Лоскутный мешочек тетушки Джо

Странный визит

Я порой задаюсь вопросом: о чем думают целыми днями все эти городские памятники и что, обладай они даром речи, сказали бы о нас и наших делах? Вот стою иногда перед ними и размышляю, не одиноко ли им? Может, они бы обрадовались, если бы мы, прохожие, поравнявшись с ними, приветствовали их, хотя бы кивком? Когда идет дождь или снег, мне хочется защитить своим зонтом их непокрытые головы. Особенно славному Бену Франклину. Становится жаль, когда высокое его чело, вместилище благородных дум, скрывается под слоем снега. Симпатию к этому старому джентльмену я испытываю с детских лет. С того самого времени, как узнала историю, которая стала одной из самых моих любимых. Будучи совсем еще молодым и небогатым, он однажды купил себе три большие булки. Две нес под мышками, а третью ел на ходу, шагая по Филадельфии. Этой трети от купленного ему показалось вполне достаточно, и, едва ощутив, что голод утолен, он без колебаний отдал две оставшиеся булки нищенке и ее ребенку. Если имеешь больше необходимого, поделись с обездоленным. Такого вот принципа придерживался всю жизнь замечательный Бен. И еще мне очень хотелось бы, чтобы он знал, сколь признательна я ему за вклад в типографское дело. Что стало бы с книгами без изобретенных им типографских станков?

Впрочем, мог ли он понять, отчего так пристально его разглядывает некая долговязая особа в большом капоре? Но он понимал, и мое внимание ему польстило, и он даже сумел сообщить мне об этом наистраннейшим способом, о коем вы узнаете далее.

Из окна мне отчетливо виден огромный позолоченный орел, венчающий купол Старой ратуши Бостона. Он сидит там с распростертыми крыльями, изо дня в день разглядывая прохожих, которые ему, видимо, с высоты представляются муравьями, снующими вокруг муравейников. Солнце очень эффектно играет на нем по утрам. Флаг весело колышется рядом, иногда шурша на ветру. А лунными вечерами бока величественного пернатого серебрятся. Когда идет дождь, он капель с крыльев не смахивает. И сколько бы ни стегали его метели, не в силах они нарушить его величавого спокойствия. Прятать голову под крыло ниже его достоинства. Он вечно невозмутим, вечно на страже, при свете дня и в вечерней тьме, как бдительный часовой на посту. Мне всегда нравилась одинокая эта птица. Я ощущала уникальность ее в мире пернатых и сожалела, что никогда орел не сможет повернуться ко мне и завести беседу, пока однажды не случилось такого, что я и представить себе не могла в самых смелых мечтах.

Стояла ненастная ночь. Задергивая штору, я попыталась разглядеть сквозь пелену метели пернатого своего соседа, но нисколько в этом не преуспела.

«Бедное мое золотце, – подумалось тогда мне. – Надеюсь, северо-восточный ветер не сдует его с насеста».

Я села у огня, взяла вязание и погрузилась в свои мысли, но готова поручиться, что не заснула, да и времени для этого просто не хватило бы. Стук в дверь раздался, по-моему, почти сразу же.

– Войдите! – крикнула я, совсем как мистер Эдгар По, когда к нему явился с визитом несимпатичный Ворон.

Но никто не вошел. Я направилась в прихожую посмотреть, в чем дело. Никого. Лишь моя карликовая пуделиха Джесси мирно спала на своей подстилке. Я вернулась к огню, но минуту спустя стук повторился. На сей раз куда громче прежнего и настолько отчетливо, что стало ясно: доносится он не от двери, а от окна. Я подошла, ожидая увидеть одного из знакомых мне голубей, подняла раму, и… что-то огромное и сияющее перепугало меня и почти ослепило.

– О мэм, не бойтесь, это всего лишь я, – произнесло нечто сиплым голосом.

Чуть успокоившись, я протерла глаза, и удивленному моему взору предстал золотой орел с купола ратуши. Не жду, что вы мне поверите, но искренне сожалею, что вам этого видеть не довелось. Уверяю вас, зрелище было исключительным. Как удалось ему втиснуться в мое окно, объяснить ни вам, ни себе не могу, но удалось же! И теперь орел величественно вышагивал взад-вперед по комнате. Золотое его оперенье шелестело. Сверкающие глаза внимательно изучали все, что оказывалось в поле их зрения.

