Где-то в конце времен. Кинороман

На Бартоломейской я понял, что папэ снова меня объегорил. Причем так, что я аж за сердце схватился. Это был не квадрик. В персональной VIP-ячейке стояла, подмигивая мне хрустальными глазами и сверкая полированными плавными обводами кузова, настоящая BMW Nyke Flea: купе, полный альтернативный интеллект, разгон до прыжковой скорости – 3,2 секунды, шаттл-режим, метеоритная защита третьей категории!

– Добрый день, Вилли. Вам посылка, – мурлыкнула Ядерная Блоха и открыла бардачок, в котором обнаружился старый потертый кедровый ларчик.

Я ткнул в замок пальцем, и ящик явил мне свое содержимое, состоящее из чипа с косарем квот, сигары Cohiba, серебряной фляжки на 100 граммов и бумажной фотографии нестареющего папэ, меня в грудном возрасте и сногсшибательно красивой девочки лет двадцати пяти с нашивками разведчика.

Великий Хаос, это же наверняка моя мама…

Скажу вам честно: о папэ я знал мало. Это объяснялось вполне эгоистическими причинами: воспитывался я, как и все дети, на планетоидах, в интернатуре. Папэ заруливал ко мне редко, но я в этом не особо-то и нуждался. А после выпуска общение, до недавних событий, так и совсем сошло на нет, что в нашем мире явление повсеместное: у нового поколения свои проблемы. О маме же я знал только то, что она была кем-то в дальней разведке и в один печальный для нас день так и не вернулась из патруля. Я ее совершенно не помнил и, если честно, никогда особенно раньше о ней не задумывался, благо наша образовательная система отлично умеет заменять детям любящих родителей.

Я смотрел на маму, машинально прихлебывая из фляжки и не ощущая вкуса. Я впервые видел ее лицо, а она была такая красивая…

Ох, не случайно папэ подарил мне все это, совсем не случайно.

Блоха наотрез отказала мне в праве сесть за руль с алкоголем в крови и самостоятельно повезла мое задумчивое тело во Фликс-Таун. Я был не против, балансируя на тонкой грани меланхолии и депрессии.

Фликс-Таун сложно назвать оживленным местечком. Тут проживают в основном пожилые пары второго поколения, дома стоят далеко друг от друга, а ночные клубы так же редки, как и прохожие. Настоящий рай для интроверта или доисторического ящера вроде моего папэ.

Уже вечерело. Ядерная Блоха мягко остановилась у дома №14 по улице Ганди. Домик был маленький, из серого кирпича, с черепичной крышей нелепого голубенького цвета. Сроду не стриженный газон и росший на свое усмотрение боярышник наводили на мысль о том, что Гюнтеру фон Бадендорфу было недосуг включить робота-садовника.

Я вошел в гостеприимно распахнутую дверь, хрустя гравием под башмаками, и собрался задать моему единственному родителю тысячу вопросов, когда понял, что это скрипит вовсе не гравий, а осколки выбитых оконных стекол, что дверь не распахнута, а выжжена, что этот дом пуст, как разграбленная могила, а с моим папэ стряслось нечто очень-очень нехорошее.

Рефлекторно набирая номер ПСС на мобиле, я быстро осмотрел дом. Папэ (или его фрагменты) отсутствовал по факту, зато в стенах нашлось много ровных круглых дыр размером с теннисный мяч. Я понятия не имел, как выглядят пулевые отверстия, но на вентиляцию это точно было непохоже. Особенно мне не понравились бурые лужи на полу и устрашающего вида изделие на обеденном столе с таймером обратного отсчета, который в момент моего прихода показывал цифры 00:09.

И когда серый домик с голубенькой крышей, принадлежавший преподавателю прикладного транстайминга Гюнтеру фон Бадендорфу, взлетел на воздух, я уже сидел съежившись на заднем сидении Блохи, сжимая в руках старинную бумажную фотку и молясь всем ядерным богам метеоритной защиты третьей категории.

7

Надо ли говорить, что дожидаться приезда ПСС я не стал? Мне нужно было затаиться, и я знал только одно место, где меня точно никто не будет искать.

Пока Блоха везла меня к Нью-Праге, я связался с Неразлучниками.

– «Гюнтер Берндт фон Бадендорф, предположительно 1968 года рождения, родился в Дрездене, профессор философии, один из основоположников философии Глобального Гуманизма и теории левиафанизма, секретарь немецкого подполья левиафанитов с 2010-го по 2015 год…» Бла-бла-бла.

