Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами

Следующий дом, в который мы вошли, с виду был более аристократичным. Мы вошли через стеклянные двери и, пройдя по небольшому коридору, оказались в большой комнате, длинной и узкой, напоминающей кофейню. Входная плата была точно такая же, но завсегдатаями были, главным образом, рабочие, иногда докеры, респектабельные ремесленники и т. д. Сомнительные личности сюда не допускались владельцем ни под каким предлогом, и благодаря этому он сделал свой дом заведением для избранных. Несколько мужчин сидели за перегородками и читали газеты, которых здесь, как оказалось, было огромное изобилие. Условия проживания были очень хорошими, и все говорило об огромном уважении к полиции, которая, по-видимому, имеет здесь самую неограниченную власть и полностью контролирует публику низшего сословия в восточной части Лондона и заведения для нее.

Блугейт-Филдз – это не что иное, как притон воров, проституток и самых низких мерзавцев. И тем не менее полицейские сюда приходят безоружными без малейшего волнения. Там я был свидетелем сцен, которые описывали авторы с самым больным воображением, но которые были слишком ужасными для тех, кто никогда не видел их своими глазами и не может поверить в них. Мы вошли в дом на улице Виктория-плейс, которая выходит из Блугейта. В доме не было парадной двери. Мы прошли по маленькому коридору и оказались в кухне, где у жалкого очага сидела хозяйка. Рядом с ней мы увидели девочку, изможденную и печальную. Мы задали обычный вопрос: есть ли кто-нибудь наверху? Получив ответ, что комнаты заняты, мы поднялись на второй этаж, разделенный на четыре небольшие комнаты. Дом был двухэтажный. Хозяйка заведения сообщила мне, что она платит пять шиллингов в неделю ренты и берет с проституток по четыре шиллинга в неделю за жалкие комнатушки, которые может предложить им в качестве жилья; но так как судоходство по реке в настоящее время вялое, для нее настали тяжелые времена.

Дом представлял собой жалкую лачугу, нуждающуюся в ремонте, и бедная женщина горько жаловалась на то, что домовладелец не хочет делать ремонт. В первой комнате, в которую мы вошли, находился матрос-индиец с какого-то судна и его женщина. В комнате стоял тошнотворный запах, который, как я обнаружил, издавал опиум, который он курил. Не было видно ни одного стула; не было ничего, кроме стола, на котором лежали случайные предметы. Индус лежал на соломенном матрасе на полу (остова кровати не было); он был явно одурманен опиумом. Чтобы укрываться, ему было достаточно пары старых рваных одеял. Рядом с ним сидела его женщина, которая по-дурацки пыталась «словить кайф» от пепла, оставшегося в его трубке. У нее было смуглое неумытое лицо, а руки были настолько черны и грязны, что на них можно было картошку сажать. Так как она сидела, опершись спиной о стену, казалась ожившим кулем тряпья. Очевидно, это была женщина крепкого телосложения, и, хотя ее измученное заботами лицо было покрыто морщинами, она выглядела не как старуха, а больше как человек, сильно ослабевший духом, а не телом. По всей вероятности, она была больна; и говорят, что от малайцев, индусов и вообще азиатов можно заразиться самой страшной формой сифилиса, которую только можно встретить в Европе. Она носит название «сушь», и ее боятся все женщины, живущие по соседству с доками. Оставив эту жалкую пару, которая была слишком одурманена опиумом, чтобы отвечать на какие-либо вопросы, мы пошли в другую комнату, которую правильнее было бы назвать дырой. В ней не было вообще никакой мебели, даже кровати, и все-таки в ней находилась женщина. Эта женщина лежала на полу, на котором не было ни пучка соломы. Она была укутана в нечто, что оказалось шалью, которую, не напрягая фантазию, можно было бы принять за наряд, украденный у огородного пугала с кукурузного поля. Она вскочила, когда мы пинком распахнули дверь, плохо висящую и неплотно притворенную, которая заскрипела на заржавленных петлях, когда зловеще качнулась назад. У нее было иссохшее лицо изголодавшегося человека, воспаленные блестящие глаза; черты лица были слегка обезображены болезнью, а тусклые волосы всклокочены и спутаны. Эта женщина больше походила на зверя в своей берлоге, чем на человека в своем доме. Мы заговорили с ней и из ее ответов заключили, что она ирландка. Она сказала, что с нее не берут плату за то место, где она спит. Днем она чистила сортиры, и за это ей предоставляли жилье бесплатно.