Я застыла столбом, не зная, что делать, понятия не имея, зачем он явился, и терзаясь сомнениями, прилично ли будет предложить ему стул. Он настолько превосходил меня размерами, что спокойно мог бы уволочь под небеса в огромных своих когтистых лапах. Несколько опасаясь разделить судьбу Синдбада-морехода, унесенного волшебной птицей, я на всякий случай бочком-бочком переместилась поближе к двери, готовая кинуться наутек при первой же попытке гостя похитить меня или клюнуть. Он, однако, вел себя вполне мирно. Несколько раз взад-вперед прошелся от стены до стены, похоже благожелательно принимая мое почтительное молчание, затем остановился, вежливо мне кивнул и произнес вполне дружелюбно:

– Добрый вечер, мэм. Я прибыл, чтобы выразить вам почтение от лица старого Бена и справиться, как ваши дела.

– Очень вам обязана, сэр, – откликнулась я, – но позвольте узнать, кто такой этот старый Бен. Боюсь, не имею чести быть с ним знакомой.

– О, напротив. Имеете. Это Бен Франклин со двора ратуши. Вы хорошо с ним знакомы, и он пожелал, чтобы я от его лица принес вам благодарность за ваше любезное к нему внимание.

– Ах, как странно… – вырвалось у меня. – Не угодно ли вам будет сесть, сэр?

– Никогда не сижу. Только стою. – И огромный орел принял обычную свою позу возле очага, причем выглядел так эффектно, что я глаз не могла отвести от него. – О, вы часто именно так на меня и смотрите. Но не смущайтесь, пожалуйста. Мне это нравится, – благосклонно проговорил он, по-птичьи скосив на меня сверкающий бриллиантом глаз.

Я и впрямь изрядно стушевалась, но, видя такое его, явно дружеское расположение, набралась отваги, чтобы сказать:

– Не сочтите бестактным мое женское любопытство, но меня очень интересует, как это получилось, что, неотлучно прикованный высокими обязанностями к макушке ратуши, вы исхитрились оттуда отлучиться?

Он повел крыльями и даже вроде бы заговорщицки мне подмигнул:

– Мало же вы, люди, знаете о том, что происходит у вас под носом. Благослови вас, мэм, я покидаю насест свой каждую ночь, чтобы доставить себе наслаждение всяческими забавами. Это вполне орнитологично. Уж извините за такое выражение, которое, впрочем, в моих устах звучит гораздо уместнее, чем в человеческих.

«Какая веселая старая птица!» – подумала я, начиная все свободнее себя ощущать в обществе орла, и спросила:

– И чем же, скажите, пожалуйста, вы себя развлекаете, после того как на землю спускаются сумерки? Вот уж резвитесь, наверное, от души после целого дня неподвижности.

– Я джентльмен, мэм, и всегда веду себя подобающе, – величаво проговорил орел. – Вот только курю, вынужден констатировать, многовато. Не по своей, правда, воле, а исключительно из-за скверного поведения печных труб. Они постоянно дымят, вот я и вынужден вдыхать непрестанно их дым, как вы, бедные леди, вдыхаете дым сигар и курительных трубок, хотите того или нет. Собственные мои развлечения весьма полезного свойства. Начинаю обычно я с длительного полета к гавани с целью внимательно обозреть маяки, корабли, острова и море. Чайки, мои друзья, мне докладывают о положении дел. Они – полиция гавани, а я беру на заметку результаты их наблюдений. Объект особого моего интереса – учебный корабль. Я опускаюсь на его топ-мачту, откуда слежу, хорошо ли ребята осваивают премудрости мореходства. Затем описываю широкий круг над городом, болтая попутно с флюгерами и любезничая с колоколами, проверяя исправность противопожарных средств и слушая телеграфные провода, чтобы всегда быть в курсе последних событий и новостей. От людей часто можно услышать такую фигуру речи: мол, какую-то новость им птичка принесла в клювике. Знали бы вы, откуда произошло это выражение. А суть-то вся в том, что, когда воробьи садятся на провода, их дергает током, и, поскольку кости у этих птичек полые, новости попадают из проводов прямиком в их головы. Вот они потом, разлетаясь кто куда и чирикая на крышах домов, делятся последними известиями с ветром, который разносит их чириканье повсюду. Именно так распространяются слухи.