– Что бла-бла, Маш, все читай!

– Это неинтересно, Вилли, а вот дальше – горячее. Слушай. «Кнут Кристенссен, Бон Нга, Карим Хайдаров, Рой Хеинц – вот неполный список псевдонимов, под которыми Гюнтер фон Бадендорф публиковал свои произведения». Кнут Кристенссен – автор «Ультиматума», между прочим.

– Я помню. А Карим Хайдаров – автор нашего гимна. Давай дальше, я понимаю, что ты только начала. Кто такой Бон Нга и Рой Хеинц?

– Бон Нга – проповедник-левиафанит в азиатских странах, расстрелян в КНР в 2014 году. Рой Хеинц – тот же прикуп, только в Латинской Америке, убит неизвестными католическими фанатиками в Аргентине, во время проповеди в фавелах, а потом самым таинственным образом оказался в Иране, чтобы быть прилюдно повешенным. Кристинссен, кстати, был взорван вместе с женой и детьми террористом-смертником, когда пытался вывезти свою семью на Пантею, после чего радостно писал различные манифесты левиафанизма вплоть до своей безвременной кончины на Тиамате. Тебе не кажется, что как-то многовато смертей и нестыковочек для одного человека?

– Кощей – он же бессмертный, Маш. Давай дальше, выводы будем делать потом.

– Голли, приезжай ко мне и сам копайся. Разной инфы тут на терабайт, не меньше. Плюс еще на три – мифов и легенд.

– Не приеду. Мне надо сныкаться от пасторской службы.

Молчание в трубке было красноречивее любых слов.

– Кажется папэ больше нет, Маш. И я еле унес ноги, когда они взорвали его дом. Пауза.

– И куда ты? – Не скажу, потому что не уверен, что мне там помогут, но я попробую.

– Ага… Я каждый день в семь буду сидеть в «Токугаве», Виль. Как только сможешь – приходи или пришли кого-нибудь.

– Спасибо. Сложится – свидимся.

Я с грустью подумал, что не будь у нас отменен институт брака, то из Верещагиной получилась бы замечательная жена. Но и сейчас она просто офигительная подруга.

Я дал отбой и выкинул мобиль в окно.

Блоху я оставил за квартал от Криштины, где жило большинство Нью-Пражских евреев. Было четыре утра, когда я постучался к Лёве Фляму. Странно, но открыл он почти сразу, молча смерил меня с ног до головы изучающим взглядом и пропустил внутрь.

– Ну?

– Лёва, я в жопе.

– Думаешь, я не догадался?

– Мне нужна твоя помощь и советы профессионального конспиратора. И пожить пару дней.

– Я с тебя действительно удивляюсь, Вилли. Беспорядочные знакомства сведут тебя в могилу, имей это в виду. А еще мне думается, что ты просто съел какой-нибудь просроченный стимулятор, с которого тебя так таращит на панику, и тебе просто нужен врач и поспать.

– Лёва, меня уже ищет ПСС.

И я все ему рассказал. Лёва выслушал. Лёва налил мне стакан. Лёва пощипал нос и посмотрел, не написано ли что-нибудь на потолке.

– Пойдем посмотрим, что мы можем сделать с твоим горем. Я сейчас отведу тебя к одному еврею. Поможет он тебе или нет, но в его присутствии, если у тебя есть хоть капля разума, не вздумай отпускать свои шуточки. Он очень религиозный еврей и может сильно обидеться. Это недалеко, через дом.

– Да какие тут шутки. – Тогда пошли. Тебе повезло: он ночью не спит.

Товарищ Сталин, вы большой ученый, В языкознании познали высший толк, А я простой советский заключенный, И мой товарищ – серый брянский волк. За что сижу, по совести, не знаю, Но прокуроры, видимо, правы. Сижу я нынче в Туруханском крае, Где при царе сидели в ссылке вы…

Душераздирающая древнееврейская песня доносилась из форточки полуподвального помещения, примыкающего к ешиве.

– Это он о египтянах?

– Точно, о них! – заржал почему-то Лёва и протолкнул меня в узкую дверь. Велвел Меламед был и сам похож на поджарого матерого волка – в наглухо застегнутом узком пиджаке и с гривой седых волос под традиционной широкополой шляпой.

