Когда ты ушла

Июнь. Год назад

– Ты мне прислала письмо? – спросила я.

Слоан резко обернулась, едва не уронив очки в широченной зеленой оправе, которые держала в руках.

Письмо было у меня – я с утра нашла его на микроволновке, когда спустилась позавтракать, прежде чем ехать с ней на встречу и вместе катить на новый блошиный рынок в полутора часах от Стэнвича.

Хотя обратного адреса на конверте не было, только рисунок сердечка, я сразу узнала ее почерк, забавно чередовавший прописные буквы со строчными.

– Так всегда бывает, если посещать началку в трех разных школах, – объясняла она. – Все учат тебя по-своему, а сами основы просто упускаешь.

Слоан с родителями вели очень интересную жизнь: постоянно в дороге, то и дело переезжая с места на место по поводу и без повода, если просто вдруг захотелось новых приключений. Я такие семьи видела в кино, но никогда не сталкивалась с этим в жизни.

К тому времени я уже знала, что Слоан использует этот аргумент, когда ей выгодно, – не только относительно почерка, но и как объяснение своей неспособности подтянуть алгебру, лазать по канату или водить машину.

Она была единственной среди моих знакомых, у кого в нашем возрасте еще не было водительских прав. Слоан оправдывалась тем, что при всех этих переездах у нее никогда не было достаточно времени, чтобы пройти курсы и получить права. Но у меня было стойкое ощущение, что у Милли и Андерсона попросту всегда находились занятия поинтересней, чем отвести дочь в автошколу и потом каждый вечер проверять, насколько хорошо она выучила правила движения и дорожные знаки, как в свое время делал мой отец.

Когда я заметила, что теперь они наконец-то осели в Стэнвиче и она может без проблем получить права, Слоан только отмахнулась.

– Общие принципы вождения я знаю, – сказала она. – Скажем, если автобус, в котором я еду, вдруг захочет угнать террорист и пристрелит водителя, я смогу перехватить руль без проблем.

Кроме того, Слоан предпочитала везде, где только возможно, ходить пешком – эту привычку она приобрела, большую часть времени живя в мегаполисах, причем не только в таких как Нью-Йорк и Бостон, – в список ее мест жительства входили и Лондон, и Париж, и Копенгаген. Ходить ей нравилось. А мне нравилось водить машину, и я всегда была рада ее подвезти. Слоан была штурманом, навигатором и одновременно диджеем, а заодно сообщала мне, когда в машине кончались чипсы и кола и нужно было пополнить запасы.

Меня случайно толкнула пожилая женщина, выбиравшая запонки, и я отступила от прилавка на пару шагов. Блошиный рынок был похож на все те, где я уже побывала, – всегда в компании Слоан. Мы сюда приехали для того, чтобы купить ей туфли. Но как только заплатили по паре долларов за вход на большую школьную парковку, которую на выходные превратили в остров сокровищ, подруга тотчас потащила меня к прилавку, полному солнцезащитных очков и бижутерии. С самого утра я все выжидала момента поговорить с ней о письме: по дороге это было неудобно, потому что мы были заняты пением песен, обсуждением последних сплетен и притом не забывали следить за указателями.

Слоан улыбнулась и нацепила на нос ужасные зеленые очки, скрывавшие глаза, и я подумала даже, уж не смутилась ли она – такого я за ней никогда не замечала.

– Письмо должно было прийти завтра утром, – пояснила она, любуясь своим отражением в зеркальце. – Я надеялась, что ты его получишь перед самым отъездом в аэропорт. Но почта тут слишком быстро работает.

– Но что это такое и зачем? – настаивала я, развернув листок.

Наверху страницы красовался заголовок – «Эмили отбывает в Шотландию!».

Дальше шел список.

1. Попробуй хаггис.[1]

2. Назови хотя бы трех встречных lassie.[2]

3. Скажи хотя бы один раз: «Вы можете забрать мою жизнь, но вам не забрать мою свободу!»[3] – обязательно громко и в общественном месте!

