Таинственный ключ и другие мистические истории
- -
- 100%
- +
– Благодарю, миледи.
Опущенные долу глаза юноши сверкнули гордостью, к которой примешивалась боль.
– Значит, решено. А теперь я скажу, зачем звала тебя. Ты упоминал, что владеешь искусством иллюминации. Взгляни на эту книгу. Смог бы ты ее отреставрировать?
Ладонь леди Тревлин легла на древний том, который сэр Ричард читал в день смерти. С тех пор много лет книга валялась в сыром углу, пока миледи не обнаружила ее и, как ни печальны были воспоминания, связанные с этой книгой, пожелала привести в должный вид – хотя бы ради странного пророчества.
Пол взял книгу и начал вертеть в руках. Она открылась на той странице, по которой чаще всего скользил взгляд ее покойного хозяина. У юноши загорелись глаза, он быстро повернул книгу к свету, чтобы скрыть вспышку триумфа, промелькнувшую на лице. Тщательно контролируя интонации, он ответил миледи уже через несколько мгновений, причем его лицо успело принять привычное выражение и глаза смотрели ясно и твердо.
– Да, миледи, я обновлю поблекшие рисунки на полях и заново обведу чернилами буквы староанглийского текста. Это занятие мне по сердцу, и я рад угодить вам.
– Вот и хорошо. Только будь осторожен с этой книгой, не переусердствуй. А цену своей работе сам назначишь.
– О нет, миледи, плата мною уже получена…
– Как так? – удивилась госпожа.
Реплика насчет платы вырвалась у Пола как бы сама собой; мгновение он казался смущенным, затем ответил, густо покраснев:
– Вы были очень добры ко мне, и я любым способом готов доказать вам свою благодарность, миледи.
– Считай, что я этого не слышала, мой мальчик. Займись книгой, а когда справишься, я решу, чем тебя наградить.
И леди Тревлин с улыбкой покинула комнату, оставив Пола, чтобы он немедленно приступил к реставрации. Едва за миледи закрылась дверь, Пол совершенно переменился. Он с ненавистью потряс кулаком, подбросил книгу и поймал ее с победным возгласом, а потом открыл на затертой странице и перечел непонятный стишок.
– Очередное доказательство! Да, отец Космо, дело мое движется, и движется быстро! Пусть я всего лишь мальчишка, но я сдержу обещание, чего бы это ни стоило, – пробормотал Пол.
– Какое обещание, сынок? – раздался голос за его спиной.
– Обещание, которое я дал миледи – как можно лучше отреставрировать книгу, миссис Эстер, – ответил Пол, быстро приходя в себя.
– Ах, эту! Последнюю, что хозяин читал перед смертью? Я прятала ее, да миледи ухитрилась найти, – вздохнула Эстер.
– Значит, хозяин умер внезапно? – уточнил юноша.
– Да, сынок, именно так. Захожу я вот в эту самую комнату – а он уж при смерти, и на столе письмо – чернила еще не просохли. Письмо-то для миледи было. Загадочный случай, и какой печальный.
– Расскажите мне, прошу вас, миссис Эстер. Я люблю печальные истории и вдобавок чувствую свою принадлежность к этому дому – словно я вассал из древних времен. Пока руки ваши заняты смахиванием пыли, а мои – очисткой пергаментной обложки, я буду рад выслушать семейную историю.
Эстер отрицательно качнула головой, но сдалась под выразительным взглядом, уступила молящим интонациям – и сообщила больше подробностей, чем намеревалась, ибо любила поболтать, а Пола уже мысленно числила среди своих.
– А письмо? Что было в письме? – принялся допытываться юноша, когда Эстер умолкла, заново переживая трагедию.
– Этого никто не знает – одна только миледи.
– Стало быть, миледи уничтожила письмо?