Откуда я знаю, что его звали Велвел? Да как же мне забыть своего первого старшего воспитателя в интернатуре? Бесконечно внимательный и терпеливый, знающий ответы на тысячу детских вопросов, Велвел Меламед навсегда останется для большинства нью-пражан частью детства, наравне с героями сказок Туве Янссон и Гофмана, которые он знал наизусть и рассказывал нам перед сном каждую ночь.

Я никогда не встречал его после окончания интернатуры и понятия не имел, чем он занимается в свободное от работы время и кем был до переселения на Пантею.

– Здравствуйте, дедушка Велвел, – автоматически я назвал его так, как называл еще четырехлетним ребенком, и от чего-то засмущался.

– Шалом алейхем, Вилли Бадендорф. С памятью у дедушки было все прекрасно. И улыбался он, точно как в детстве. Мне сразу стало намного спокойнее, но я понятия не имел, чем мне может помочь старый воспитатель младших классов. Но через десять минут, когда мы с Лёвой были усажены на две единственные находящиеся в комнате табуретки и напоены крепчайшим чаем, я рассказал всю историю еще раз и во всех деталях.

В чужих грехах мы сходу сознавались, Этапом шли навстречу злой судьбе. Мы верили вам так, товарищ Сталин, Как, может быть, не верили себе…

Третий куплет был явно преисполнен для дедушки Велвела и Лёвы какого-то тайного сакрального смысла, потому что оба они долго потом смотрели друг на друга так, как будто телепатически решали, что же делать с этим свалившимся на их голову гоем.

– Поживешь у меня денек-другой. Из дома ни на шаг, никаких звонков, – наконец вынес вердикт дедушка, – а Лёва за тобой присмотрит, чтобы ты нас всех ненароком под газенваген не подвел.

Или мне показалось, или моим спасителям почему-то очень понравилось, что у них прячется беглый преступник?

Я отлично выспался на жесткой деревянной койке в большой (три на три метра) комнате дедушки Велвела, пока оба моих благодетеля были на работе. Во вторую комнату мне заходить было не велено, и я, как паинька, даже туда не заглядывал.

После полудня, решительный и таинственный, в квартиру ворвался Лёва с огромным чемоданом наперевес. Через пару минут пришел и дедушка Велвел, после чего мне был устроен форменный тест на профпригодность.

– Соблюдаешь ли ты заповеди для всех народов, Вилли?

Я понял, что от моих ответов что-то зависит и спрашивать меня будут явно по еврейским законам. Проблема в том, что я не помнил ни строчки не только из Торы, но и из любого другого религиозного трактата и никогда этим не интересовался. Поэтому я отдался на волю волн и решил просто честно отвечать.

– Не знаю, дедушка Велвел!

– Веришь в единого Творца?

– Безусловно, но наши представления о Творце скорее всего отличаются.

– Не поклоняешься ли идолам?

Хм. Понятное дело, что я – левиафанит, то есть с уважением отношусь к происхождению Вселенной, считаю, что мир непознаваем, но стремиться к знанию просто необходимо. А молиться и лобызать доски или камни – увольте. Что до Левиафана, так ему никто не поклоняется, да и зачем? И дедушка об этом отлично все знает, так что смысл происходящего граничит с фарсом. С другой стороны, если это ритуал, то нас с детства учили уважать чужие убеждения.

– Идолам не поклоняюсь. Это негигиенично.

– Говорил ли хулу на Творца?

– Нет! – Я вообще о нем ничего никогда не говорил.

Дальше я мгновенно сознался, что никогда не мучил животных, не совершал убийства, не думал о суициде, не воровал и даже не совершал фактического прелюбодеяния (по причине отсутствия у левиафанитов брака), а также избрал справедливый суд в лице непредвзятого и лишенного эмоций компьютера, который с этой задачей отлично справляется уже лет двести.

Дедушка Велвел с чего-то грустно вздохнул, а эстафету подхватил Лёва.

– Что ты сделаешь, если вдруг узнаешь, что отец покинул тебя и не вернется?

– Знаешь, Лёва, наверное, поплачу.

– А если найдешь виновных в этом?

– Пойду в ПСС, а если будет нужно, то и к самому Адепту Илаю. Я занудам такого не прощу, это наш планетоид, на своей земле пусть что хотят, то и делают, а тут им не место, чтобы людей взрывать.

– Вот и иди к нему, Вилли, нечего по подполам отсиживаться, – радостно улыбнулся дедушка Велвел и мягко, но настойчиво вытолкал меня за дверь.

Вы что-нибудь поняли? И я нет. Загадочные люди эти евреи.

