Ганс Бринкер, или Серебряные коньки. Перевод Алексея Козлова

Глава III

Серебряные коньки

Тётушка Бринкer зарабатывала на жизнь выращиванием овощей, прядением и вязанием, и всёэто для того, чтобы прокормить свою семью. Когда-то она работала на борту барж, курсировавших вверх и вниз по каналу, и иногда вместе с другими женщинами впрягалась в буксирный трос пакшуйта, курсировавшего между Бруком и Амстердамом. Но когда Вилсон окреп и вырос большим, он настоял на том, чтобы выполнять всю эту тяжелую работу вместо неё. Кроме того, в последнее время её муж стал таким беспомощным, что нуждался в ё постоянном уходе. Хотя ум его теперь был как у маленького ребёнка, у него были сильные руки и очень доброе сердце, и тётушке Бринкер иногда было очень трудно проконтролировать его.

«Ах! Детки, он был таким добрым и уравновешенным, – иногда говорила она, – и мудрым, как пророк. Даже бургомистр порой останавливался, чтобы задать ему вопрос, а теперь, увы! он не узнает свою жену и малышей. Ты ведь помнишь отца, Ганса, когда он был самим собой – великим храбрецом, не так ли?»

«Да, действительно, мама, он знал всёна свете и мог делать все, что угодно, – а как он пел! Ты же смеялась и говорила, что этого было достаточно, чтобы заставить ветряные мельницы танцевать!

«Я так и делала. Благослови меня Господь! Как у мальчика память! Гретель, детка, быстро возьми у своего отца вязальную спицу, она может угодить ему в глаза, и надень на неё ботинок. Его бедные ноги все время как ледышки, но я не могу их прикрыть, всё, что я могу сделать…»

И тогда, наполовину причитая, наполовину напевая, тетушка Бринкер садилась, и низкий коттедж наполнялся стуком её прялки. Почти всю работу на открытом воздухе, а также по дому выполняли Ганс и Гретель. В определенное время года дети изо дня в день отправлялись собирать торф, который они складывали в квадратные, похожие на кирпичи, штабеля для топлива. В другое время, когда позволяла домашняя работа, Ганс катался на буксирных лошадях по каналам, зарабатывая несколько стиверов* (Из наших денег один стивер стоит около двух центов.} целый день, и Гретель пасла гусей на лугах соседних фермеров. Ганс был искусен в резьбе по дереву, и оба они с Гретель были хорошими садовниками. Гретель умела петь, шить и бегать на огромных самодельных ходулях лучше, чем любая другая девочка на много миль вокруг. Она могла выучить балладу за пять минут знала название любого растения или цветка, который взрастал в округе; но она боялась книг, и часто от одного вида доски для рисования в старом школьном здании у нее слипались глаза. Вилсон, напротив, был медлителен и уравновешен. Чем сложнее была задача, будь то учеба или повседневный труд, тем больше она ему нравилась. Мальчишки, которые насмехались над ним вне школы из-за его залатанной одежды и узких кожаных штанов, были вынуждены уступить ему почётное место почти в каждом классе. Прошло совсем немного времени, и он стал единственным подростком в школе, который хотя бы раз не побывал в углу «мучений», где висел страшный хлыст, а над ним надпись: «Осторожно, осторожно! Ты лентяй, из „дит энд тоу зал йе лирен“!» * {Учись! учись! Ты лентяй, и конец этой веревки научит тебя.} Только зимой Гретель и Ганс могли позволить себе посещать школу, и весь последний месяц года их держали дома, потому что их мать нуждалась в их помощи – печь хлеб, содержать дом в чистоте, вязать чулки и другие вещи и продавать их на рынке.