– Вы позволите мне записать интереснейший этот факт? – попросила я разрешения, хотя и несколько сомневаясь, можно ли ему верить.

Гость мой, пока я записывала историю про воробьев, стоял с таким видом, будто ожидал чего-то, и мне пришло в голову предложить ему поздний ужин, но он с вельможным видом отказался:

– Благодарю, но я только что поужинал в Паркер-хаусе.

Тут уж мое недоверие достигло столь сильной степени, что я не сумела его скрыть, и тогда он мне ответил:

– Вкусных запахов, которые поднимаются к моим ноздрям из этого великолепного отеля, вкупе с ароматами Тремонт-стрит более чем достаточно для утоления моего аппетита. Тем более что желудка у меня нет, а значит, и пища мне не нужна. Пью же я исключительно воду.

– Хотелось бы мне, чтобы все остальные утоляли жажду одной лишь водой, – сказала я. Пусть полая внутри птица и не могла похвастать богатым внутренним содержанием, мое уважение к ней неуклонно возрастало. – Позволите мне спросить, другие статуи в городе тоже летают?

– Нет, но в парках прогуливаются и временами собираются, чтобы обсудить политику, образование, медицину и прочие интересующие их материи. Можете мне поверить, мы великолепно проводим время, пока вы, люди, спите. Это вполне для меня окупает необходимость быть не жаворонком, но совой.

– А статуи, установленные под крышей, навещают ваши собрания? – спросила я, твердо решив ближайшей же лунной ночью отправиться на прогулку.

– Иногда. Видите ли, пребывание в теплых помещениях делает их слишком ленивыми и изнеженными, в то время как нам нипочем плохая погода и холод. Мы крепки, выносливы и сердечны. Не удивился бы, увидав, как Уэбстер или Эверетт[8] с ветерком объезжают Общественный парк на новомодных велосипедах, ибо очень привержены физическим упражнениям. А что касается Гёте и Шиллера, они часто выходят из витрины художественного салона «Де Врис» побеседовать с древнеримскими богинями, которые в таких случаях спешат им навстречу, покинув свои ниши на фронтоне здания Садоводческого общества. Эти милые молодые особы весьма атлетичны. Зовут их Помона и Флора. Если бы ваши девушки увидели, как богини бегают по паркам, то устыдились бы собственной неестественной манеры ходить и прониклись бы прелестью античной осанки. Вот где подлинный образ красоты. Плечи развернуты, спина прямая, ноги тверды и подвижны.

– А много ли вам попадается во время прогулок обездоленных, с бедами их и невзгодами? – поторопилась уйти я от обсуждения походки, осанки и прочего, на что орел придерживался слишком уж старомодных взглядов.

– Много печального, – вздохнув, покачал он головой и быстро добавил: – Но в нашем городе проявляют все больше участия к обездоленным. Благотворительные заведения плодотворно работают. Кстати, услышал я тут намедни об одном из таких богоугодных мест. При церкви открылась воскресная школа для всех бедных детей, которые пожелают в нее ходить. Там их ожидают уютные классы с книгами и картинами, добрые просвещенные учителя и участливый по-отечески священник, готовый насытить изголодавшиеся по духовной пище души. Мне это нравится. Вот уж воистину воплощение слов Христа: «Пустите детей, не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царствие Небесное». Не знаю уж, как вы, мэм, но я лично именно это и считаю истинно христианским поведением.

Ему это нравилось, приверженному филантропии старине-орлу! Он зашуршал огромными крыльями, словно намереваясь помахать ими, если бы хватило простора. И просиял вдруг каждым своим пером – слишком ослепительно, чтобы это можно было посчитать отблеском не слишком-то яркого пламени у меня в камине.

– А вы, значит, не чужды литературе? – полюбопытствовал он, по виду захваченный вдруг какой-то идеей, которой собрался меня заразить.

– Ну-у, немного работаю в этой области, – застенчиво хмыкнув, ответила я.

– Так расскажите же людям об этом месте. Напишите о нем какие-нибудь истории. Помогите учить детей. Сделайте, что возможно, и других побудите к посильному участию. Пусть хоть один день в неделю солнечный свет прольется на тех, кто во все остальные дни прозябает в непроглядном мраке!