8

Адепт Илай жил, как и подобает человеку-легенде, в мраморном дворце в греческом стиле с золотым куполом. Я пару раз проезжал мимо, но никогда прежде не пытался попасть на прием к владыке нашей Теократии. Не по причине его недоступности, а просто за ненадобностью. Вход-то к нему всегда открыт для любого, главное соблюдать регламент.

Во дворец вела широченная лестница, на которой мониторились пошаговые правила аудиенции, всего пять штук: «Вход строго по одному», «На прием по изменению личного договора люди в нетрезвом виде не допускаются», «Вытирайте ноги», «Вопросы договоров модифицированных граждан не рассматриваются», «Подумай еще раз!». Сильно нервничая, я вытер ноги и вступил под литой золотой свод дворца-храма. Его преподобие, обложенный со всех сторон шелковыми подушками, лежал на троне размером с половину футбольного поля и храпел так, что висюльки на люстре качались. Рядом с необъятным телом Адепта по заключению договоров стоял очень прозаичный пакет с молоком и тарелка с печенюшками. Во всем этом чувствовалась какая-то издевка и над дворцом, и над посетителем.

Зазвонил колокольчик, и Адепт изволил открыть один глаз, рассматривая меня безо всякого интереса.

– Вопрошай, отрок. Ты по договору или по личному?

– По личному, Ваше Преподобие. Вчера во Фликс-Тауне баалиты похитили, а может быть, и убили моего отца, Гюнтера фон Бадендорфа.

Адепт Илай колыхнулся и открыл второй глаз.

– Так-таки похитили и убили?

– Да, Ваше Преподобие.

– Прямо во Фликс-тауне?

– Да, Ваше Преподобие, и дом взорвали.

– Гюнтера Бадендорфа?

– Да, Ваше Преподобие!

– Надо же, какой кошмар! – сказал Адепт Илай и закрыл оба глаза.

Подозрение, что надо мною издеваются, переросло в твердую уверенность. Я что-то такое слышал о не вполне адекватном поведении нашего владыки, но подробностей не помнил.

– Ваше преподобие, это же нарушение нашего суверенитета и неслыханное уголовное преступление!

– О, да-а… – кажется, Адепт собирался снова захрапеть.

– Ваше Преподобие, но вы ведь предпримете меры?

– Какие? – оба глаза снова открылись.

– По задержанию преступников…

– Я? Я договоры рассматриваю, а не жуликов ловлю. Я, между прочим, духовное лицо, а не участковый! Что, по-твоему, я должен предпринять?

– Пнуть ленивцев из ПСС, владыка. А если вам наплевать, благословите, я сам этими занудами займусь, – я что-то не на шутку разозлился на эту вредную массу.

Адепт Илай перестал готовиться ко сну и даже сел.

– Нет, не благословлю. Во-первых, ты не паладин, во-вторых – благословение тебе не требуется. Я вас, Бадендорфов, знаю. Вам хоть кол на голове теши, все равно все сделаете по-своему.

А ведь и точно: Адепт Илай, скорее всего, очень близко знал моего папэ.

– Тогда хоть расскажите мне о нем.

– Твой батя, мальчик, – законченный алкоголик, нахал, бабник и плут, каких мало. Так ему и передай!

– Вы не верите, что он умер?

– Уммер, Шуммер, да какая разница, лишь бы был здоров, – потерял интерес к беседе владыка и снова захрапел.

Я вернулся в квартирку дедушки Велвела в полном отчаянии. Лёва уже был дома, пил чай и с интересом наблюдал, как я мечусь по комнате, заламывая руки.

– Судя по твоей непревзойденной актерской игре, Адепт Илай ничего толкового не сказал?

– Жирный гад даже бровью не повел.

– Предсказуемо.

– С чего бы это?

– Адепт Илай всегда был жестким сторонником соблюдения гражданских прав и Конституции.

– Какое отношение мои гражданские права имеют к его отказу начать расследование дела государственной важности?

– Вилли. Мне кажется, что, погрузившись в пучины своего горя, ты совсем позабыл, что живешь в самом благополучном мире, где ничего не происходит просто так, кроме случайного секса.

– Тогда я совсем ничего не понимаю. Какая выгода Адепту Илаю мешать мне в поисках папэ?

– А он тебе мешает? – Ну… Пока нет.

– А кто мешает?

– Рано или поздно за меня возьмется ПСС. И существует мнение, что ровно в ту же минуту я окажусь в кабине шахтерского бота на Тиамате.