В то холодное декабрьское утро, когда они усердно помогали своей матери, весёлая компания девочек и мальчиков проплыла вниз по каналу. Среди них были прекрасные фигуристы, и когда мимо мелькало пестрое разнообразие костюмов, издали казалось, что лед внезапно растаял и по течению плывет какая-то весёлая клумба с тюльпанами. Там была дочь богатого бургомистра Хильда ван Глек в дорогих мехах и просторной бархатной тоге, а рядом – хорошенькая крестьянка Энни Боуман, нарядно одетая в грубую алую кофту и синюю юбку, достаточно короткую, чтобы выгодно подчеркнуть серые домотканые чулки. Затем тут засветилась гордая Рихи Корбес, чей отец, Минхеер ван Корбес, был одним из видных людей Амстердама; а вокруг неё тесным кольцом вились Карл Шуммель, Питер и Людвиг ван Хольпы, Якоб Пут и совсем маленький мальчик, радовавшийся громкому имени Воостенвальберт Шиммелпеннинк. В компании было еще около двадцати мальчиков и девочек, и все они, казалось, были полны энергии и веселья. Они катались вверх и вниз по каналу на протяжении полумили, максимально напрягая свои способности завзятых гонщиков. Часто можно было видеть, как самые проворные из них уворачивались от самого носа какого-нибудь напыщенного законодателя или доктора, которые, скрестив руки на груди, неторопливо катались к городу; или цепочка девушек внезапно распадалась при приближении толстого старого бургомистра, который, подняв трость с золотым набалдашником, пыхтя, направлялся в Амстердам.

Одетый в замечательные коньки с великолепными ремешками и ослепительными полозьями, загибающимися на подъеме и украшенными позолоченными шариками, он слегка приоткрывал свои пухлые глазки, если кто-нибудь из девушек делал ему реверанс, но не осмеливался поклониться в ответ, опасаясь потерять равновесие. На канале были не только искатели развлечений, но и знатные люди. Здесь были рабочие с усталыми глазами, спешащие в свои лавки и на фабрики, рыночные торговки с поклажей на голове, коробейники, сгибающиеся под тяжестью своих тюков, лодочники с растрёпанными волосами и осунувшимися лицами, грубо толкающиеся на своем пути, священники с добрыми глазами, спешащие, возможно, к постели умирающего, в то время как группы детей с ранцами, перекинутыми через плечи, проносились мимо, направляясь к далёкой школе. Все до единого были на коньках, за исключением закутанного фермера, чья странная повозка тряслась по берегу канала.

Вскоре наши весёлые мальчики и девочки почти потерялись в суматохе ярких красок, непрерывном движении и сверкании коньков, отражающих солнечные лучи. Мы бы так и не узнали о них больше, если бы вся компания внезапно не остановилась и, расступившись перед прохожими, все разом не заговорили с хорошенькой маленькой девушкой, которую они выдернули из потока людей, направляющихся в город.

– О, Катринка! – воскликнули они в один голос. – Ты слышала? У нас гонки – мы хотим, чтобы ты присоединилась в нам!

– Какие гонки? – смеясь, спросила Катринка, – Пожалуйста, не говорите все сразу, я не могу ничего понять!

Все тяжело дышали и вдруг посмотрели на Ричи Корбес, которая была их признанным заводилой.

– Ну что ж, – сказала Ричи, – двадцатого числа, в день рождения Мевроу ван Глек, у нас состоится грандиозный конькобежный матч. Это все работа Хильды. Лучшей фигуристке будет вручен великолепный приз!

– Да, – подхватило с полдюжины голосов, – прекрасная пара серебряных коньков, просто великолепных, с… о! какие ремешки, серебряные колокольчики и пряжки!

– Кто сказал, что на них есть колокольчики? – подал тоненький голос мальчик с громким именем.

– Я так говорю, мастер Воост! – ответила Ричи, – Значит, так и есть!

– Нет, я уверен, что ничего подобного!

– О, как ты осмелился так говорить?

– Они ещё со стрелами!

– И Минхеер ван Корбес сказал моей маме, что у них есть колокольчики», – раздалось из взволнованной группы, но Минхеер Воостенвальберт Шиммелпеннинк попытался возразить, пытаясь уладить этот вопрос решительным заявлением:

– Ну, никто из вас ничего об этом не знает; на них нет никаких признаков колокорльчиков, они…

– Ой! О! – и снова раздался хор противоречивых мнений.

– У пары для девочек должны быть колокольчики! – тихо вмешалась Хильда, – но для мальчиков должна быть еще одна пара, с выгравированными стрелками по бокам.

– Вот! Я же вам говорил! – воскликнули почти все подростки в один голос. Катринка смотрела на них с недоумением в глазах.

– Кто будет участвовать? – спросила она.