– Я и сама так думала, а потом взялся у меня нотариус выспрашивать насчет письма-то, вот и пришлось миледи побеспокоить. Она в ту пору хворала. Только я ей про письмо – она как глянет на меня – век не забуду ее очей – и говорит: «Нет, оно не сожжено, но никто и никогда его не прочтет». Я как язык проглотила. Наверное, спрятала миледи письмо в надежном месте, чтобы достать, если нужда будет. Это ее личные с сэром Ричардом дела, так я думаю.
– А что насчет визитера?
– Пропал! Как явился будто снег на голову, так и сгинул без следа. Странная история, сынок. Ты смотри, помалкивай.
– Не волнуйтесь, я не болтлив, – заверил юноша, надраивая медные накладки на переплете книги. Хитрая улыбка не сходила с его уст.
– Зачем тебе этот чудесный белый воск? – спросила назавтра Лиллиан, обнаружив своего грума в саду, в укромном уголке, поглощенным неким таинственным занятием.
Мановение руки – и Пол уничтожил свою работу, стер с лица недовольство и ответил обычным почтительным тоном, берясь ваять новую фигурку:
– Я леплю для вас олененка, мисс Лиллиан. Вот, смотрите, кролик уже есть, а скоро и олененок будет готов.
– Ах, как красиво! Сколько разных вещей ты умеешь делать, Пол! И как ты угадываешь, когда мне хочется чего-то новенького?! Значит, ты сегодня рано утром ездил именно за воском?
– Да, мисс Лиллиан. Мне было велено дать разминку вашему пони, и я решил: пусть он не просто так скачет, а с пользой для дела. Желаете лепить? Попробуйте, это совсем нетрудно.
Лиллиан загорелась, и в течение нескольких дней лепка из воска была ее любимым развлечением. Когда лепить ей наскучило, Пол придумал новую забаву, а восковые фигурки смял и выбросил, улыбаясь своей необъяснимой улыбкой.
– Что-то ты осунулся, Пол. Хотя оно и понятно – который вечер засиживаешься допоздна. Хотя бы сегодня ложись пораньше, – сказала Эстер спустя неделю, и в ее голосе слышалась поистине материнская забота. Бледный, похудевший Пол попался ей в коридоре.
Пол живо перешел в наступление.
– Откуда вам известно, что я поздно ложусь?
– В последние дни миледи нездоровится, и я нахожусь с ней, пока она не заснет, а потом иду к себе мимо твоей комнаты. И всякий раз у тебя лампа горит. Вчера я даже к двери подошла, хотела потолковать с тобой, а потом думаю: нет, не стоит, обидишься, чего доброго. Но ты меня все ж послушай, сынок: нехорошо так поздно ложиться, упаси боже, захвораешь.
– Ничего, скоро я закончу реставрировать книгу, тогда и отосплюсь. Я вас не слишком беспокою? Приходится смешивать краски, а это занятие довольно шумное.
Объясняясь, Пол не сводил глаз с лица Эстер. Горничная, кажется, ничего не заподозрила. У нее были свои дела, и она только сказала без тени недовольства:
– Ну да, шум я слышу – странные такие звуки. Они мне не мешают, так что трудись дальше. Твоя правда – чем скорей закончишь, тем скорей отдохнешь.
Морщинка меж его бровей – признак тревоги – тотчас разгладилась; удаляясь от Эстер, Пол со вздохом облегчения пробормотал:
– Ох, еле выкрутился. Правильно я делаю, что запираю дверь изнутри.
Больше в комнате Пола свет по ночам не горел, и Эстер успокоилась. Впрочем, ненадолго. Возвращаясь однажды к себе поздним вечером, она заметила странное: в одном из боковых коридорчиков, что расходились из главного коридора, возникла тень. Некто высокий и худой быстро удалялся по коридору. На мгновение Эстер застыла, но, будучи женщиной отважной, собралась с духом и на цыпочках последовала за призраком, который почти сразу растворился в сумраке холла.
«Если бы в доме обитало привидение, я бы сказала, это оно и есть. Но привидений у нас отродясь не водилось, стало быть, сюда проник злоумышленник. Зайду-ка я к Полу, наверное, он еще не спит. Пол – юноша храбрый и смышленый; вместе мы обшарим весь дом».