В комнату вошел дедушка Велвел, увидел, что мы беседуем по душам, и молча присел на уголок кровати.

– Голли, а кто тебе сказал, что ПСС ринется тебя ловить? И как ты себе объясняешь, почему они до сих пор не связали тебя джутовыми веревками по рукам и ногам?

– Так я прячусь, между прочим, здесь и сейчас!

– Где прячешься?

– У вас прячусь! – Я начал ненавидеть этот разговор уже в открытую.

– У нас? У недавно ставшего младшим инспектором ПСС Фляма и ответственного координатора ПСС по воспитательной работе Меламеда? Вилли, я тебе честно скажу: ты – гений, ПСС тебя тут точно никогда не найдет!

До меня долго не доходило. А когда дошло, то я даже не знал, бить ли Лёве морду или говорить спасибо.

– Вот ты сволочь, Лёва. То есть почти сутки ты сдерживал хохот и наблюдал, как я мучаюсь?

– Сдерживал. Пару раз выходил на улицу проржаться, конечно, но остальное время стоически терпел! – Лёва широко улыбнулся, вытащил на свет бутылку водки и два стакана. – Опять же, ты напоил меня, когда мне это было необходимо, надо же было тебе отплатить той же монетой.

9

Бутылка уже подходила к концу, дедушка Велвел успел сходить в соседнюю комнату помолиться, а мы все сидели.

Лёвочка давно перестал надо мною подтрунивать, а после третьего стакана уже говорил почти сам с собою, явно развивая давно засевшую и никак не поддающуюся извлечению мысль:

– Понимаешь, Вилли, прикол заключается в том, что когда-то Адепты, вроде Илая и твоего папэ, строили этот мир вовсе не для самих себя. Они строили его для таких, как ты. Строили мир, а построили почти рай, скажи им спасибо. Помнишь историю? Мир в панике, через восемьдесят лет прилетит астероид, траектория полета которого со снайперской точностью пересекается с орбитой Земли. Десятки проверок астрономических расчетов, сотни перепроверок. Отчаяние, восстания, голодные бунты на Земле. Мобилизация средств и людей. Километровые очереди из добровольцев в рекрутские пункты. А что в результате? Самая крупная афера за всю историю человечества, «Ультиматум» и независимость орбитальной Теократии. Ты в курсе, что твой папа – самый великий и ужасный врун в истории человечества?

– Илай мне на это намекал, но без точных масштабов коварства папэ.

– Гюнтер Бадендорф, да будет тебе известно…

– Гюнтер фон Бадендорф.

– Хорошо, Гюнтер фон Бадендорф. Хотя я не понимаю, почему ваша семья так цепляется за принадлежность к безземельному дворянству, которое потеряло смысл еще пятьсот лет назад.

– Оно дает нам ощущение собственной исключительности.

– О, у вас есть гораздо более веские поводы считать себя локомотивами прогресса. Вот тебе ярчайший пример. В середине двадцать первого века твой папэ однажды проснулся в плену навязчивой идеи, что все вокруг ему смертельно надоело, а изменить мир раз и навсегда можно, лишь выступив в роли Гамельнского крысолова. Он неожиданно посчитал людей в массе не способными воспитать сколько-нибудь плодотворное и образованное потомство, вследствие чего дети, глядя на родителей, будут и впредь усердно убивать любого, кто отличается от них самих, воровать у подобных себе и цепко держаться за пришедшие из каменного века инстинкты. Тогда страшно решительный Гюнтер фон Бадендорф для начала украл у людей родную планету, потом для верности украл их детей, а потом явно на всякий случай навсегда украл у них возможность называться людьми. Вот это, я понимаю, размах! Я даже не знаю, какой приставочки перед фамилией теперь он достоин.

– Лёва, что ты такое несешь?

– Правду-таки. Давай я расскажу тебе то, что ты мог бы узнать в любой энциклопедии, но не захотел. Хочешь маленькую операцию по вправлению мозга? – Лёву очень сильно понесло. – Больно не будет: евреи – отличные доктора. Или сделай приятно дедушке Велвелу и прочитай сам, гугль тебе в помощь. Обещаю, тебя ждет много сюрпризов. Приходи потом ко мне вечерком: подозреваю, что тебе снова очень захочется поговорить за стаканом.

– А у тебя самого вопросов не осталось, я смотрю.

– Почему же? Остались. И главный – почему в твоем присутствии я всегда так стремительно косею?

– Потому что пытаешься очень по-еврейски отмазаться от обязанности заниматься настоящим делом.