– Все мы! – ответила Ричи, – Это будет так весело! И ты тоже должна придти, Катринка. Но сейчас пора в школу, мы обсудим все это в полдень. О, ты, конечно, присоединишься?

Катринка, не отвечая, сделала грациозный пируэт и, кокетливо рассмеявшись, добавила:

– Разве ты не слышишь последнего звонка? Поймай меня! – и бросилась к зданию школы, стоявшему в полумиле от неё на берегу канала. Все разом встрепенулись, услышав этот сигнал, но тщетно пытались поймать ясноглазое, смеющееся создание, которое, с золотистыми волосами, струящимися в солнечном свете, бросало в ответ множество сверкающих победных взглядов, когда летело вперёд. Прекрасная Катринка! Пышущая молодостью и здоровьем, полная жизни, веселья и движения, что за чудо, что за чудо твой образ, вечно витающий впереди, он промелькнул в ту ночь в снах одного мальчика! Что удивительного в том, что, казалось, настал его самый мрачный час, когда годы спустя твоё присутствие покинуло его навсегда.

Глава IV

Ганс и Гретель находят друга

В полдень наши юные друзья вышли из школы, намереваясь часок потренироваться на канале. Они покатались на коньках всего несколько мгновений, когда Карл Шуммель насмешливо сказал Хильде:

А вот и хорошенькая парочка выходит на лёд! Маленькие оборванцы! Их коньки, должно быть, были подарены им самим королём!

– Они терпеливые малыши! – мягко сказала Хильда. – Должно быть, им было нелегко научиться кататься на таких странных коньках. Видите ли, они очень бедные крестьяне. Мальчик, наверное, сам смастерил коньки!

Карл был несколько смущён.

– Может, они и терпеливы, но что касается фигурного катания, то начинают они довольно неплохо, а заканчивают рывком. Я думаю, они могли бы неплохо двигаться под твое новое стаккато!

Хильда мило рассмеялась и ушла. Присоединившись к небольшой группе бегунов и проплыв мимо каждого из них, она остановилась рядом с Гретель, которая с интересом наблюдала за состязаниями.

– Как тебя зовут, малышка?

– Гретель, миледи, – ответила девочка, несколько испуганная статусом Хильды, хотя они были почти ровесниками, – а моего брата зовут Ганс.

– Ганс – крепкий парень! – весело сказала Хильда, – и, кажется, у него внутри тепло, как в печке, но ты выглядишь замерзшей. Тебе следует надеть побольше одежды, малышка.

Гретель, которой больше нечего было надеть, попыталась рассмеяться и ответила:

– Я не такая уж маленькая. Мне уже больше двенадцати лет!

– О, прошу прощения. Видишь ли, мне почти четырнадцать, и я такая крупная для своего возраста, что другие девочки кажутся мне маленькими, но это ничего. Возможно, ты еще вырастешь намного выше меня, но только если будешь одеваться потеплее. Дрожащие девочки никогда не вырастут!

Ганс покраснел, увидев, что на глаза Гретель навернулись слезы.

– Моя сестра не жаловалась на холод, но все говорят, что погода сегодня ужасная! Сказал он и печально посмотрел на Гретель.

– Ничего страшного! – сказала Гретель, – Мне часто бывает жарко, даже слишком жарко, когда я катаюсь на коньках. Вы молодчина, юфроу!

* {Мисс; юная леди (произносится юффроу). При заученном или вежливом обращении это было бы джонгвроу (произносится янгфроу).}

– Нет, нет, – ответила Хильда, злясь сама на себя за бестактность, – Я слишком беспечна, жестока, но я не хотела причинить тебе вреда! Я хотел спросить вас, я имею в виду, что… – И тут Хильда, перейдя к сути своего поручения, запнулась перед бедно одетыми, но благородно выглядевшими детьми, которым она хотела помочь.

– В чем дело, юная леди? – нетерпеливо воскликнул Ганс.

– Если я могу чем-то помочь, любым…

– О, нет, нет, – рассмеялась Хильда, стряхивая с себя смущение.

– Я всего лишь хотела обсудить с вами эти грандиозные гонки. Почему вы не участвуете в них? Вы оба отлично катаетесь на коньках, и места в турнирной таблице бесплатные. Любой желающий может принять участие в розыгрыше приза.