С этим намерением Эстер, тревожась сильнее, чем она готова была признать, постучалась к Полу. Никто не отозвался, зато дверь оказалась не заперта, и Эстер вошла, причем так поспешно, что сквозняк задул ее свечу. Вскрикнув в досаде на собственную неосторожность, Эстер шагнула к кровати, отдернула полог и хотела коснуться спящего, однако ее рука нащупала только подушку. Стоя в тени полога, Эстер озиралась – темнота не была кромешной, ведь в окошко лился свет молодого месяца.
«Спаси меня Господь! Что затеял этот мальчишка? Кого, как не Пола, я сейчас видела в…»
Додумать мысль Эстер не успела – послышались легкие шаги, и она скользнула к изножию кровати. Через несколько мгновений появился Пол в плаще – бледный, ни дать ни взять привидение; растрепанный и с диким взглядом. Пол сбросил верхнюю одежду, рухнул на кровать и тотчас заснул.
Эстер не сразу овладела собой, когда же ей это удалось, она принялась трясти юношу за плечи и шепотом звать по имени.
– В чем дело? – Пол сел на постели, моргая сонными глазами.
– Не вздумай дурачить меня! Отвечай, зачем рыщешь по дому в такое время, да еще в таком виде?
– Это вы, Эстер? – усмехнулся юноша, стряхивая с плеча руку горничной и смотря ей прямо в глаза.
– Да, это я – к счастью. Окажись на моем месте любая из этих глупых девчонок, весь дом был бы вверх дном. Что ты затеял, Пол? Зачем встал с постели и бродишь, словно привидение, по коридорам?
– Это я-то встал с постели? Да за последние два часа я не шелохнулся – спал как убитый. Что вы такое выдумали, Эстер?
Горничная зажгла свечу и, не переставая смотреть Полу в лицо, рассказала про свое приключение. Пол с минуту молчал, затем принял пристыженный вид и начал:
– Теперь понятно. Что ж, я рад, что попался на глаза только вам, Эстер. Дело в том, что я – сомнамбула. То есть раньше у меня бывали приступы, и я бродил во сне. Потом это прошло – я надеялся, что навсегда. К сожалению, недуг вернулся. Но не тревожьтесь. Во время приступов я совершенно безобиден; никому не причиняю вреда, включая себя самого. Встану, пройдусь по комнатам и обратно в постель. Я напугал вас, Эстер?
– Немножко. Бедный мой мальчик, надо бы подселить к тебе кого-нибудь из лакеев. А лучше бы вовсе запирать тебя на ночь. Не годится, чтобы человек вот так разгуливал по дому, – покачала головой Эстер.
– Приступы скоро пройдут. Вот покончу с реставрацией, буду больше работать физически, и сон станет крепче и здоровее. Никому не говорите, прошу вас, Эстер, не то меня на смех поднимут. Вас-то я не стесняюсь, вы мне почти как родная матушка, печетесь обо мне, за что я вам сердечно благодарен.
Пол протянул руку, и под его взглядом горничная растаяла. Теперь она помнила только одно: что Пол – бедный сиротка. С мыслью о собственном покойном сыне Эстер отвела со смуглого лба темные кудри и запечатлела на нем материнский поцелуй.
– Спокойной ночи, милый. Я никому ничего не скажу, а тебе дам снадобье, от которого ты будешь спать спокойно и крепко.
И Эстер вышла.
От ее умиротворения не осталось бы и следа, задержись она за дверью. Ибо Полом овладело мальчишеское веселье, и он, оставшись один, хохотал до слез над доверчивостью сердобольной горничной.
Глава IV
Исчезновение
– Красивый юноша, такого любой женщине не зазорно сыном назвать, – говорила Эстер дородному дворецкому по фамилии Бедфорд. Они задержались на пороге холла. Было осеннее утро, и им хотелось посмотреть, как юная барышня выезжает на ежедневную прогулку.
