Господом Богом, горько страдала. Понимаешь, в ту пору я думал, что это выше моих сил – позволить так мучиться вам обеим. Ведь они могли убить твою маму. Могли убить и тебя, просто в отместку мне. Эти типы способны на все. Как еврейка, ты должна понимать это лучше кого бы то ни было. Ты знаешь, что они всегда рядом, прячутся в толпе, выдавая себя за нормальных людей.

Мне хочется рассказать так много, но – увы, ничего не выйдет. Даже если бы ты была здесь, мое сердце настолько переполнено раскаянием, воспоминаниями и чувствами, что и тысяча лет разговоров не облегчат мне душу. Какой же прелестной малышкой ты была, о моя Эсфирь! Я знал, что ты превратишься в красавицу. Я помню, как держал тебя на руках и пытался представить, какой женщиной ты станешь. Конечно, как Роза. Даже вся та жестокость, что выпала на долю твоей матери в жизни, не смогла стереть ее красоту. Ничто не смогло ее похитить. А какой сильной она была! Какой сильной! Никто и ничто не способно ее сломить. И все же… все же потом мне пришлось отослать вас обеих. Я страдал. Днем и ночью, во сне и наяву – я страдал, но знал, что и мне надо быть таким же сильным. Сильным, как моя Роза. Таким же сильным, какой станет моя дочь, когда вырастет.

Ты, может быть, ненавидишь меня за эти слова, но я все равно люблю вас обеих. Люблю ничуть не меньше, чем в тот день, когда вы уехали. Может быть, даже больше. Не знаю, веришь ли ты или нет, но это правда. Я знаю, что наделал страшных ошибок и плохо справился с делом, однако все-таки сумел удержать их подальше от вас. Да, моя принцесса, не повезло тебе с отцом, так что теперь я сделаю все, чтобы хоть как-то это исправить. Потому что я знаю, как повезло мне с дочерью, пусть даже ты была рядом лишь несколько месяцев».

Сначала он подписался «Твой отец», потом перечеркнул оба слова и поставил просто «Сэмюель Мейер».

– Ничего себе… – негромко сказал Хенсон. – Ты где это раздобыла? И когда? Ты уверена, что это от него?

– Уверена, – тяжело вздохнув, ответила девушка. – По дневнику видно.

– Да, но как он к тебе попал? По почте прислали? А почему так долго шло?

Эсфирь смахнула с лица прядь волос.

– Пока я не позвонила из аэропорта, отец не знал, что я еду. Он уже выслал дневник на имя Розы Горен. Его доставили в дом престарелых, и там, наверное, кто-то из персонала просто положил пакет в шкаф. Мать умерла через шесть недель после моего возвращения из Амстердама. Все ее вещи собрали в коробку, а я… в общем, я никак не могла себя заставить туда зайти. Несколько месяцев. У нее ведь ничего не было с собой. Только… – здесь Эсфирь опять вздохнула, – только маленькая стеклянная лошадка, но кто-то ее забрал себе, так что в больнице оставалась одна моя фотография и немного вещей. Я чуть было не отдала всю коробку. Открыла ее в самый последний момент.

Хенсон кивнул, вернул письмо на столик и обеими руками легонько сжал плечи Эсфирь. Она накрыла ладонями его пальцы. Девушка просто сидела и безмолвно, сухими невидящими глазами смотрела себе на колени.

– А дневник можно почитать? – мягко спросил Хенсон.

– Да это даже не дневник. Он просто написал о своей жизни сразу после приезда в Америку. А ближе к концу кое-что туда добавил.

Продолжая стискивать Мартину пальцы, Эсфирь рассказала историю своего отца.

Сэмюель Мейер родился в Меце, в семье повара. Свою юность Сэмюель провел в Рейнланде, который в ту пору был оккупирован Францией. Эта местность служила постоянным яблоком раздора между соседними странами, однако семейство Мейеров не уехало даже после того, как регион вновь забрала себе Германия. В конечном итоге нацисты начали охоту за евреями и их собственностью. Сэмюель выглядел несколько старше своих лет, был совершенно здоров, поэтому его забрали у родителей, чтобы отправить на принудительные работы. Из поезда он бежал вместе с еще одним пареньком. В них начали стрелять, пустили по следу собак. Когда Мейер почувствовал, что остался один, он оглянулся через плечо и с вершины холма увидел, что полицейский науськивает своих псов, чтобы те веселее рвали живот упавшего товарища. После этого Сэмюель без остановки бежал еще несколько часов, чуть ли не до самого заката, пока наконец не свалился от изнеможения в каком-то поле, преследуемый кошмарными видениями, где звучал лай и с оскаленных морд капала кровавая пена.