– С удовольствием сделаю все, что в моих силах. И сделала бы уже, знай я раньше…

– Знали бы, – перебил меня он, – если бы относились внимательнее к творящемуся вокруг. Ах, как же вы, люди, поглощены собственными делами. И не делаете даже половины возможного для ближних. Так. Дайте-ка мне листок бумаги. Я напишу вам адрес, лишив повода забыть о том, что я вам говорил.

«Помилуйте, да он и это умеет!» – воскликнула я про себя, когда он выдернул из золотой груди перо, раздвоил клювом кончик и уверенной лапой написал быстро следующее: «Церковь Учеников. Стучите, и вам откроют». Буквы вышли у него золотыми. И пока я разглядывала прямоугольную бумажку, коря себя за то, что не удосужилась узнать раньше о замечательной школе, мой друг (да, именно друг, он теперь не кажется мне незнакомцем) упрятал среди перьев на груди золотое стило и произнес деловито:

– Ну а теперь мне пора. Старый Бен зачитывает сегодня статью на тему злоупотреблений нынешней прессы, а потом я должен выступить.

– Как это, наверное, интересно! Полагаю, смертным присутствовать на ваших встречах не позволяется? – Я прямо-таки загорелась желанием пойти, несмотря на отчаянную непогоду.

– Видите ли, мэм… Чтение организовано в Общественном парке, и я сомневаюсь, что существо из плоти и крови сможет выдержать подобное ненастье. Лишь бронзе, мрамору и дереву это под силу.

– Тогда всего вам доброго! И умоляю, заглядывайте почаще, – проявила я гостеприимство.

– Всенепременно. Ваша обитель – недурное гнездо для орла. Только не ожидайте дневных визитов. До наступления ночи я на посту. Глаз не спускаю с того, что вверено моему попечению. Город нуждается в зорком присмотре. Именно так, дорогая моя. О, часы на Старой Южной церкви уже бьют восемь! Ваши на семь минут отстали, мэм. Доброй вам ночи!

– Доброй ночи!

Я подняла раму, и огромная птица выпорхнула из окна в метель и бурю ослепительной вспышкой света, оставив меня до того изумленной, что мне до сих пор не удалось еще до конца оправиться от потрясения.

Рождество Тилли

– Я так рада, что завтра Рождество и у меня будет куча подарков!

– Я тоже рада, хотя мне подарят только пару варежек.

– И я рада, хотя подарков вовсе не получу.

Так беседовали между собой три девочки, возвращаясь из школы домой. И, услышав сказанное третьей, первые две посмотрели на нее с жалостью и некоторым удивлением. Потому что вид у нее был радостный, а чему там радоваться, если ты до того бедна, что даже на Рождество не получишь ни одного подарка?

– А ты не мечтаешь найти кошелек прямо здесь, на дороге? – спросила Кейт, та из троих, что ожидала «кучу подарков».

– Конечно, если смогу его взять, не поступаясь совестью. – У Тилли даже глаза загорелись, едва она такое себе представила.

– И что бы тогда купила? – поинтересовалась Бесси, руки которой изрядно замерзли в ожидании новых варежек.

– Два больших теплых одеяла, вязанку дров, шаль для мамы, себе ботинки и новый капор для тебя, Бесси, чтобы не пришлось больше ходить в старой фетровой шляпе Бена, – перечислила Тилли.

Девочки засмеялись, и Бесси, натянув по самые уши видавшую виды шляпу брата, ответила, что, конечно, очень благодарна за добрые намерения, но предпочла бы конфеты.

– Смотрим внимательно! Вдруг и в самом деле наткнемся на кошелек. Люди перед Рождеством всегда ходят с деньгами. Кто-нибудь вполне мог их потерять, – сказала Кейт.

И, двинувшись дальше по заснеженной дороге, девочки начали, полушутя-полувсерьез, пристально поглядывать по сторонам.

– Вижу! Нашла! – вдруг радостно взвизгнула Тилли и кинулась в сторону от дороги.

Подруги последовали за ней, однако находкой остались крайне разочарованы. Ничего общего с кошельком, полным денег. На снегу, распластав крылья и чуть подрагивая в тщетной попытке взлететь, лежала птичка. Лапки ее онемели от холода, глаза потускнели, и жалобный писк походил не на веселую песню, а на мольбу о помощи.