– Вы правы, миссис Эстер, хорош собой… Вот смотришь на него – настоящий грум, иного леди и пожелать не может. Только мне все кажется, будто он не для такой службы родился, – отвечал Бедфорд, одобрительно качая головой.
Бедфорд не преувеличивал: Пол выглядел как истинный джентльмен, хотя в этот самый момент, как пристало груму, держал за поводья белого пони своей маленькой госпожи. И такое впечатление он производил всегда, чем бы ни занимался и во что бы ни был одет.
Сейчас на юноше красовался синий камзол с серебряными пуговицами, тулью его шляпы обвивала лента, расшитая серебряными нитями, бриджи сияли белизной, шпоры так и сверкали, перчатки были без единого пятнышка, а пояс туго повязан вокруг тонкого стана. Этот костюм как нельзя лучше оттенял смуглое лицо. При встрече с Полом краснели и жеманились все без исключения молоденькие легкомысленные служанки. Джентльмен Пол – такое прозвище юноша получил от слуг. В их компании он держался несколько надменно и не вступал в разговоры, однако ему симпатизировали, ведь Эстер приподняла завесу тайны над его происхождением, и вокруг нового грума возник романтический флер. Теперь, погруженный в свои мысли, Пол облокотился на спину послушного пони и словно не замечал, что за ним наблюдают и о нем шепчутся. Впрочем, едва появилась Лиллиан, Пол взялся за исполнение обязанностей грума с таким видом, будто находил в этом радость. По главной аллее он ехал след в след за своей госпожой. Потом Лиллиан свернула на тенистую тропу, оглянулась и велела в характерной для себя, не допускающей возражений манере:
– Поезжай рядом. Я хочу поговорить.
Пол повиновался и некоторое время – пока всадники не достигли зарослей орешника – развлекал госпожу веселой болтовней. В орешнике он бросил поводья, ловко спешился и набрал спелых орехов для Лиллиан.
– Как мило. Остановимся здесь, передохнем. Я полакомлюсь орешками, а ты нарви цветов. Хочу собрать букет для мамы, ведь полевые цветы она предпочитает садовым.
Пока Лиллиан угощалась орехами, Пол принес ей целую охапку поздних цветов. Эти цветы он держал перед нею на вытянутых руках, и Лиллиан не спеша, со вкусом взялась составлять букет.
– В Парке каждый грум, сопровождающий леди, носит бутоньерку, – заговорила девочка. – Значит, тебя тоже надо украсить.
И она вдела алый мак в петлицу темно-синего камзола.
– Благодарю вас, мисс Лиллиан. Ваш цветок я буду носить с сердечной радостью, тем более что сегодня – день моего рождения.
И взгляд пронзительно-синих глаз, поднятый на прелестное личико, сделался непривычно мягок и нежен.
– Вот как? Выходит, тебе исполнилось семнадцать? Ты теперь почти мужчина, да?
– Да, хвала небесам, – отвечал Пол приглушенным голосом, в большей степени себе самому.
– Хорошо бы мне тоже было семнадцать. Но мне и тринадцати нет, только через пару месяцев исполнится. А тебе полагается подарок, ведь ты так умело меня развлекаешь. Что бы тебе подарить?
Девочка протянула руку, и столько искреннего расположения было в ее жесте, что Пол растрогался. Забываясь, он порой вел себя как чужеземец; вот и сейчас он вдруг приник губами к маленькой ручке и выпалил:
– Бесценная моя госпожа, мне не нужно иных даров, кроме вашей милости… и вашего прощения, – добавил он едва слышно.
– Милость у тебя уже есть, Пол, но одной милости мало… А это что такое?