Гретель задумчиво посмотрела на Ганса, который, поправив кепку, почтительно ответил: «Ах, Юфрау, даже если бы мы смогли принять участие, мы смогли бы сделать всего несколько шагов вместе с остальными. Видите, наши коньки из твёрдого дерева, – он показал на подошву, – но они быстро отсыревают, прилипают, и мы спотыкаемся.

Глаза Гретель весело заблестели, когда она вспомнила об утреннем происшествии с Гансом, но она покраснела и робко пробормотала:

– О, нет, мы не можем присоединиться, но, миледи, можно нам присутствовать в этот великий день и посмотреть на это?

– Конечно, – ответила Хильда, ласково глядя в два серьёзных лица и от всего сердца жалея, что потратила так много из своих месячных карманных денег на кружева и украшения. У нее было всего восемь квартье…

* {Квартье – это мелкая серебряная монета достоинством в четверть гульдена, или десять центов в американской валюте.} на оставшиеся деньги они могли купить только одну пару коньков, и то не больше. Со вздохом посмотрев на две пары ног, таких разных по размеру, она спросила:

– Кто из вас лучше катается на коньках?

– Гретель! – тут же ответил Ганс.»

– Ганс! – ответила Гретель на одном дыхании.

Хильда улыбнулась.

– Я не могу купить каждому из вас по паре коньков или даже по одной хорошей паре, но вот тут восемь квартье. Решите между собой, у кого больше шансов выиграть гонку, и купите коньки соответственно… ему. Жаль, что у меня нет денег, чтобы вы могли купить коньки получше. До свидания!

И, кивнув и улыбнувшись, Хильда, передав деньги возбужденному Гансу, быстро скользнула прочь, чтобы присоединиться к своим спутницам.

– Привет! Юфрау ван Глек! – громко позвал Ганс, ковыляя за ней изо всех сил, потому что у него развязалась веревочка на коньках. Хильда повернулась и, подняв руку, чтобы прикрыть глаза от Солнца, как ему показалось, поплыла по воздуху, все ближе и ближе.

– Мы не можем взять эти деньги, – задыхаясь, произнес Ганс, – хотя и знаем, как вы добры, что даете их.

– В самом деле, почему бы и нет? – покраснев, спросила Хильда.

– Потому что, – ответил Ганс, кланяясь, как клоун, но глядя на царственную девушку глазами принца, – мы этого не заслужили!

Хильда была сообразительна. Она заметила красивую деревянную цепочку на шее Гретель.

– Вырежи мне цепочку, Ганс, такую же, как у твоей сестры.

– Я сделаю это, леди, от всего сердца. Я сделаю это! У нас в доме есть белое дерево, тонкое, как слоновая кость; завтра вы получите такую же вещь!

И Вилсон поспешно попытался вернуть деньги.

– Нет, нет! – решительно сказала Хильда, – Эта сумма – ничтожная цена за цепочку! И она бросилась прочь, обогнав самого проворного из конькобежцев. Вилсон проводил её долгим недоумевающим взглядом; он чувствовал, что сопротивляться бесполезно.

– Это правильно! – пробормотал он, обращаясь то ли к самому себе, то ли к своей верной тени Гретель, – Я должен усердно трудиться каждую минуту и просиживать до полночи, если мать позволит мне зажечь свечу, но цепь будет закончена в срок! Мы можем оставить деньги себе, Гретель.

– Какая славная маленькая леди! – воскликнула Гретель, хлопая в ладоши от восторга, – Ой! Ганс, а ведь не зря аист прошлым летом поселился у нас на крыше? Помнишь, как мать сказала, что это принесёт нам удачу, и как она плакала, когда Янзун Кольп выстрелил в него? Ведь она была уверена, что это принесёт ему неприятности. Но удача наконец-то пришла к нам! А теперь, Ганс, если мама завтра отправит нас в город, ты сможешь купить коньки на рынке!

Ганс покачал головой.

– Молодая леди дала бы нам денег на покупку коньков, но если я их заработаю, Гретель, то потрачу их на шерсть. У тебя должна быть тёплая куртка!