Побег все же удался, и он, двигаясь на север, добрался до Бельгии, а оттуда и до Голландии. В дневнике Мейер написал, что к моменту своего появления в Бекберге он успел наполовину превратиться в животное. Спал в канавах или под мостами. Днем прятался, а шел только в темное время суток. Переоделся в чужую одежду, украв ее с бельевых веревок. Питался кормом со скотных дворов, кореньями и тем, что удавалось найти на помойках.

И вот в таком-то опустившемся, нечеловеческом состоянии его и обнаружила пара монахинь из Ордена божественного милосердия, пока Сэмюель спал под каким-то каменным забором. Одна из них говорила по-французски. Угостив юношу печеньем, которое у них было с собой, монахини предложили ему укрыться в монастыре, однако он слишком хорошо помнил, на что способны нацисты, и потому просто испугался. Он убежал, но на следующий день вернулся на то же место. Сестры не пришли, однако запах из школьной кухни был настолько притягателен, что, дождавшись ночи, Сэмюель покинул свое убежище и полез внутрь. Словом, вот так и вышло, что на несколько месяцев он превратился в затворника, не разговаривая ни с кем, кроме этих двух знакомых монахинь. Впрочем, со временем жажда вновь очутиться среди людей оказалась сильнее. Рискуя жизнью, он согласился принять заботу монастырской общины и кое-каких местных фермеров, сострадавших молодому человеку. Как-то раз он даже набрался храбрости и попросил смотрителя музея «Де Грут» подыскать ему работу.

Этот человек иногда сам приносил юноше хлеб, сыр, молоко, а порой и кусочек крольчатины. Сейчас Голландию сжимала лапа Третьего рейха, и война шла полным ходом. Жизнь была трудной у всех, но смотритель делился чем мог. Заодно он предупредил юношу, что его молодой помощник, некий Геррит Биллем Турн, состоит в голландской нацистской партии. Турн порой натыкался на Мейера, однако смотритель выдал его за местного дурачка, незаконнорожденного сына прачки, жившей где-то на окраине. Старик искренне верил, что Турн был просто самовлюбленным выскочкой, толстым мальчишкой, который лез из кожи, чтобы доказать, что и он тоже настоящий мужчина. Он говорил Мейеру, что сам Турн не опасен, в отличие от некоторых его друзей, не говоря уже про приятелей-немцев.

Ошибочность своих взглядов он понял лишь тогда, когда Турн сдал его нацистам, а все потому, что смотритель утаил тот факт, что его жена была наполовину еврейкой. Вместе со всей своей семьей он навечно канул в бездну Берген-Бельзена. Сам же Турн разыграл полное недоумение и даже потрясение после ареста смотрителя, словно не имел к этому никакого отношения. Впрочем, всякий раз, когда речь заходила об этом деле, он не забывал упомянуть про еврейскую кровь смотрителя. Несмотря на полную ложь таких заявлений, многие жители приняли это за истинную причину «перемещения» всей семьи.

Мейер решил было вновь уносить ноги, однако теперь передвигаться по стране стало куда труднее. Турн, считая юношу умственно отсталым, постоянно издевался над ним и напоминал: дескать, его поджидает та же участь, что и смотрителя, – и кидал ему объедки, будто свинье. В голове Сэмюеля все время крутились воспоминания о собаках, рвущих живот того паренька, с которым он вместе бежал. Мейер продолжал выдавать себя за идиота, пока в один злосчастный день Турн не обнаружил его с газетой в руках. В отчаянии Мейер принялся умолять не выдавать его. Более того, он выдумал даже историю, что полиция города Виши якобы ищет его за убийство одного ревнивца. Тут он не просчитался. Толстяк обожал понукать людьми. Турн вообразил, будто у него появился кнут, которым он может заставить Мейера прыгать сквозь горящие обручи.

Поначалу он решил просто попугать Сэмюеля, пока не поймет, каким образом его можно использовать. А потом, как-то ночью, напившись после оскорбительных слов одного из своих местных нацистских начальников, Турн заявился в заброшенную мастерскую. Чуть ли не уткнувшись потной физиономией в нос молодому человеку, он приказал убить своего обидчика, некоего Пита Хума.