Список продолжался в том же духе – на другой стороне листа мне предписывалось, в частности, половить рыбу нахлыстом[4] и спросить у случайного прохожего, знает ли он, где найти Дж. К. Роулинг. Всего этого я делать, конечно же, не собиралась, и не только потому, что улетала в Шотландию всего на пять дней. Моих родителей пригласили поучаствовать в Эдинбургском фестивале искусств, и они решили превратить поездку в семейное путешествие. Я вдруг заметила, что в самом низу листа Слоан приписала маленькими буквами: «Когда все это сделаешь, непременно расскажи мне, что получилось».

Подруга тем временем отложила зеленые очки и взяла другие, с маленькими круглыми стеклами.

– Это просто список твоих дел в Шотландии, – пояснила она как ни в чем не бывало.

Нацепив очки, Слоан повернулась ко мне, ожидая моего мнения, и я отрицательно покачала головой. Подруга согласно положила очки на место.

– Мне просто хочется, чтобы ты там оттянулась по полной.

– Гм, я не уверена, что мне удастся сделать хоть что-то из твоего списка, – призналась я, складывая письмо обратно в конверт. – Но здорово, что ты столько всего придумала. Спасибо.

Слоан подмигнула мне и продолжила копаться в очках в попытке отыскать что-нибудь особенное. Всю весну она копировала стиль Одри Хепберн: черная подводка для глаз с длинными стрелками, облегающие черные брючки и туфли без каблуков – но теперь дрейфовала в направлении того, что определяла как «калифорнийские семидесятые». В качестве икон стиля она называла каких-то Марианну Фейтфулл[5] и Аниту Палленберг[6], о которых я ничего не знала, и – наконец-то знакомое имя – Пенни Лейн, героиню фильма «Почти знаменит».

В тот день на Слоан было длинное винтажное платье с пышной юбкой и сандалии, ремешки которых доходили ей до лодыжек. Распущенные вьющиеся светлые волосы волнами сбегали по спине. До знакомства со Слоан я даже не представляла, что можно так стильно одеваться каждый день, а не раз в году для фотосессии. За время нашей дружбы мой гардероб обогатился несказанно, в основном за счет вещей, которые она для меня выбрала, но иногда я и сама себе что-то покупала – из той одежды, которую мне хватало духу надеть только в компании подруги и с ее одобрения.

Слоан тем временем откопала летные очки в металлической, слегка погнутой оправе и тут же надела их, повернувшись ко мне в надежде на одобрение. На этот раз я кивнула – и заметила парнишку на пару лет младше нас, который замер как вкопанный, уставившись на Слоан. Он растерянно держал в руках какой-то старый кружевной воротничок, не вполне осознавая, что он взял с прилавка и зачем. Такова уж моя лучшая подруга – она из тех девушек, которые заметны в любой толпе. Ну да, она красивая: вьющиеся волосы, ярко-голубые глаза, прекрасная кожа с золотистыми веснушками – но дело тут не только во внешности. Она просто так выглядит, будто знает самый важный секрет, и если подойти поближе, может быть, и с вами им поделится.

– Да, это вещь, – убежденно одобрила я находку, отводя взгляд от парня с воротничком. – Нужно брать.

– Вот и я так думаю. Поругаешь их для меня?

– Конечно, – согласилась я и нарочно отошла на несколько шагов в сторону, притворяясь, что разглядываю совершенно жуткие сережки, сделанные из чего-то вроде конфетной фольги.

Краем глаза я наблюдала за Слоан, которая подхватила еще одну пару очков, в черной оправе, и пробиралась с ними к продавцу – мужчине средних лет, поглощенному чтением комикса.

– Сколько стоят вот эти, летные? – спросила Слоан, и я подошла чуть ближе, как будто только что заметила ее и ее покупки.

– Двадцать пять, – буркнул продавец, не отрываясь от комикса.

– Пф, – фыркнула я у нее из-за плеча. – Столько они не стоят. Видите, мисс, оправа вся гнутая. Какое-то старье.