– Ничего, кроме дурацкой замерзшей малиновки! Вот ведь досада! – воскликнула Кейт, опускаясь на снег, чтобы немного передохнуть.

– Даже дотрагиваться до нее не хочу. Я уже находила однажды такую. Позаботилась о ней, отогрела. И где благодарность? Как только очухалась, тут же и улетела, – подхватила обиженно Бесси, залезая под шаль Кейт и пытаясь отогреть озябшие руки у себя под подбородком.

– Бедная птичка, как же она, должно быть, рада, что кто-то пришел ей на помощь. Сейчас вот возьму ее осторожненько и отнесу домой, к маме. Не бойся меня, дорогая, я тебе друг. – И Тилли, опустившись на колени прямо в снег, с нежностью и сочувствием протянула руки к полуживой малиновке.

Кейт и Бесси только рассмеялись:

– Некогда нам с ней возиться. Вон как уже стемнело. И холодно. Пошли, Тилли, дальше. Может, еще повезет кошелек найти.

И обе двинулись обратно к дороге.

– Нет, мы не оставим ее здесь одну умирать! – выкрикнула возмущенно Тилли. – Я рада ей гораздо больше, чем кошельку. Он только ввел бы меня в соблазн потратить чужие деньги. А этой бедняжке нужна моя помощь, и мы с ней будем друг друга любить. Как же удачно, что я подоспела вовремя!

С этими словами она бережно подняла птицу. Та, обхватив коготками пальцы девочки, принялась обустраиваться с благодарным писком в теплых ладонях, и взгляд ее мало-помалу стал оживать.

– Видите, я все-таки не осталась без подарка, – расцвела в улыбке Тилли, когда они снова зашагали по дороге. – Мне давно уже хотелось завести себе птичку. И эта станет великолепным питомцем.

– Да она улетит от тебя при первой возможности или сдохнет. Не трать на нее зря время, – махнула рукой Бесси.

– Уж во всяком случае, ничем не отплатит за доброту, – подхватила Кейт. – А мне мама объяснила, что нет никакого смысла помогать тем, от кого сам помощи не дождешься.

– А вот моя мама говорит: «Возлюби ближнего, как самого себя». Это значит: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». И мне бы, к примеру, хотелось, чтобы наш богатый сосед, мистер Кинг, не прошел мимо, если я буду умирать на снегу от голода и холода, – возразила Тилли, отогревая дыханием окоченевшую птицу. Судя по благодарному взгляду круглых крохотных глаз, птаха уже успела проникнуться к ней полным доверием.

– Ну ты и странная! – покачала головой Кейт. – При чем тут любовь к ближнему? Это же просто птица. А мистеру Кингу на вас наплевать, хотя он и знает, до чего вы бедны. Так что на его помощь даже не надейся.

– А я все равно верю в любовь к ближнему. И поступлю, как решила. Спокойной вам ночи и счастливого Рождества!

И, попрощавшись с девочками, Тилли свернула к убогому домику, где ютилась вместе с мамой. Из глаз у нее покатились вдруг слезы. Горько терпеть беспросветную нужду. Она бы тоже не отказалась получить завтра в подарок множество красивых вещиц, которыми в состоятельных семьях наполняют рождественские чулки. А еще приятнее было бы подарить хоть что-нибудь маме, которой столько всего нужно, но ведь не купишь, когда денег едва хватает на еду и дрова.

– Ладно, птичка. Постараемся радоваться тому, что имеем. Будем веселыми тяготам наперекор. Для тебя-то Рождество уж точно будет счастливым. И я знаю, Бог нас не оставит, даже если оставят все остальные.

И, вытерев слезы, Тилли прижалась щекой к мягкой грудке малиновки, хотя та не могла помочь ей ничем, кроме преданности и любви.

– Смотри, мама, какой я нашла прекрасный подарок! – В дом девочка вбежала уже совершенно утешенная, сияя так, что, казалось, солнечный луч пронесся по полутемной комнате.

– Вот так удача, моя милая… Я-то, увы, не смогла ничего добыть своей девочке, кроме румяного яблока. Бедная птичка. – Мама Тилли склонилась над малиновкой. – Дай ей чуточку своего молока с хлебом.

– Ой, как много! – воскликнула Тилли, глядя с улыбкой на большую полную миску, окутанную аппетитным паром. – Ты мне что, и свое молоко отдала?