– Ты говорил, что кое-кого уже зарезал, да? Вот теперь убей еще одного. И сделай так, будто это месть евреев или коммунистов. Оторви Питу язык. Вырежи ему глаза. Кастрируй, а трофей принеси мне. Да-да, вот именно.

Сэмюель согласился только в надежде выиграть время. Ведь он и понятия не имел, как надо убивать. Увы, на следующий день Турн по-прежнему настаивал на своем. Мейеру пришлось прикинуться, будто тема мести ему хорошо знакома. Он убедил голландца, что куда слаще будет оболгать Пита Хума, объявить его предателем и сдать немцам. Если его прикончить прямо сейчас, утверждал юноша, то в глазах нацистов Хум превратится в своего рода героя или мученика, да и в отношении Турна останутся подозрения. Поначалу Сэмюелю казалось, будто он возражает исключительно из неспособности лишить человека жизни, хотя потом понял, что если уступить Турну, то убийство такого негодяя, как Пит Хум, будет не просто справедливым, но и приятным делом.

Турн, впрочем, одобрительно закивал головой и похвалил Мейера за его, как он выразился, «типично еврейский подход». В сарае Хума было решено спрятать радиопередатчик. Старенький и давно уже неработающий. Сэмюель, однако, хорошенько почистил его и завалил ящиками из-под фруктов. Хума расстреляли прямо на глазах жены. Перед смертью тот рыдал и клялся, что в жизни не видел эту штуковину, что никогда бы не стал шпионить на союзников, что просит сохранить ему жизнь… Его жену и детей какое-то время продержали в тюрьме, потом выпустили. Через насколько недель Турну с пьяных глаз почудилось, что его оскорбил очередной командир бекбергских штурмовиков. Одна-единственная анонимка – и офицера отправили на принудительные работы, хотя войну он все же пережил.

Мейер понимал, что аналогичное письмо могло бы убрать и Турна, но дело осложнялось тем, что толстяк все-таки играл роль покровителя. Точнее, дьявола, которому Мейер продал душу. Турн мог прийти за ней в любой момент, хотя, пока Сэмюель был полезен, голландец просто выжидал. Мейер возненавидел самого себя. Он пал так низко, что в собственных глазах напоминал подлого лакея, ухаживающего за гробом графа Дракулы и питающегося насекомыми. А потом настал тот день, когда Турну пришло в голову, что его карьере могли бы помочь успешные поиски неких «затаившихся евреев». К тому времени эсэсовцы уже заняли особняк семейства Де Грут и превратили его в центр допросов. Их задача состояла в «чистке» региона и устранении любых следов сопротивления. Турн подумал, что парочка-другая слов им на ушко окажется весьма кстати. Мейер «скормил» ему двух партизан-коммунистов, совсем еще молоденьких. Парней казнили на городской площади. Вместе с родителями.

Но события не стояли на месте, и союзники уже крепко взялись за Европу. Их самолеты барражировали над головой день и ночь. По дорогам постоянно перемещались немецкие части, направляясь то ли во Францию, то ли наоборот. В конечном итоге Мейер не выдержал. Он рассказал Турну про человека, который швырнул в юношу камнем, пока тот просил милостыню возле молочной лавки. К этому времени он уже успел выдать одного еврея, и ненависть к самому себе переросла в бессонные поиски выхода. Свободу можно было заработать только одним путем: поменяться с Турном ролями, стать над ним хозяином. Убить его было бы не сложно, но тогда немцы возьмутся за Мейера, а ведь появление союзников уже не за горами. Да и заурядная смерть выглядела слишком уж малым наказанием для такого подонка.

Как-то раз после обеда со станции пришел целый грузовик с предметами искусства. Движение поездов прерывалось так часто, что грузы все время перебрасывали с одного маршрута на другой. Особняку Де Грутов предстояло на время превратиться в хранилище, пока не появится возможность переправить ценности в глубь Германии. Штандартенфюрер Шток поначалу с подозрением отнесся к грязному оборванцу, живущему в старом сарае, однако Турн заверил его, что он вовсе не беглый еврей, а просто дурачок, давно уже прижившийся в поместье и выполнявший разные мелкие работы. Вскоре Шток вообще перестал обращать на него внимание. Мейер же все свое свободное время стал проводить под окнами или подслушивал через замочные скважины. И понял, что кое-кто из офицеров рейха вступил в заговор, желая прикарманить некоторую долю сокровищ. Надо сказать, что фельдмаршал Геринг, например, планировал создать гигантскую коллекцию награбленных художественных ценностей в сердце новой германской империи. А Генрих Гиммлер, в свою очередь, намеревался построить громадный музей, своего рода могильный памятник над исчезнувшей расой – евреями. В нем он собирался выставить ковчеги из-под священных книг, меноры и прочие драгоценные символы иудаики. Конспираторы же (включая самого Штока) считали, что могут отправить в Германию так много сокровищ, что Берлин никогда не догадается, что кое-что пропало по пути.