Слоан благодарно улыбнулась мне краешком губ. Я помнила, как она удивилась, когда я первый раз показала ей, как торговаться: она и представить не могла, что я такое умею. Но когда растешь в театральной среде, экспромт – первое, чему ты учишься.

– Да, наверно, вы правы, – протянула она, вертя очки в руках.

– Они не гнутые и не старые, – продавец отложил свой комикс «Суперприятели». – Они просто винтажные.

Я пожала плечами.

– Больше пятнадцати я бы за них все равно не дала, – начала я, но Слоан сделала мне большие глаза. – В смысле больше десяти.

– Пожалуй, – согласилась Слоан и положила обе пары очков на прилавок. – Я лучше похожу тут еще, погляжу, подумаю.

– Да, пойдемте, – поддержала я, разворачиваясь без малейшего намерения на самом деле уходить.

– Стойте, – быстро сказал продавец. – Пожалуй, я готов отдать их за пятнадцать. Но ни центом меньше.

– Обе пары за двадцать, – предложила Слоан, глядя ему прямо в глаза.

– Двадцать один, – неубедительно поторговался продавец, но Слоан, не слушая, уже протягивала ему двадцатку.

Через минуту мы со Слоан – она в своих новых летных очках – уже стояли у другого прилавка.

– Отличная работа, – похвалила меня подруга.

– Можно было и получше, – отмахнулась я, едва не столкнувшись с парнем, который тащил огромную картину с котенком. – Мне нужно было начинать с десятки.

Слоан пожала плечами.

– Если сразу назвать слишком низкую цену, можно напугать продавца и лишиться товара. А это тебе, – она протянула мне очки в черной оправе, и я разглядела наконец, что это настоящий винтаж фирмы Ray-Ban.

– Правда мне? – я тут же надела их и за неимением зеркала обернулась к Слоан, ожидая реакции подруги.

Она отступила на шаг, уперев руки в бока, критически оглядела меня и расплылась в улыбке.

– Тебе очень идет.

Она покопалась в сумочке, вытащила цифровой фотоаппарат и щелкнула меня раньше, чем я успела заслониться рукой. У Слоан не было смартфона, зато она всегда носила с собой фотоаппарат, а иногда даже парочку. У нее их была целая куча: для панорамной съемки, пленочных черно-белых, даже водоустойчивых – для ныряльщиков. На прошлой неделе мы впервые поехали на пляж, и Слоан снимала нас под водой, а потом выныривала, триумфально воздев камеру над головой. «А ты своим телефончиком так можешь? – смеялась она. – Не можешь ведь!»

– Правда идет? – переспросила я, хотя и так доверяла ее мнению.

– Эти очки просто созданы для тебя.

Слоан бросила фотоаппарат обратно в сумочку и устремилась дальше исследовать прилавки. Мы миновали ряды ретроодежды, перешли к башмакам. Я старалась поймать свое отражение в зеркале; потом снова нащупала письмо в сумочке и вернулась к разговору.

– Слушай, – я выбрала момент, когда Слоан сидела на земле и расшнуровывала сандалии, чтобы померить туфли, – а зачем было посылать этот список? Почему ты не отдала его лично в руки?

Я вертела в руках конверт – написанный адрес, наклеенная марка, столько возни!

– И зачем вообще было что-то писать, если можно было сказать?

Слоан взглянула на меня снизу вверх и улыбнулась – ее зубы, слегка неровные, ярко блестели на солнце.

– Можно было. Но так ведь куда интереснее!

«Мисс Эмили Хьюз

Дрифтуэй-лейн, д. 15

Стэнвич, Коннектикут

06831»

1. Поцелуй незнакомца.

2. Поплавай голышом.

3. Укради что-нибудь.

4. Разбей что-нибудь.

5. Пенелопа.

6. Прокатись на диком коне, как настоящий ковбой.

7. 55, авеню С. Спросить Мону.

8. Платье с открытой спиной. И повод его надеть.

9. Протанцуй ночь напролет.