Следующий дом, который мы посетили, стоял на самой Блугейт-Филдз. Кухню на первом этаже занимали четыре женщины. Они ждали своих мужчин, которые, вероятно, были ворами. У них была банка пива, которую они передавали друг другу. Хозяйка дома ушла встречать своего мужа, которого в тот вечер должны были выпустить из тюрьмы, куда он попал три года назад за кражу со взломом. Случилось так, что срок его заключения должен был закончиться в этот день. Его друзья должны были собраться в его доме и отпраздновать его возвращение пьянкой, на которой, как нам сказали, все они надеялись напиться в стельку. Девушка, которая вызвалась дать нам эту информацию, добавила: «Да они все плевать хотели на полицию». Она, очевидно, предвкушала безмятежное состояние опьянения, о котором только что говорила.

В одном из домов – всего через несколько дверей – находилась женщина, хорошо известная полиции или, скорее, пользующаяся у нее дурной славой по той причине, что пыталась несколько раз утопиться. Я пожелал увидеть ее, и инспектор отвел меня в дом, где она жила. Содержательницей дома была ирландка, величайшая лицемерка из всех встреченных мною. Она чрезвычайно любезно держалась с инспектором, который однажды признал ее виновной в том, что она позволила трем женщинам спать в одной кровати, и оштрафовал ее на пять фунтов. Все это, как сказала она нам с самой занудной обстоятельностью, клянясь «Всемогущим Господом, сидящим на своем престоле», она сделала из милости, или пусть у нее отсохнет язык. «Эти девушки, – сказала она, – приходят ко мне ночью и клянутся (а я знаю: они правду говорят), что им негде приклонить голову. А ведь и у лис есть свои норы, и у птиц гнезда, и это стыд и позор, что они лучше устроены в жизни, чем христиане во плоти и крови. И однажды ночью я впустила двух девушек; а так как не было ни одной свободной кровати, я их всех устроила на одной. Пришли полицейские и оштрафовали меня на пять фунтов, которые я заняла у миссис Вильсон, которая живет по соседству. Пять золотых соверенов – чтоб я так жила! – и они взяли их все. Их я выплачивала по два шиллинга в неделю, и теперь я не должна ни единой душе и медного фартинга. Это так же истинно, как святость Иисуса, не говоря уж о его благословенном Евангелии». Женщиной, к которой мы пришли, была китаянка Эмма, или, как обращались к ней близкие подруги, Чейни-Эмм. Эта женщина, невысокого роста, довольно толстая, с совершенно невыразительным бледным лицом и светлыми волосами, имела такой вид, будто у нее отсутствуют всякие мысли, но ее ответы на мои вопросы были вразумительными и указывали на то, что она от природы медлительна и глуповата.