– О! – воскликнула Гретель в неподдельном смятении, – Неужели ты не будешь покупать коньки? Да ведь мне не часто бывает холодно! Мама говорит, что у бедных детей кровь бежит по жилам, и они напевают: «Я должна держать их в тепле! Я должна держать их в тепле», – О, Вилсон, – продолжала она, чуть не всхлипывая, – только не говори, что не пойдёшь покупать коньки. Я сейчас заплачу! К тому же, я хочу замерзнуть. Я хочу сказать, что мне действительно ужасно тепло – прямо сейчас!

Ганс поспешно поднял глаза. Он всегда был в ужасе, когда рядом слезы или вообще какие-либо эмоции, но больше всего он боялся увидеть, как голубые глаза его сестры наполняются слезами.

– Имей в виду, – воскликнула Гретель, видя свое превосходство, – я буду ужасно себя чувствовать, если ты не купишь коньки. Мне они не нужны. Я не такой уж скупердяй, но я хочу, чтобы они были у тебя, а потом, когда я вырасту, они мне подойдут – о, сосчитай, Ганс, сколько у нас денегЁ Целай куча!. Ты когда-нибудь видел так много денег?

Ганс задумчиво повертел деньги на ладони. Никогда в жизни ему так сильно не хотелось купить пару коньков, потому что он знал о забеге и мечтал испытать свои силы вместе с другими детьми. Он был уверен, что с парой хороших стальных полозьев он легко сможет обогнать большинство мальчишек на канале. В этом случае доводы Гретель тоже были убедительными. С другой стороны, он знал, что ей, с её сильным, но гибким телосложением, нужна всего неделя тренировок на хороших бегунках, чтобы стать лучшей фигуристкой, чем Ричи Корбес или даже Катринка Флак. Как только эта последняя мысль пришла ему в голову, он принял решение. Если Гретель не хочет носить куртку, пусть возьмет коньки.

– Нет, Гретель, – ответил он наконец, – я могу подождать. Когда-нибудь, может быть, у меня накопится достаточно денег, чтобы купить хорошую пару. Они у тебя будут.

Глаза Гретель заблестели, но в следующее мгновение она довольно тихо продолжила:

– Молодая леди дала тебе деньги, Ганс. С моей стороны было бы очень нехорошо их брать!

Ганс решительно покачал головой и поплёлся дальше, заставляя сестру то ли вприпрыжку, то ли шагом идти рядом с ним. К этому времени они уже сняли свои деревянные «качалки» и спешили домой, чтобы сообщить матери радостную новость.

– Ой! Я знаю! – радостно воскликнула Гретель, – Ты можешь это сделать. Ты можешь взять пару, которая будет немного мала для тебя и слишком велика для меня, и мы сможем пользоваться ими по очереди. Разве это не прекрасно? Гретель снова захлопала в ладоши. Бедный Ганс! Это было сильное искушение, но он, храбрый малый, отогнал его от себя.

– Ерунда, Гретель. Ты никогда не умела носить большие туфли. Ты спотыкалась с ними, как слепая курица, пока я не обрезал концы. Нет, у тебя должна быть пара точно по размеру, и ты должен тренироваться при каждом удобном случае, пока не наступит двадцатое число. Моя маленькая Гретель выиграет серебряные коньки! Гретель не могла удержаться от смеха при одной мысли об этом.

«Вилсон! Гретель!» – позвал знакомый голос.

– Иду, мама!

Они поспешили к дому, а Ганс все еще тряс серебряными монетами, которые держал в руке. На следующий день во всей Голландии не было более гордого и счастливого мальчика, чем Ганс Бринкер, когда он наблюдал за своей сестрой, которая ловко скользила взад и вперёд среди конькобежцев, заполонивших на закате канал. Добросердечная Хильда подарила ей тёплую куртку, а мама Бринкер привела в порядок стоптанные туфли. Пока маленькое создание носилось взад и вперёд, раскрасневшееся от удовольствия и совершенно не замечающая множества устремленных на неё удивленных взглядов, ей казалось, что сверкающие бегунки у неё под ногами внезапно превратили землю в волшебную страну, а «Вилсон, дорогой, хороший Вилсон!» – снова и снова отдавалось эхом в её благодарном сердце.