10. Поделись своими тайнами.

11. Обними кого-нибудь по имени Джейми.

12. Отправляйся в темноте рвать яблоки.

13. Проспи ночь под звездным небом.

Я сидела на кровати, так крепко сжимая в руках этот новый список, что кончики пальцев побелели.

Я понятия не имела, что все это значит, но что-то же оно значило. Письмо от Слоан. Она послала мне список.

Вынув список из конверта, я какое-то время просто таращилась на него, мозг отказывался складывать буквы в слова. На тот момент мне было достаточно того, что подруга мне прислала весточку, а не просто исчезла в никуда, оставив меня один на один с воспоминаниями и вопросами. Более того – я наконец почувствовала, как туман, окружавший меня на протяжении последних двух недель, начал наконец рассеиваться, пропуская солнечные лучи.

Как и с прочими ее списками дел, которые она посылала всякий раз, когда я уезжала, пусть даже на несколько дней, – к списку не прилагалось никаких объяснений. Просто перечисление странных, эксцентричных поступков, выводящих меня из зоны комфорта, – поступков, которые я никогда не совершила бы по собственной воле.

Эти списки стали чем-то вроде дежурной шутки для нас со Слоан, перед каждой новой поездкой я с интересом ждала, что она на этот раз придумает. В последнюю мою поездку с мамой в Нью-Хейвен это были предложения украсть игрушечную собачку по имени Красавчик Дэн и поцеловаться с одним из членов группы Whiffenpoof – как выяснилось, Андерсон учился в Йельском университете, так что Слоан знала об этих краях больше, чем я могла предположить. За годы нашей дружбы я привыкла выполнять один-два пункта из ее списков и потом рассказывать ей об этом, а Слоан всегда хотела знать, что помешало мне выполнить все до единого.

Я снова посмотрела на лист бумаги в своих руках, пытаясь понять, чем этот список отличается от всех остальных. В нем были действительно опасные, пугающие меня задания – например, купание голышом или верховая езда, моя давняя фобия, при одной мысли о которой у меня потели ладони. Но я видела здесь и пункты, которые выглядели вполне приемлемо. Можно сказать, даже безобидно.

Перечитав список, я поняла, что это не спонтанный набор задач вроде тех, что Слоан выдавала мне при поездке в Калифорнию, или в Эдинбург, или в Остин. Хотя ряд пунктов оставался для меня непонятным: зачем бы мне, скажем, обнимать кого-то по имени Джейми? – в остальных заданиях мне виделась некая логика. Все это были вещи, от которых я в свое время отказалась, главным образом из-за страха. Как будто Слоан хочет, чтобы я использовала второй шанс… Весь этот список выглядел как сплошные вторые шансы… Как вызов, целая куча вызовов.

Я перевернула лист – но с обратной стороны на нем ничего не было. На конверте, там, где обычно люди пишут адрес, был только рисунок – пальма под молодым месяцем, а марку наполовину перекрывал штамп, такой размазанный, что я не смогла прочесть почтовый код.

Я вспомнила, как обычно Слоан подписывала эти свои письма: «Когда все это сделаешь, непременно расскажи мне, что получилось». Сердце мое забилось вдвое быстрее от мысли, что этот список довольно опасных и трудных заданий может оказаться ключом, который поможет отыскать Слоан. Впервые с того момента, как я позвонила ей и услышала в ответ голосовую почту, я почувствовала, что мне есть чем заняться. Слоан оставила мне карту… И эта карта, если повезет, приведет меня к ней.

Снова и снова я перечитывала список в поисках наименее пугающей и сложной задачи, чего-нибудь такого, что я могла бы сделать уже сегодня… потому что мне не терпелось как можно скорее приняться за дело. Этот список каким-то образом приведет меня к Слоан – и приступать нужно прямо сейчас.

Авеню С. – это, несомненно, Стэнвич-авеню, главная торговая улица города. Нужно пойти туда и спросить Мону. Это нетрудно. Я не представляла, что находится в доме 55 по этой улице, но этот пункт казался самым простым из списка. Почувствовав, что наконец-то у поисков появилось направление, я рывком поднялась с кровати и пошла к дверям.