Имена заговорщиков Мейер записал, а бумажку спрятал в подкладке пиджака. А попутно, всякий раз, когда удавалось увидеть ценности, он внимательно их изучал…

Хенсон прервал Эсфирь:

– Это про тех, кто перечислен на фото бейсбольной команды?

– Да. Все имена еще раз повторены здесь, в дневнике.

– А есть ли какое-то объяснение тем цифрам, что мы видели на обороте снимка? Мы уж и так их анализировали, и эдак – все без толку. Может, это номера счетов в швейцарских банках, поди разбери… Один из наших криптоаналитиков предположил даже, что это своего рода код, основанный на тексте из какой-то книги, но для этого надо знать книгу…

– Не хочу тебя разочаровывать, – ответила Эсфирь, – но здесь об этом ничего не сказано.

– Что ж, ладно… А про Ван Гога он пишет?

Девушка продолжила рассказ. Она словно находила в этом лекарство от душевной боли.

Хотя штандартенфюрер Шток со своими людьми мог запросто обчистить музей «Де Грут», там не было ничего по-настоящему ценного, кроме Ван Гога. К тому же их, наверное, больше интересовали старые мастера. В конце концов, Ван Гог был одним из тех «декадентских» художников, которые разрушали искусство живописи и подрывали устои западной цивилизации. Турн, впрочем, стал утверждать, что опасается за полотно, ведь оно может погибнуть при бомбежке или попасть в руки союзников. Он предложил Штоку продать автопортрет Третьему рейху и поделить деньги на пару. А на освободившееся место в музее повесить собственноручную копию. Он уже годами пытался подражать Ван Гогу и был уверен, что неопытный глаз не отличит подделки. Да и потом, вряд ли картину станут разглядывать вплоть до разгрома союзников или, скажем, заключения мирного договора. Все эти разговоры не прошли мимо ушей Мейера, и юноша с удовольствием отметил про себя, что семена упали на благодатную почву: он не раз льстил Турну, говоря, что сам Винсент не смог бы найти разницу между оригиналом и копиями Турна. Шток пошел на это далеко не сразу, но идея, видно, понравилась ему. Возможно, он даже решил, что не даст Турну ни пфеннига. Как бы то ни было, в конечном итоге он решил сыграть роль посредника и обратился в Берлин.

Сейчас у Мейера созрел план. Турн со Штоком уже упаковали Ван Гога, но так как поезда ходили очень редко из-за бомбежек и деятельности партизан, которые взрывали рельсы, пройдет еще несколько недель, пока не настанет время для очередной отгрузки. Упаковочные ящики валялись буквально под ногами, и многие из них как раз подходили по размеру для автопортрета. За последнюю неделю прибыло несколько грузовиков с сокровищами из Парижа и Южной Франции. Целая гора ящиков. Кое-какие были явно многоразовыми, с петлями и замками, но большинство выглядело так, будто их сколотили наспех. Роясь в этой горе, Мейер обнаружил, что большинство гвоздей кто-то уже вытаскивал и они слабо сидели в дереве. Наверное, в них заглядывал Турн или Шток. А может, и простые солдаты любопытствовали. Мейер был поражен обилием картин и, несмотря на опасность, провел с ними массу времени. В конечном итоге, возле самой стены он наткнулся-таки на ящик, опечатанный сбоку простой полоской бумаги. Надпись на ней лаконично извещала, что это «Портрет, Ван Гог, г. Арль». У юноши бешено заколотилось сердце. Вот она, удача! Клей от сырости набух, и бумажка кое-где уже отстала от дерева. Он аккуратно вскрыл ящик и подменил автопортрет турновской подделкой. Расчет был прост: любой мало-мальски грамотный эксперт тут же обнаружит фальшивку, и Турна возьмут за попытку обмануть Третий рейх.