Лиллиан говорила о миниатюрном медальоне, который выскользнул из-за воротника, когда Пол почтительно наклонил голову. Щеки юноши вспыхнули, и он торопливо вернул медальон на место, однако поздно: Лиллиан, язвительно усмехнувшись, молвила:
– Знаю-знаю, в нем портрет твоей возлюбленной? Бесси, моя горничная, говорила Эстер, что у тебя наверняка есть возлюбленная, иначе почему ты не обратил внимание ни на кого из местных девушек? Я своими ушами слышала. Дай мне взглянуть на нее. Она хорошенькая?
– Очень хорошенькая, – отвечал Пол, не показывая медальона.
– И она тебе очень нравится? – продолжала Лиллиан, в которой постепенно пробуждался интерес к романтике.
– Да, очень, – подтвердил Пол, опустив темные ресницы.
– И ты готов умереть за нее, как поется в старинных балладах о любви? – допытывалась девочка, увлеченная драмой.
– Да, мисс Лиллиан. А еще я живу ради нее, что намного труднее.
– Боже, как, наверное, приятно быть любимой! – простодушно воскликнула Лиллиан. – Полюбит ли меня кто-нибудь такой любовью?
Вместо ответа Пол пропел:
Любовь найдет тебя в свой срок – Так заповедал Бог, Чтоб каждой квочке – петушок, Девице – женишок.Этот куплет он слышал от Эстер и теперь полагал, что успешно отвлек мысли госпожи от своей персоны.
– И ты женишься на своей возлюбленной, да, Пол? – продолжала Лиллиан, причем взгляд ее сделался очень задумчивым.
– Возможно.
– А поглядеть на тебя – так всякие «возможно» исключаются, – возразила девочка, живо подметив, как затуманились глаза и как смягчился голос юноши.
– Она еще совсем дитя. Я должен ждать, пока она подрастет, а за это время мало ли что случится.
– Она – леди?
– Да, благородная, очаровательная юная леди, на которой я женюсь, если так будет угодно судьбе.
Пол говорил с решимостью, голову держал высоко и гордо поднятой – совсем не так подобает вести себя тому, чей облик отмечен печатью лакейства. Лиллиан почувствовала несоответствие, внезапно смутилась и произнесла:
– Ты ведь и сам джентльмен. Значит, можешь жениться на леди, даже не имея богатства.
– Откуда вы знаете про меня? – быстро спросил юноша.
– Я подслушала разговор Эстер с экономкой. Она утверждала, что ты не тот, кем кажешься; а еще она выразила надежду, что однажды ты займешь подобающее место. Я спросила об этом у мамы, а она знаешь, что ответила? Что не позволила бы мне столько времени проводить с тобой, не будь ты подходящим для меня компаньоном. Вдобавок – хоть мне и не следует открывать этого – мама к тебе благоволит и намерена постепенно вывести тебя в люди.
– Неужели?
Юноша коротко, язвительно усмехнулся. Звук этот задел Лиллиан и заставил ее сказать с упреком:
– Знаю, что ты гордец, но не отвергай нашу помощь, ведь мы искренни в своем желании. Тем более, что брата у меня нет, и капиталом поделиться не с кем.
– А вам хотелось бы иметь брата или сестру? – спросил Пол, глядя прямо в лицо Лиллиан.
– О да, очень хотелось бы! Тогда меня любили бы такой любовью, какую не даст и родная мать.
– Но с братьями и сестрами надо делиться. Пожалуй, вам пришлось бы отдать немало ценных вещей, которыми вы сейчас владеете единолично. Вас это не пугает?
– Ничуть. Если я полюблю кого-нибудь по-настоящему, я ничего не пожалею для этого человека. Честное слово, Пол, верь мне, прошу тебя.
Лиллиан говорила с жаром и даже оперлась на плечо Пола, как бы для усиления своих слов. Невольно крепкая рука обвила хрупкую фигурку в седле, и великолепная улыбка осветила смуглое лицо, когда юноша ответил с не меньшим пылом:
– Я верю вам, дорогая, и счастлив слышать вашу речь. Не страшитесь, я вам ровня. И все же до тех пор, пока не превращусь из грума в джентльмена, я буду твердо помнить, что вы – моя маленькая госпожа.