«Мои родители, – сказала она, – содержали бакалейную лавку на Госвел-стрит. Мама умерла, когда мне было двенадцать лет, а отец начал пить. Через три года он пропил магазин и через некоторое время умер то ли от пьянства, то ли еще от чего. Я стала жить с сестрой, у нее были дурные наклонности, и через год она убежала с каким-то мужчиной и бросила меня. Я не могла получить никакую работу, меня никогда не учили никакой профессии или чему-то такому. Однажды я познакомилась с моряком, который был очень добр ко мне. Я жила с ним, как его жена, и, когда он ушел в плавание, взяла половину его жалованья. Я была с ним шесть лет. Потом он умер от желтой лихорадки в Вест-Индии, и я больше ничего о нем не слышала. Я знаю, что он не бросил меня, потому что один из его друзей привез мне серебряную табакерку, в которой он держал свой жевательный табак. Ее он просил передать мне, когда был при смерти. Потом я некоторое время жила в Энджел-Гарденз, затем на Грэвел-Лейн. А сейчас я живу на Блугейт-Филдз. Когда я переехала сюда, я познакомилась с китайцем по имени Апо. Сейчас он за границей, но посылает мне деньги. Вот только на днях я получила от него два фунта. Он часто присылает мне деньги. Когда он был здесь в последний раз, мы жили в меблированных комнатах Грегори. Я жила на Виктория-плейс и в Нью-Корт, все это в Блугейте. Апо обращался со мной плохо только тогда, когда я напивалась. Я всегда напиваюсь, когда у меня есть такая возможность. Апо обычно связывал мне руки и ноги и выносил на улицу. Там он бросал меня в придорожную канаву и лил на меня воду ведрами до тех пор, пока я не промокала насквозь. Но это не помогало. Не думаю, что есть какое-нибудь средство. Я умру за выпивку. Я должна ее получать, и мне все равно, что делать, чтобы ее получить. Я много раз пыталась себя убить. Временами у меня бывают приступы – приступы меланхолии, и я не знаю, что мне с собой сделать. Мне хочется умереть, и я бегу к воде и бросаюсь в нее. Но мне не везет, никогда не везло с детства – ах как не везло. Меня всегда спасали. Однажды я выпрыгнула в реку из окна на втором этаже на Ямайка-плейс, но проплывавший мимо лодочник выловил меня, и судья дал мне месяц отсидки. Тутошняя хозяйка (она назвала имя женщины, которая содержала это заведение) хочет, чтобы я отправилась в какой-нибудь приют, или на родину, или куда-нибудь в этом роде. Может, я так и сделаю».

Здесь вмешалась ирландка, воскликнув:

«Да, так она и сделает. Я отправила в приют для женщин четырех бедных девушек и Чейни-Эмм отправлю. Это так же верно, как то, что Всемогущий Господь сидит на своем престоле». (Это было ее любимое восклицание.) «Здесь она у меня живет в тишине; она никогда ни с кем не встречается и не пьет ни капли джина, который ей и не следует пить для спасения своей благословенной жизни, если ничем другим ее спасти нельзя. Она ее и сгубила, выпивка-то. Когда она получила деньги, которые Апо прислал ей на днях, я их все забрала у нее и потратила их на нее, но ни капли алкоголя не попало в рот Чейни-Эмм».

Это заявление жадной старухи было правдоподобным, за исключением того, что она потратила деньги на свою жертву. Джин, по всей вероятности, если и был куплен, то был употреблен в другом месте, где был в равной степени желанен. Что же касается того, что женщина ни с кем не встречается, то эта идея была абсурдна. Благотворительность (милосердие) старухи, как это обычно бывает, начиналась дома и почти не выходила за его пределы. Если она была исключена из мужского общества, значит, она, вероятно, была сильно больна.

Я знаю, что большинство женщин, которые сожительствуют с моряками, не нарушают общественный порядок, хотя, возможно, есть отдельные личности, имеющие привычку проявлять непокорность. Я считаю, что это оборотная сторона осторожности, так как временами они вполне благополучны, а временами из-за расточительности и вялого судоходства окунаются в нищету. Количество предлагающих себя женщин полностью соответствует спросу. Но так как спрос сильно колеблется, я не думаю, что о рынке можно сказать, что он «затоварен». Эти женщины невежественны, и их интеллектуальный уровень ниже среднего уровня проституток, хотя, наверное, такой же, как и у мужчин, с которыми они сожительствуют.