– Я так понимаю, что под «делом» ты подразумеваешь поиски своего папэ? Ну если он жив, то и сам объявится, а если мертв, то день-другой точно подождет, не так ли? Тем более что искать его должны паладины, и они уже ищут, поверь мне.

– Вот только найдут ли…

– С их-то опытом? Ни за что не найдут. Куда им до такого монстра.

И я позвонил Верещагиной. Мне нужно было вдохновение, а для начинающего авантюриста в природе нет ничего лучше для этого дела, чем длинные стройные женские ноги.

– Верещагина, шеметом ко мне, Пита оставь дома делать вид, что ты тоже там.

Ну как я мог упустить такой шанс?

Машка ужас как удивилась и без слов прискакала ко мне, даром что не в бигудях и халате. Она охала, ахала и даже потыкала для верности в меня пальцем, чтобы убедиться, что это я, а не голограмма. Но от меня разило водкой, поэтому никаких сомнений в моей подлинности не оставалось.

– Вилли, блин, ты хоть представляешь, как я переживала?

– Пока нет. Раздевайся, – я, увы, был уже конкретно не в себе.

– Щаз-з, – Маша понимающе улыбнулась и достала капсулу эника. – Ну-ка, открой пасть, маньячина, сейчас мы живенько приведем тебя в порядок…

Мой породистый клюв мгновенно сглотнул наживку, тестостерон отступил в рамки приличия, и мы начали работу, попутно выяснив много интереснейших фактов…

Первоначально левиафанизм был чем угодно, только не религией. Первые работы моего папэ были посвящены способам коммуницирования людей, к общению совсем не склонных. В их число входили химики, физики и астрофизики всех мастей. В 2015 году, когда левиафаниты уже вовсю пиарили свою движуху, папэ прописался в окружении стафов телескопа Хаббл, что наводило на ряд мыслей по поводу возникновения телеги о приближении мегаастероида. Тем более что органайзинг прибытия астероида L-496 делали его тогдашние закадыки Аллен и О’Киф, а последующие проверки данных проводили его же бывшая пассия и ейный напарник по работе и койке того же самого пола, но другого цвета кожи. Очень подозрительная картина получается, если учесть, что мой папэ был мастером спорта мирового класса по скоростному чпоку.

Далее по теме: на первых этапах создания экспериментальных станций самовыдвиженцами на работу в условиях невесомости из народа стали (кто бы вы думали?) все его бывшие коллеги по социальным тренингам в полном составе.

У меня сходу возник риторический вопрос: а был ли мальчик? В смысле – астероид. Сдается мне, что был, но исключительно в рапортах многочисленных поклонниц моего трудолюбивого предка. Ай да мой трахливый папэ! Верещагина, твой скромный минет за кафедрой реально теряется на фоне феерии его предыдущих оргий. Так что мне пришлось скрепя сердце согласиться, что Лёва имел все основания подозревать Гюнтера фон Бадендорфа в грязной игре.

И неожиданно я понял, что мне стало действительно интересно происходящее. Настолько, что я даже почти безболезненно игнорировал поведение Верещагиной, напропалую провоцирующую меня забавы ради и задирающую в самом выгодном свете то одну, то другую аппетитную часть своего невыносимо привлекательного тела, благо под эником (ура медикаментозному сужению сосудов!) секс практически немыслим. Но видеть их, эти части тела, по отдельности и все вместе взятые было удивительно приятно. И очень возбуждающе. Йес!

Это было именно то вдохновение, которое изредка удается слепить из эротических фантазий, пьяного угара и прихода на стимуляторах. Хотелось летать, писать стихи и танцевать. Если вы испытывали такое, то понимаете, что описывать данное состояние бесполезно. А если не испытывали – сочувствую: вы зря прожили свою жизнь. Я знал по именам все пять миллионов бабочек в своем животе, слышал, как бьется Машкино сердце, и был готов дарить любому существу во вселенной неиссякаемое тепло. Наверное, это было что-то вроде просветления от обратного, и я просто не имел никакого морального права не использовать его на полную катушку.

Временно прописанное в раю для неисправимых грешников тело Вилли фон Бадендорфа включило аналитическую программу и влило в нее на широком поиске все подтвержденные данные о папэ. Составило алгоритм правдоподобия, дополнило непроверенными фактами, предположениями и затребовало развернутый статистический отчет. Комп задумался, дрыгнул винтом, связался с сетью и выдал мне график хронологии всех известных телодвижений моего предка.