На последней фразе он убрал руку, ибо Лиллиан напряглась и покраснела – от удивления, а не от недовольства этой первой брешью в доселе безупречно почтительном поведении своего грума. С минуту оба молчали – Пол потупил взгляд, а Лиллиан перебирала цветы. Наконец, вполне довольная готовым букетом, она заговорила:
– Букет придется маме по вкусу, надеюсь, с его помощью я заглажу свою вчерашнюю вину. Я, знаешь ли, сильно обидела маму одной выходкой – тайком открыла медальон, с которым она не расстается. Мама задремала; я была с ней рядом. Во сне она взялась за медальон и зашептала про какое-то письмо, связанное с папой. Мне давно хочется увидеть папино лицо – я ведь даже не представляю, как он выглядел, потому что его портрета нет в галерее среди изображений моих предков. Ну вот я и заглянула под крышечку медальона, едва мама выпустила его из рук. Да только портрета в нем не было. Только какой-то ключ.
– Ключ! Что за ключ? – в большом волнении спросил Пол.
– Такой маленький серебряный ключик, вроде того, которым запирают мое пианино или черный секретер. Мама проснулась и очень рассердилась.
– От какого замка этот ключ? – не отставал Пол.
– От замка на маминой шкатулке с драгоценностями. Так мама сказала, да только я про эту шкатулку впервые слышу, и где она находится, не представляю. А расспрашивать я не решилась. Вечно я маму огорчаю – не одним, так другим.
Со вздохом раскаяния Лиллиан перевязала букет ленточкой и едва не вздрогнула, передавая цветы Полу – так изменился в лице ее грум.
– Ты будто вмиг повзрослел, и какой же ты стал мрачный! – воскликнула она. – Неужели мои слова так тебя расстроили?
– Нет, мисс Лиллиан. Просто я задумался.
– Значит, больше не задумывайся! У тебя сразу морщина появляется меж бровей, ужас какая глубокая, глаза делаются почти черными, а рот свирепо кривится. Вообще ты очень странный, Пол: то весел, будто мальчик, то мрачнеешь, будто мужчина, у которого забот невпроворот.
– Так и есть. У меня забот невпроворот, и неудивительно, что я выгляжу взрослым и мрачным.
– Какие же это заботы, Пол?
– Я размышляю, как поймать удачу и завоевать возлюбленную.
Всякий раз, когда Пол начинал говорить таким тоном и принимал такой серьезный вид, Лиллиан казалось, будто они поменялись местами и теперь уже Пол – господин, а она – служанка. Тщетно детский разум бился над этой загадкой, причем своенравной юной гордячке нравилась такая перемена. Пол заявил, что пора возвращаться – и Лиллиан с нехарактерной для себя готовностью подчинилась. Ехали они рядом; широкополая шляпа позволяла Лиллиан украдкой рассматривать лицо Пола. Раньше ей не доводилось наблюдать за Полом, когда он об этом не подозревал. Теперь его губы шевелились, хотя ни словечка Лиллиан расслышать не смогла, черные брови были нахмурены, а один раз Пол прижал ладонь к груди, к медальону – вероятно, подумал о своей возлюбленной.
«Что-то беспокоит Пола, я хочу, чтобы он рассказал мне и позволил ему помочь, если это будет в моих силах. Когда-нибудь я заставлю его показать мне ее портрет. Мне интересно, как она выглядит», – думала Лиллиан, вздыхая.
Впрочем, скоро настроение Пола изменилось. Он, улыбаясь, помогал спешиться своей госпоже, а взяв в ладонь изящную ножку, поднял на Лиллиан лучистый взгляд. Зато теперь сама Лиллиан была задумчива. Она, полная недетского достоинства, которое очень ей шло, чинно поблагодарила юного грума и проследовала в дом. Длинная юбка для верховой езды зрительно вытягивала фигуру, и девочка казалась взрослой барышней. Провожая ее взглядом, Пол усмехнулся, затем вскочил в седло и помчался к конюшне, словно только бешеная скорость могла дать выход его чувствам.