– Эмили!

– Ой, господи! – воскликнула я, подпрыгнув от неожиданности.

Мой брат висел в дверном проеме – именно висел, а не стоял и не сидел, как все обычные люди. Ногами он уперся в одну сторону дверного косяка, а спиной – в другую. Это его новейшее изобретение – подсмотрел где-то в фильмах про ниндзя. Поначалу он нас всех ужасно пугал этим трюком, и я даже привыкла, заходя в комнату, первым делом смотреть на верх дверного проема. Сказать, что Беккет не боится высоты, – это ничего не сказать. Забираться на крышу он научился в пять лет, и теперь, если он пропадает, мы все первым делом смотрим наверх.

– Извини, – сказал Беккет совершенно не извиняющимся тоном, глядя сверху вниз.

– И долго ты там висишь? – спросила я, решив, что он мог забраться туда довольно давно, а я ничего не заметила, увлекшись письмом от Слоан.

Он передернул плечами.

– Я думал, ты меня видишь. Слушай, отвези меня кое-куда, а?

– Я сейчас ухожу, – объяснила я, глянув на руки в поисках списка, и поняла, что оставила его на кровати.

У нас был кот, который крайне редко появлялся дома, половину времени проводя на улице, но он обладал редким свойством – по возвращении уничтожать и портить именно то, что наиболее ценно. Я вернулась за письмом и тщательно упаковала его в конверт, а конверт убрала в верхний ящик прикроватного столика, где лежали мои главные сокровища: детские дневники, фотографии, записки, которые Слоан мне передавала во время уроков или заталкивала в замочную скважину моего шкафчика.

– А ты куда? – все еще сверху вниз спросил Беккет.

– На Стэнвич-авеню.

Чтобы разговаривать с братом, мне нужно было поднять голову, и мне вдруг подумалось: а может быть, затем он и забирается на высоту – чтобы все ради разнообразия смотрели на него снизу вверх?

– Не отвезешь меня в «Экстрим-клуб»? – попросил он, причем голос у него зазвенел особенным образом, как всегда, когда он говорил о чем-нибудь очень для него важном. – Мне Аннабель рассказала. Это такое крутое место! Там и велодром, и лазалки всякие, и пейнтбол…

Хотя мне очень хотелось поскорее отделаться от брата, что-то в его голосе остановило меня. Если уеду одна, буду чувствовать себя виноватой…

– И сколько ты там собираешься пробыть, в этом своем «Экстриме»? Что если я тебя там оставлю на время и скатаюсь по своим делам?

Беккет заулыбался.

– Ой, я бы остался на несколько часов, ну, до вечера.

Я согласно кивнула, и братишка ловко спрыгнул на пол из дверной рамы.

– Тогда встречаемся у машины! – И он умчался как ветер, а я вернулась к столику.

Увидев свое отражение в зеркале над кроватью, я пригладила волосы, надеясь, что эта самая Мона не из тех, на кого я должна произвести впечатление своей внешностью. На мне была винтажная футболка, которую для меня выбрала Слоан, и шорты из обрезанных джинсов. Вообще я выше Слоан, если она без каблуков, а самое необычное в моей внешности – это глаза, потому что они разноцветные. Один – карий, а другой – карий с голубым. Когда Слоан впервые это заметила, она чуть с ума не сошла, подбирая мне тени, которые помогли бы моим глазам выглядеть одинаковыми. У меня русые прямые и длинные волосы, и всякий раз, когда я заговаривала о том, чтобы постричься, Слоан возмущалась: «У тебя волосы принцессы! Не трогай их, стриженых девчонок и так полно!».

Я заправила волосы за уши, проверила еще раз, что список точно лежит в ящике столика, и пошла вниз, вновь и вновь повторяя про себя задачу:«55, авеню С. Спросить Мону».

2

Яблоки в темноте