– Тебе письмо, сынок, аж из Италии. Любопытно, кто у тебя в этих дальних краях? – сказал Бедфорд, когда Пол снова появился в доме.
Бросив «Спасибо», Пол схватил письмо и метнулся к себе в комнату, где торопливо надорвал конверт, но уже после прочтения первой строки рухнул на стул, будто получил удар под дых, становясь еще бледнее по мере того, как он читал. Наконец письмо выпало из рук, и голосом, полным отчаяния, Пол воскликнул:
– Надо же ему было умереть именно сейчас!
Целый час юноша провел в размышлениях. Дверь была заперта изнутри, шторы опущены, на столе лежали письма, заметки, планы, рисунки, листы пергамента – все это хранилось в папке, с которой Пол не расставался. Над этими-то бумагами он и застыл. На его лице, как в калейдоскопе, надежда сменялась унынием, решимость – раскаянием. Пол снял медальон, раскрыл его, внимательно рассмотрел содержимое – кольцо, закрепленное на одной створке, и миниатюру – улыбающееся детское личико. Глаза его наполнились слезами, он захлопнул медальон и спрятал на груди, прошептав:
– Бедняжка моя! Я тебя не забуду и не оставлю, что бы ни случилось. Да поможет мне время, ибо мою миссию придется отложить. Разве что предприму последнюю попытку…
– Эстер, я собираюсь спать, а пока ты готовишь постель, я прогуляюсь.
Говоря так, леди Тревлин плотнее закуталась в шаль и медленно двинулась по длинной галерее, которую освещали только лунные лучи да отблески огня в камине. Галерея вела в главную залу. Этим помещением не пользовались, и только Эстер время от времени заглядывала туда смахнуть пыль и открыть окна для проветривания, да еще сама миледи проводила там годовщину смерти сэра Ричарда. Обыкновенно леди Тревлин добиралась в своих вечерних прогулках до последнего окна, не далее, да и сами прогулки предпринимала потому, что вечная тревога требовала от нее физической активности. Однако теперь, проделав свой ежевечерний путь, леди Тревлин застыла, ибо из-под двери, ведшей в главную залу, пробивалась полоса желтого света. Ключ был только у миледи, в тот день ни она, ни Эстер не входили в залу. Промелькнули тени чьих-то ног, на мгновение заставив померкнуть световую полосу, и леди Тревлин ощутила на коже ледяные щупальца нервного озноба. Под воздействием импульса она схватилась за серебряную дверную ручку и расслышала, как задвигают в зале ящик бюро. Тогда она приникла к замочной скважине, но ничего не увидела, ибо в скважину был вставлен ключ. Леди Тревлин поспешила в свою комнату, взяла собственный ключ с туалетного столика и, велев Эстер следовать за собой, вернулась к зловещей двери.
– Что стряслось, миледи? – спросила Эстер, не на шутку встревоженная видом и действиями госпожи.
– Там свет, там звуки, там тени! Скорее! – Леди Тревлин пояснила, указывая на дверь: – Вон полоса света, неужели ты не видишь?
– Нет, миледи, темно там, в зале-то, – возразила Эстер.
Хотя свет действительно погас, миледи все равно вставила ключ в замочную скважину. К ее изумлению, ключ легко повернулся, и дверь открылась, явив сумрачное, необитаемое помещение. Эстер храбро вступила в залу, миледи после некоторых колебаний последовала за ней. Пока она медлила на пороге, Эстер успела заглянуть за каминный экран и за трубу, обшарить платяной шкаф, поискать за бюро из черного дерева, где хранились бумаги и личные вещи сэра Ричарда. Никто не обнаружился, даже мышь не выскочила из-за угла. Успокоенная, Эстер обернулась к госпоже, а та, указывая на кровать под бархатным балдахином, выдохнула: